Там, где ты

      К тому времени, как кланы Лань и Не, объединившись, приступили к штурму заброшенного аэродрома, пожар, охвативший его территорию, уже бушевал вовсю. Скорее всего, именно стремительно распространившееся пламя стало причиной детонации старых полупустых резервуаров с авиационным топливом, а их в технических помещениях насчитывалось в общей сложности около полусотни.       Взрыв забрал множество жизней. Клан Вэнь потерял почти всех своих людей, находившихся в зоне поражения. Тех, кого не достала взрывная волна, ликвидировали силы организаций Не и Лань, заплатив за это также весьма высокую цену. Тело Сюэ Яна не нашли, впрочем, как и десятки других. В числе пропавших без вести значился и Вэнь Нин. В эпицентре взрыва, радиус которого был весьма значительным, останки людей в считаные секунды превратились в пыль. После работы пожарных и спасателей предстоял сбор генетического материала, но полноценно идентифицировать его было почти невозможно. Осложнялось дело и тем, что к вечеру по чадящим руинам ударил ливень. Испортившаяся погода продержалась несколько дней, поэтому, когда на место явились соответствующие специалисты, многие из них лишь сокрушённо разводили руками.       Ло Цинъян и её кузина, хотя и получили довольно серьёзные ранения, были вовремя эвакуированы прибывшими спасательными отрядами, однако их подруга погибла. Прошедший через жестокие побои Не Гуанмин до конца оставался верен долгу и положил все силы на то, чтобы помочь выбраться Не Хуайсану. Мужчина умер под завалами во время обрушения кровли здания, где удерживали пленников. О Не Хуайсане и выживших девушках позаботились люди Сичэня: в клинике клана Лань ребят за несколько дней поставили на ноги.       Реакция Вэнь Жоханя на утрату сыновей — наследников его преступной империи — была неожиданно сдержанной, что наверняка обещало коварную месть. По городу в последующие недели прокатилась волна насилия. Вспыхнули междоусобицы и стычки мелких и средних банд. Отвлёкшийся на это Совет кланов запоздало обнаружил, что на улицы хлынули партии наркотиков, весомо превосходящие прежние поставки. Вэнь Жохань начал открыто оказывать покровительство южным картелям, сколачивая вокруг себя собственную сеть лояльных ему мафиозных авторитетов.       Отношения клана Лань с кланом Вэнь продолжали накаляться. Вэнь Жохань обвинил Совет в подыгрывании его врагам и во всеуслышание объявил, что более не признаёт никакие его решения достойными внимания, добавив к этому, что сделает задачей своей жизни ликвидацию клана Лань. Такой поворот был ожидаем, так как ответственность за гибель сыновей он полностью возлагал на Нефритов, и, хотя прямой конфронтации между семьями не наблюдалось, закулисная война лишь набирала масштабы. Покушения на людей клана Лань участились и поражали изощрённостью. На фоне этого Лань Сичэнь предпринимал беспрецедентные меры по защите семьи и членов возглавляемой им организации.       Лань Чжань и Вэй Ин, будучи целью номер один для наёмников Вэнь Жоханя, находились под постоянным наблюдением. Впрочем, даже если бы охрана не требовалась, пара вряд ли смогла бы вести прежний образ жизни. По прошествии нескольких месяцев с момента вопиющего инцидента физическое состояние Вэй Ина можно было характеризовать как приемлемое, но психическое оставляло желать лучшего, что вынуждало продлевать его изоляцию от внешнего мира в специальном учреждении. Медики строили сдержанно-оптимистичные прогнозы относительно посттравматического синдрома Вэй Ина, но Лань Чжаня охватывало отчаяние, когда, навещая его, он наталкивался на затравленный и потухший взгляд незнакомца.       Одолеваемый кошмарами, Вэй Ин, обливаясь потом, по нескольку раз за ночь просыпался с криками, впадал в психоз при виде брата и сестры Цзян, отказывался от еды, не шёл на контакт с врачами, только Лань Чжаню с переменным успехом удавалось вытянуть из него две-три фразы за день, но и те, как правило, сводились к требованию оставить его в покое и уйти. Помимо депрессии, Вэй Ина мучили фантомные боли, объективных причин которым не имелось. Стандартная схема лечения страдающих посттравматическими стрессовыми расстройствами ему не подходила из-за особенностей организма. Попытки занимавшегося Вэй Ином доктора подобрать соответствующие его симптомам медикаменты неизменно наталкивались на сильнейшие аллергические реакции, и, когда результаты кардиограммы стали фиксировать нарушения в работе сердца, решено было свести лечение к наблюдению и психотерапии. Вэй Ина поместили в одиночную палату, ограничив его общение с персонами, вызывающими особенно острые реакции психики, и лишив доступа к предметам и веществам, которыми он мог навредить себе.

***

      Прильнув спиной к прохладной стене, Вэй Ин устроился на полу под подоконником, отвернувшись от красивого вида сада за окном и уставившись на белую стену, по которой с рассветом принимались ползать тени. Полупустая, лишённая уюта комната дышала больничным порядком и витающей в воздухе безнадёжностью. На окнах отсутствовали решётки, но снабжённые сверхчувствительными датчиками стёкла их заменяли — стоило приложить малейшее усилие, пытаясь открыть, и в комнату тотчас врывались несколько крепких парней охраны.       Вэй Ин не пытался. Он кристально ясно сознавал: ему лучше оставаться взаперти навсегда — так спокойнее и безопаснее для всех, ведь от него одни беды. Цзян Фэнмянь, Юй Цзыюань, Вэнь Нин, Не Гуанмин, подруга Мянь-Мянь и сотни других людей, имён которых Вэй Ин даже не знал, угодили в мясорубку, запущенную из-за его непростительной оплошности. Он чувствовал себя отмеченным роковым проклятием. Ныне представлялось, гибель родителей в его ранней юности была лишь вступлением к тому ужасу, что тянулся за ним подобно шлейфу до настоящего момента.       После того как старших Цзянов забрали, в жизни Вэй Ина почти не было по-настоящему спокойных периодов, когда бы его не преследовали, не мучили, когда бы ему не приходилось наступать себе на горло или вкалывать до седьмого пота, чтобы заработать на существование. А если и случалось внезапное затишье, то обязательно перед бурей. Ночь на заброшенном аэродроме без прикрас показала, насколько эфемерны и ничтожны его силы в сравнении с мощью целой организации. Вэнь Жохань был готов стереть в порошок Лань Чжаня и весь его клан всего за один удар по роже его сынка. Чего же ждать теперь, когда этот самый сынок и его старший брат сыграли в ящик?       Вэй Ин не мог думать об этом без содрогания и агонии. Слова, прямолинейно брошенные ему в лоб Сюэ Яном, когда им на пятки наступали люди Вэнь, глубоко засели в мозгу. Киллер трезво рассудил, что, оставаясь с Лань Чжанем, Вэй Ин и его рано или поздно столкнёт в могилу, пусть и неумышленно. Днём и ночью Вэй Ин чувствовал непроходящую боль, словно кто-то без анестезии ковырялся скальпелем у него под кожей, отделяя пласты плоти от костей. Он всё ещё явственно слышал треск своих ломающихся под ботинками Вэнь Чао рёбер и запах собственного горелого мяса, прилипшего к раскалённому металлическому солнцу, оставившему неизгладимое напоминание на его груди о ночи в аду. Шрам вышел на удивление красивый — алый как породившее его пламя и рельефный как оттиск языческой печати. Всё уродство скрывалось под ним — глубоко в самом Вэй Ине, безжалостно и непрерывно терзаемом демонами страха, тревоги и стыда.       Нервно дёрнув головой, Вэй Ин безотчётно вскинул взгляд на взирающую на него с потолка неброскую камеру. Кто-то постоянно наблюдал за ним. На ночь освещение в комнате лишь приглушали, но никогда не выключали полностью. Уединиться обитателям клиники дозволялось только в душевой и туалете, и то ненадолго — задержавшись на минуту сверх положенного, следовало ожидать, что в дверь постучат, и если не последует немедленного ответа, ворвётся санитар.       Всего этого, вероятно, можно было избежать, но Вэй Ин сам себя подвёл. После того как Мэн Яо получил сведения, подтверждающие гибель четы Цзян, он передал эту информацию Лань Сичэню и ожидаемо выразил соболезнования напрямую Вэй Ину. Мэн Яо никак не мог предугадать, что последний после его ухода вдруг утратит адекватность и совершит довольно глупую попытку свести счёты с жизнью. На тот момент Вэй Ин всё ещё находился в клинике Лань, потому свободно передвигался по её периметру. По-видимому, в душе он уповал, что Сюэ Ян ошибся относительно судьбы Цзянов, а когда надежда полностью исчерпала себя, не справился с грузом ответственности.       То был редкий случай, когда почти живший с Вэй Ином в палате Лань Чжань отлучился по просьбе дяди — окошко в полчаса. Вэй Ин и сам не помнил, как с отрубившимся мозгом набрёл на процедурный кабинет и каких впопыхах наглотался колёс. Делать подобное в учреждении, где на десять ярдов три доктора, — обречено на неудачу. Ему промыли желудок ещё до того, как он сам осознал, что отмочил, а через два дня перевезли в совсем другое место.       Вэй Ин не без раскаянья вспомнил, как после его выходки, не утихая, запойно рыдала Цзян Яньли, как растерянно обнимал её Лань Сичэнь и каким сломленным выглядел Лань Чжань, отказывающийся покидать палату даже на миг, решив дежурить возле постели своего парня круглосуточно. Психиатр, под кураторство которого передали Вэй Ина, идею с проживанием возле его пациента ещё одного крайне чувствительного молодого человека категорически не поддержал. Частная психиатрическая клиника придерживалась строгих правил и даже с оглядкой на статус семьи Лань не могла идти на поводу у влюблённого юноши. Лань Чжань долго бушевал, но в конце концов подчинился. Он приходил ежедневно, едва светало, и уходил с последними посетителями, но ночи теперь Вэй Ин коротал в одиночестве.       Судя по всему, до Лань Чжаня не сразу дошёл весь ужас случившегося. Он не хотел принимать факт, что Вэй Ин осознанно совершил попытку суицида. Ему было проще думать, что ситуация с таблетками в действительности была спровоцирована стечением неблагоприятных обстоятельств — стресс на фоне полученных Вэй Ином травм наложился на тяжесть утраты приёмных родителей и вылился в нездоровый порыв. Лань Чжань ещё какое-то время старался говорить с ним как прежде, делал попытки прикоснуться, но неизменно наталкивался на безответность и постепенно прекратил. Каждое утро он тихо, подобно призраку, вплывал в палату и усаживался напротив Вэй Ина — чаще всего в ту же позу и так же на пол у стены, проводя с ним в гнетущем молчании долгие часы.       Видя, как Вэй Ин скатывается в бездну, Лань Чжань, не в силах помешать этому, добровольно скатывался в неё следом. Его тело исхудало до того, что даже широкая одежда уже не могла скрыть удручающих перемен. Вместо былой вгоняющей в благоговение красоты в глаза бросались впалые щёки, болезненно поблёкшая кожа и ненормально тонкие кисти.       — Не приходи больше, — немея сердцем, повторял Вэй Ин в конце каждого дня, но Лань Чжань не слушал.       — Не надейся даже.       — У нас нет будущего, не теряй со мной время.       — Хватит нести херню. Лучше сосредоточься на выздоровлении.       — Я не болен.       — Тогда не поступай так со мной.       — Тебе придётся смириться. Моя жизнь теперь будет именно такой.       — Наша жизнь.       — Нет никакой нашей жизни, Лань Чжань.       — Не говори так.       — Встреча на мосту была ошибкой. Твоя попытка помочь мне была ошибкой. Я ошибка, которую ты не можешь исправить. Мне нечего тебе дать, кроме боли.       — Даже если только боль, я согласен.       — Это не вопрос выбора. Уходи.       — Нет.       — В конце концов тебе придётся уступить.       — Ты меня плохо знаешь. Я не сдаюсь.       — Сдашься, когда поймёшь, что бороться не за что.       Самой жуткой частью нынешнего бытия Вэй Ина стал приём пищи. Так как он часто отказывался есть самостоятельно и не позволял медработникам себя кормить, нарастающее истощение влекло голодные обмороки, и его подключали к аппаратам. Он словно во сне наблюдал за тем, как его обездвиживают и помещают в паутину датчиков. Силиконовая трубка, пропускающая жидкую пищу, проникала в глотку через одну из ноздрей и опускалась вниз по всей длине пищевода. Она вызывала страшный дискомфорт, а при движении порождала сильную боль, но только так врачам удавалось продлевать жизнь Вэй Ина, которую он, казалось, решительно намеревался оборвать.       Когда его возвращали в палату, Лань Чжань покидал свой угол, вставал на колени у его постели и замирал так на долгие минуты, закрыв ладонями лицо.       — Пожалуйста, ты должен есть, — умолял он слабым, будто не принадлежащим ему голосом.       — Себе это скажи, — сухими как наждак губами хрипло проговаривал Вэй Ин.       Отчаяние разрасталось и усиливалось, боль душила и изматывала. Стало невозможно закрываться от мысли, что вместо того, чтобы отпустить Лань Чжаня, насильно вытолкнув из затягивающего его самого болота, он мучит его почти также сильно, как мучится сам.       — Оставь меня, скройся с глаз и не возвращайся, — стало их каждодневной мантрой.       — Этого не будет, Вэй Ин. Пока дышу, я там, где ты. Я с тобой.       — Проваливай.       — Никогда.       — Проваливай.       — Не трать силы.       — Проваливай.       Несмотря на пассивную агрессию Вэй Ина, Лань Чжань продолжал приходить и оставался с ним до момента, пока медсестра не давала понять, что часы приёма подошли к концу. Когда наступала ночь и высокая фигура юноши с прозрачными как горный источник глазами нехотя растворялась за дверью, Вэй Ин наконец давал себе волю: глаза жгло солью, из груди вырывались жуткие завывания, сотрясающие его иссохшее тело как шторм обречённую на крушение лодку. Ему не могли вколоть успокоительное, как другим пациентам, поэтому, измотав себя до предела, он просто терял сознание.

***

      Одним утром Лань Чжань вдруг не пришёл. Впервые за многие недели Вэй Ин просидел в одиночестве до завтрака. Сражаясь с протестом отвыкшего от нормальной пищи организма, он, морщась, проглотил жидкий йогурт, только бы дольше избегать подключения к искусственной кормёжке, и снова уселся на привычном месте под подоконником. Вэй Ин не мог осмыслить, что чувствовал, глядя на пустующее пространство у противоположной стены, где все предыдущие дни рядом с ним в этой палате находился Лань Чжань.       Вэй Ин десятки раз требовал от него не приходить, и теперь это случилось, тогда почему так тяжело в груди и не хватает кислорода лёгким? Разве внутри не должно воцариться удовлетворение или хотя бы облегчение? Сердце изнывало по Лань Чжаню, хотя не прошло и пары дней в разлуке. Вэй Ин казался себе жалким и нелепым. Скулы щекотали слёзы, самопроизвольно вытекающие из уголков глаз. Следовало отпустить Лань Чжаня давно. Нет. Следовало никогда его к себе не подпускать! Им нельзя было сближаться. Тогда, в «Эйвис», Вэй Ин поддался иллюзиям и пустил всё на самотёк. К чему это привело? Цзяны и прочие неповинные в его бедах люди лишились жизни.       Вэй Ин корил себя за множество вещей, но больше прочего — за почти детскую наивность и такую же беспомощность, не позволившую спасти супругов, давших ему приют и кров. Теперь ему только и оставалось, что оттолкнуть Лань Чжаня, Цзян Яньли и Цзян Чэна. Он по-прежнему не был способен их защитить, но верил, что убережёт от худшего, оставаясь на расстоянии.       В последний визит навещавший его Лань Сичэнь сказал, что, несмотря на изменившиеся обстоятельства, намерен взять Цзян Яньли в жёны. Новость ещё больше убедила Вэй Ина, что ему необходимо держаться подальше от клана Лань, частью которого вскоре станет сводная сестра. Благодаря её браку с Сичэнем малыш а-Чэн будет расти в достатке, получать необходимое лечение и хорошее образование. Он и Яньли обретут новый дом и любящую семью. Вэй Ин не сомневался, Лани дадут им то, чего никогда не даст он.       Сердце сорвалось и неистово стучало, обзор размывали слёзы. Стойкость, на которую Вэй Ин опирался в самые тёмные времена жизни, дала крен. Вспомнив о направленной на него камере, он больно прикусил нижнюю губу и пониже опустил голову, усилием воли пресекая зарождающиеся в груди рыдания. Зачем он остаётся в этих стенах, почему не сбежит, освободив Лань Чжаня и Цзян Яньли от нужды волноваться о нём? Он слишком слаб или есть другая причина?       Вэй Ин зажмурился, стараясь отогнать мысли от образа Лань Чжаня. Он не заслуживал его. Он никого не заслуживал. Память рухнула в те немногие, зыбкие воспоминания, что остались у него о нежных глазах матери, о бархатном смехе отца, об их тёплых объятиях. Вэй Ин всей душой желал, чтобы, когда его сердце наконец завершит свой ход, эти картины стали для него последними. Вероятно, он загнал себя в полубредовое состояние, потому что, когда совсем рядом прозвучал голос Лань Цижэня, его с содроганием выбросило из грёз.       Вэй Ин дёрнулся так сильно, что ударился лопатками о стену и, будто в попытке блокировать нападение, весь напрягся. Лань Цижэнь, по обыкновению облачённый в строгий, идеально сидящий по фигуре костюм цвета светлого пепла, возвышался перед ним с сомкнутыми за спиной руками и смотрел так, как если бы пытался разглядеть что-то скрытое от глаз, хоронящееся глубоко под кожей парня перед ним.       Последний раз Вэй Ин виделся с Лань Цижэнем в клинике клана. Что заставило мужчину посетить его здесь, сложно было даже представить. Вэй Ин не знал, как реагировать. Постепенно он начал догадываться, что визит как-то связан с отсутствием Лань Чжаня. Словно прочтя его мысли, Лань Цижэнь бросил на него взгляд, каким обычно смотрят на опасного ядовитого гада, незаметно заползшего в дом и свернувшегося кольцом под диваном, а затем устало вздохнул и отвернулся к окну.       — Ванцзи не пришёл, потому что не смог, — его голос был как обычно строг и суров, но всё равно выдавал скрытую за непроницаемой стеной надменности бурю чувств.       Желудок Вэй Ина скрутило в узел от страха.       — Что значит «не смог»? — не выдержал он.       — То и значит, — сухо произнёс Лань Цижэнь. — Не делай вид, что не заметил, в каком раздрае он пребывал последнее время.       У Вэй Ина не было сил возражать, спорить, что-то доказывать. Ему было всё равно, какого о нём мнения Лань Цижэнь, но мысль, что Лань Чжань, как зеркало, разрушался с ним заодно, сводила на нет усилия отстраниться от него.       — Насколько всё серьёзно?       Лань Цижэнь цеплялся за невозмутимость, но по его лицу против воли пробежала судорога.       — В результате стычки два месяца назад Лань Чжань получил черепно-мозговую травму. Вместо положенного лечения он закидывался допингом и носился к тебе. Вчера вечером у него начались проблемы с дыханием. Врачам удалось взять ситуацию под контроль, но какое-то время он будет прикован к постели. Достаточно серьёзно для тебя?       — Я не знал, что он плохо себя чувствовал, — превозмогая ком в горле, признался Вэй Ин, понимая, насколько нелепо это звучит.       Кто, глядя на день ото дня меркнущего и пугающе исхудавшего Лань Чжаня, не заподозрил бы, что с ним что-то не так? Только непроходимый эгоист или полный идиот!       — Я никогда не хотел ему вредить, — провалившись в полынью безысходности, с горечью пробормотал Вэй Ин.       — Тогда, может, ответишь, как долго ещё ты намерен издеваться над ним? — с кипящим за маской холода гневом цедил Лань Цижэнь. — Из-за тебя он лишал себя еды, сна, отдыха — и слёг. За что ты его наказываешь? За что наказываешь мою семью?       Последнюю фразу Лань Цижэнь отчеканил с откровенным возмущением и болью. Вэй Ин стиснул зубы, пытаясь сдержать озноб. Практически все волосы на его теле встали дыбом. Он вовсе не этого добивался, когда гнал Лань Чжаня, и тем более не намеревался отправлять его на больничную койку.       Лань Цижэнь спешил выплеснуть негодование и продолжал:       — Ванцзи не задумываясь рискнул всем, чтобы дать покровительство тебе и твоим близким, и ни секунды не колебался, прежде чем совершенно один, ослушавшись меня и Сичэня, отправился за тобой, когда ты оказался в заложниках у Вэнь Чао. Не его вина, что клан Вэнь убил твоих приёмных родителей раньше, чем он отстоял их свободу на турнире, но ты ведёшь себя так, словно твоя жизнь с их уходом кончена и он причина этого.       — Я ни в чём его не обвиняю, — глухо выдавил Вэй Ин, ощущая, как нарастает дрожь в теле и потеют ладони. — Напротив, хочу уберечь его от самого себя, поэтому просил больше не приходить.       Глаза Лань Цижэня распахнулись в недоумении.       — Каким образом твоя уязвимость и беспомощность побудят его разорвать ваши отношения? Если правда хочешь ему блага, то либо сгинь с его глаз раз и навсегда, либо найди в себе силы вернуться к нормальной жизни, иначе к тем, кого больше нет, прибавится имя Ванцзи.       Выпалив это, Лань Цижэнь будто испытал панику. Во взгляде проступило непереносимое для него бессилие. Не проронив больше ни фразы, он резко направился прочь. Вэй Ина трясло и мотало, очередной нервный срыв не заставил себя долго ждать. В комнату в следующую минуту влетела медсестра. Кажется, она что-то говорила, пыталась уложить Вэй Ина в постель, чем-то напоить. Он почти ничего не слышал и не видел. Сознание окунулось в мир его ночных кошмаров, вытесняющих реальность. Глаза по привычке искали Лань Чжаня, а слова его дяди эхом отдавались в гаснувших мыслях — сгинь, сгинь, сгинь.