Туман над озером

Наверное, Малфой обучался напряженному молчанию, иначе объяснить, как это получается у него так красиво и громко, Гермиона не может. Он подает ей руку, отбрасывает носком туфли корягу с ее пути, но не произносит ни слова. Они ступают на берег острова вместе, точно как в тот день, когда все началось. Она смотрит ему в спину прожигающим взглядом, точно как в тот день, а он не оборачивается. Точно как в тот день. Гермиона проверяет медальон на груди и собирает волосы в хвост: так удобнее. Понимает, что от волнения все внутри трепещет, и вина в этом не только нависающей опасности, но и близости Малфоя. Молчание выматывает, тревога становится вязкой, стоит в горле комом, не пускает в голову ни одной успокаивающей мысли, и Гермиона решается заговорить. — Анабель было важно услышать то, что ты сказал, — она смотрит под ноги и не пытается его догнать. — Я не думала, что ты выучил имена ее предков. Это было… — Гермиона пытается подобрать слово, которое не будет звучать слишком лестно, — неожиданно. Малфой поворачивает голову, смотрит на нее через плечо и отворачивается. — Я сказал правду: Буххардов сложно заменить. А имена… — слышно, как он ухмыляется. — Пока ты не появилась, — растягивает гласные в своей привычной манере, — здесь было довольно скучно. И книг в моей спальне немного. Одна из них — семейная книга Буххардов. — Малфой останавливается, Гермиона равняется с ним спустя секунду. — Я их не учил, у меня всего лишь хорошая память. Они стоят друг напротив друга на расстоянии вытянутой руки. Ветер треплет кроны деревьев над их головами и наполняет лес шепотом, а может, этот шепот принадлежит кому-то еще. — Почему всегда, когда я хочу поверить в то, что ты лучше, чем ты есть, ты меня одергиваешь? — она прищуривается. Малфой смотрит прямо, толкает языком щеку, под его взглядом неуютно. Опустить глаза кажется спасением. — Потому что не нужно в это верить. Не обманывайся. Под ногой коряга. На нее Гермиона и наступает. Коряга прочная, еще не совсем сухая — под ботинком не ломается. Стоять рядом с Малфоем сложно. Он дышит, и она слышит. Он раздражающе близко, и хочется дотронуться. И хочется смотреть. — Мне кажется, что-то здесь изменилось, — голос Малфоя напряженный. — Воздух вибрирует, плавится как на жаре. Может, дух чувствует, что мы принесли ему подарок? — он поджимает губы, отчего призванная быть ироничной улыбка кажется вымученной. — Когда возвращаешь то, что украл, это не подарок. Но не признать, что Малфой прав, Гермиона не может. Ее отвлекали собственные эмоции, но теперь, когда Малфой обратил внимание на вибрацию, она не может ее не заметить. Все вокруг дрожит в предвкушении. Только непонятно чего. Стоит надеяться, что возвращения камней в кладку колодца. Гермиона прикрывает глаза и прислушивается к себе. Ей хватает трех секунд, чтобы понять: они оба правы. Все вокруг трепещет и волнуется. Теперь и у нее внутри. Есть ли в этом угроза, Гермиона не знает, но опасности не чувствует. По крайней мере пока. Она погружается в это чувство, сливается с ним, позволяет принять себя, и понимает, что это навык. Если однажды научиться чувствовать остров, то потом это будет получаться всегда. Вряд ли это поможет спастись от духа, но это поможет понять его настроение. Она должна научить этому Анабель. Резкий толчок выдергивает ее из забытья. Гермиона распахивает глаза и видит перед собой Малфоя. Он сжал ее плечи почти до боли, вцепился железной хваткой и не отпускает, хотя глаза ее уже открыты. — Что ты делаешь? — его взгляд встревоженно скользит по ее лицу. — Что. Ты. Делаешь? — он шипит, как всегда, когда зол. — Я чувствую остров. Он открывает рот, но шевелит губами бесшумно, закрывает глаза и медленно выдыхает. Потом также медленно втягивает носом воздух и почти спокойно произносит: — Если ты играешь в ведьму острова, то помешать тебе я не могу, но перекинуть обратно к дому могу легко. Я не знаю, от чего должен тебя защищать, и это бесит. Он нервным движением поправляет на ее груди медальон, дергает, будто проверяя прочность цепочки, едва касается кожи, и все тело замирает. Это раздражает сильнее всего. — У тебя есть универсальное средство защиты. — Гермиона не должна этого говорить, но прямо здесь и сейчас очень хочет. Это он все начал, это он привязал к себе, а потом отрезал веревку. Это из-за него она снова в свободном падении. Из-за себя тоже. Но это другое. — Можно просто оставить на мне след, защитить от духа. — Голос ее срывается. Заплакать нельзя. Гермиона рвано вдыхает. — Паршивая вышла шутка. Малфой смотрит на нее долгим тяжелым взглядом. Ему не смешно. А потом наклоняется почти к самому ее уху и произносит: — Ты пропахла мной, Грейнджер. — Его шепот обжигает. — С головы до ног. Снаружи и изнутри. — Привычный смешок. — Любой дух это заметит.

***

Теперь каждый шаг ей дается легче, чем предыдущий. Будто после единения с островом она стала сильнее и увереннее. Ноги несут Гермиону вперед, и в какой-то момент она опережает Малфоя. Ловит себя на этом и решает не оборачиваться. Он знает этот остров лучше нее — не потеряется. За себя Гермиона почему-то совсем не беспокоится. Она настолько уверена в том, что дух ее не тронет, что даже хочет сорвать ненужный медальон, но потом понимает, что это граничит с безрассудством. Все внутри нее переменилось слишком быстро, и колотящееся в груди сердце не успело привыкнуть. Малфой не отстает, не говорит ей ни слова, идет шаг в шаг, но она слышит его напряженное дыхание и знает, что ему не нравится ее чрезмерная самостоятельность. В первый и последний раз, когда они были здесь вдвоем, когда она оглядывалась каждую минуту, их рукава почти соприкасались. Многое с того дня изменилось. Поляна с колодцем залита солнцем, и сам колодец в этих лучах будто сияет. Его белоснежные камни отражают свет, загораются и ослепляют. Или же ей так кажется. Малфой не тратит время на слова, достает из кармана сверток и начинает вставлять камни в кладку. Помощи у Гермионы он не просит. Простое заклинание помогает ему скопировать раствор кладки и закрепить камни прочно. Бытовая магия. Видимо, ничего против нее дух не имеет. Стоять, смотреть на Малфоя и знать, что скоро все закончится, и между ними тоже, — тошно. Молчать, ждать, не рискнуть сказать о своих чувствах — Гермиона кажется жалкой самой себе. Она отворачивается и отходит на пару шагов от колодца. Утыкается глазами в дерево. Огромное, раскидистое, с глубокой расщелиной в стволе. В эту расщелину при желании может поместиться сама Гермиона. От этой странной мысли по спине бегут мурашки, но безумной она не кажется. Тьма в расщелине манит, а не пугает, она выглядит как покой, как глоток воды в знойный день, как тень на изнуряющем солнцепеке. Ноги сами шагают вперед, пахнет мхом и землей, над головой шумят кроны, снова шепчут что-то теперь уже ласково, Гермиона наконец вдыхает полной грудью и замирает. Ее оглушает тишина. Ни звука, ни шороха, ни шепота. В миг, в секунду. Воздух все еще в легких, и выдохнуть страшно. В один миг она превращается в статую, ноги наливаются свинцом, руки повисают плетьми. А потом все вокруг погружается в туман. Вязкий, густой, молочно-белый, он возник разом и сразу всюду, он не позволил ей успеть понять, он не позволяет ей теперь. Ни двигаться, ни мыслить, ни видеть. По спине стекает капля пота, тело пробивает дрожь. Ее знобит в лихорадке, зубы отбивают дробь, голова начинает кружиться, и упасть без сознания кажется спасением. Малфой должен быть где-то рядом, она отошла от колодца не больше, чем на десяток шагов. Страшная мысль, что его уже нет совсем, бьется в сознании, но Гермиона хватает ее за скользкий хвост и запихивает глубоко в никуда, туда, откуда самой мысли не выбраться. Всматриваться в белую взвесь воды в воздухе бесполезно. Можно полагаться только на слух. Снова. Как тогда, когда Малфой затолкал ее в дом в первые дни у озера, и допрашивал в темном коридоре. Стволы деревьев скрипят, крона шелестит, только уже не ласково. А потом Гермиона понимает, что все меняется. Вокруг нее появляется кто-то или что-то, что заполняет собой все вокруг. Что-то невидимое, но огромное, что-то плотное настолько, что от него отражается звук. Как когда идешь в темноте и понимаешь, что стена где-то близко. Ей должно быть страшно, ей стоит дрожать сильнее, чем еще минуту назад, но Гермиона вдруг понимает, что вместо страха в ней поселяется покой. И эйфория. Империус — проносится в голове в ту же секунду, и она уже ждет, когда ее руки и ноги начнут выполнять чужие приказы, но этого не случается. Ее неподвижное тело успокаивается, и только что-то глубоко внутри трепещет. А потом она слышит голоса. Сначала тихие, едва заметные, шуршание, а не голос, но спустя мгновения они становятся громче. Они шепчут, они взволнованы, они трепещут ничуть не меньше, чем она. Они не вокруг, они в ее голове. Гермиона выхватывает слова из шелеста звуков, пытается разобрать, напрягается, злится, дышит часто и почти отчаивается. Чем больше сопротивляется шуму, тем гуще становится гомон. И тут она понимает. Ей нужно перестать сопротивляться. Страх бежит холодной волной по спине от самого затылка до стоп, обнимает ее, забирается в легкие. Страх — это ее мысли, слишком шумные, чтобы услышать хоть что-то еще, слишком разумные, чтобы слиться с магией вокруг. Мысли кричат ей бежать, но голоса внутри держат, и в какой-то момент они становятся сильнее. Так легко захватывают власть ее разума, что Гермиона теперь не уверена, что сможет вернуть все обратно. Но ужаснуться этому не успевает, потому что слышит теперь чисто, ясно, у самого уха, хотя будто внутри. Нечто приглашает ее остаться. Сила, которой Гермиона никогда не смогла бы управлять, не смогла бы даже помыслить, чтобы сражаться, просит ее, предлагает выбор, настаивает совсем немного и отступает. Пробует снова, окружает, встает за спину, а потом лицом к лицу. Сила неоднородна, она — мозаика, в ней сотни сил, и Гермиона начинает понимать каких, она начинает понимать, чего от нее хотят. Магия. Вот то, чего сила жаждет. Ее, Гермионы, магия. И сила не требует, она упрашивает, она ждет. Их диалог запутанный, бессловесный, эмоциональный, но не враждебный. И не страшно, не тревожно, но важно. Потому что магия Гермионы в этой силе уже есть. Это осознание приходит не постепенно, а сразу. Она не сходит в воду с берега — ее столкнули с моста. Это не предположение, это явь. Она хочет узнать больше и слушает, внимает, поглощает. Там, в этом водовороте магии, ее ждут, как, может, никто никогда не ждал. Слеза стекает по щеке. Ей стоит начать сопротивляться, иначе приглашение она примет. Эта магия — как вечный свет, как тепло и счастье, как источник самого прекрасного, раствориться в ней — стать частью. Тоже прекрасным, и светлым, и чистым. Ее обнимают крепкие руки. Не отчаянно — мягко. Почти нежно, почти с любовью. Обнимают и прижимают спиной к груди. И свет не уходит. И тепло, и любовь. Только теперь она другая. Горячее дыхание обжигает щеку, губы касаются уха. — Если ты меня слышишь, кивни. — Страх в его голосе впервые такой пронзительно сильный. Гермиона кивает. Не один раз, а несколько. Коротко, часто. — Я рядом, он не тронет. Ты не ранена? — говорит торопливо, но так осторожно, будто боится навредить ей словами, будто она ребенок, а не Грейнджер, будто она хрупкая. Гермиона мотает головой, прижимается к нему сама, цепляется за руки, кольцом обхватывающие ее поперек груди, сглатывает, шевелит губами, но тело сковано. Она все еще там, она все еще внутри себя, она все еще дрожит, но понимает, что все заканчивается. Ее связь с силой ослабевает в ту секунду, как Гермионы касается Малфой. Сила подчиняется, признает хозяина, отступает. Рычит, словно у нее отобрали что-то важное, но оскалиться не смеет. Его руки такие сильные, такие крепкие, такие близкие. Туман не успевает уйти, а Малфой разворачивает Гермиону к себе лицом, обхватывает одной рукой спину, другой — затылок. Гермиона прячется в изгибе его шеи, словно щенок. От всего мира и от себя. Кожа его пахнет им. Это успокаивает и делает счастливой. — Испугалась? — таким ласковым он с ней не был никогда. Гермиона мотает головой, бурчит под нос: — Ты испугался? — Да. Она забирается руками под полы его расстегнутого пиджака, прижимается животом к животу, грудью к груди. Он обнимает ее и утыкается носом в макушку. Гермиона слышит, как часто бьется его сердце, и этот звук сейчас самый главный для нее. Он звучит как сила, как магия, как природа, как любовь. Ей страшно думать об этом, страшно даже увидеть очертания этой мысли, допустить ее, признать. Все ее чувства обнажены, она не способна мыслить ясно. — Грейнджер, — произносит Малфой хрипло, — я так испугался, как…. — Он неуверенно прочищает горло. — Я не могу тебя потерять.

***

Малфой уснул, пока она перебирала его волосы, гладила по спине и целовала в висок. Внутри поселился такой покой и робкое счастье, что Гермиона боится дышать. Они сказали друг другу главное. Не прямо, но понятно, потому что уснуть в постели вместе намного проще, чем проснуться. А они готовы были проснуться. И этим утром, и следующим. Гермиона тянется к палочке, лежащей на тумбочке у кровати, вытягивает руку, направляет палочку на книгу на столе и произносит: «Локомотор». Книга сдвигается на пару дюймов. Гермиона повторяет заклинание. Результат тот же. Она откидывает голову на подушку и вздыхает. Ей не страшно. Пару часов назад книга не двигалась совсем. Гермиона выскальзывает из объятий Малфоя, смотрит на него еще секунду, позволяет сердцу сладко сжаться и неслышно выходит из спальни. Она спускается по ступеням, стараясь не скрипнуть, не разбудить, и не удивляется, когда видит, что за столом уже кто-то сидит. Гермиона на это рассчитывала. Анабель сидит к лестнице спиной, но оборачивается, смотрит на Гермиону прямо, потом встает и подходит к чайнику. Молча наливает в чашку чай, берет корзинку с печеньем и ставит на стол. — Для кофе час поздний, — ровно произносит она, возвращаясь на свое место. — Или вам сварить? — Не стоит, — Гермиона отодвигает стул и садится рядом. Внутри нее кипит ярость, которую Гермиона тщательно скрывает. Превращать все в скандал глупо и грубо, но правду знать она желает. Кухню освещает только лампа над столом, и тени ложатся на лицо Анабель причудливо. Теперь Гермионе она кажется другой. Раньше она не замечала эту твердость во взгляде, этих сжатых почти в одну нить губ. Они смотрят друг на друга долго, и Анабель отводит глаза первой. — Магия вернется, — произносит она спокойно. — Вы же не потеряли ее полностью. Только поделились немного. Анабель не оправдывается. В ее голосе — ни капли извинений, ни капли сожалений. Гермиона улыбается невесело. Хорошо, что не зло. — Было бы лучше, если бы ты предупредила об этом до того, как приглашала меня поплавать в озере, — Гермиона берет в руки чашку. — Я не хотела плохого. Вы сильная, и магии у вас много. Нужно было принимать решение, и я его приняла. — Она порывисто смахивает прядь волос со лба. — Только так вы могли почувствовать его, понять. Только если стать его частью. — Почему ты сама этого не сделала? — Потому что я пробовала. — Она берет из вазы печенье. — И я не понимала. Я не умею его слышать. А у вас с первого раза получилось. Может, — протягивает она, — потому что вы связаны с мистером Малфоем больше… — поджимает губы, — намного больше, чем я. А может, потому что вы просто талантливее. — Анабель пережевывает печенье медленно, не торопится, и Гермиона ее не торопит тоже. — И умнее. — Добавляет после паузы. Они снова молчат. И та тихая ярость, которая кипела в Гермионе, когда она только села за стол, вдруг начинает гаснуть. — Я ни о чем не жалею. — Анабель смотрит Гермионе прямо в глаза. — В то утро я у вас ничего не забирала. Вы отдали магию добровольно, когда вернулись. Когда почувствовали, смогли увидеть. Это была ваша плата. Иначе никак, — она с улыбкой качает головой. — Я же все вам тогда сказала, но вы не слушали. И про то, что озеро магию забирает, и про то, что у бабушки ее было достаточно, значит, не забирает полностью. Вы меня не поняли, но ваша магия поняла. Чай крепкий и горячий. Обжигает язык. — Я должна была знать, чтобы понимать как действовать. — Вы и так узнали. — Я могла погибнуть. — Мы все могли. Раньше вас это не пугало, — резко отвечает Анабель, но осекается. — Извините. — Она поправляет волосы, которые и так в порядке. — Сегодня очень тяжелый день. Она водит пальцем по острому краю вазы. — О том, что сделала Лесси, я не знала. Страх забвения мучает многих из нас, но это как будто вообще про людей. Хочется забросить камень в вечность. — Улыбка снова касается ее губ. — Считайте, у вас получилось: частичка вас теперь навеки здесь. Она вздыхает, а потом говорит почти безразлично: — Вы были там днем, вам ничего не угрожало. Вы не нарушали правил. Дух бы не убил вас. Гермиона резко выдыхает: ей есть, что возразить. — Когда Малфой поставил последний камень в кладку, нас накрыл туман. Дух пришел ко мне и звал с собой. — Гермиона ждет, что Анабель удивит хоть что-то, и это хоть немного, но удивляет: Анабель на секунду замирает и смотрит в сторону, видимо, пытаясь осознать услышанное. — Такого раньше не было, но и за пределы дух не выходил. Наверное, — задумчиво произносит она, — нам еще многое предстоит о нем узнать. В трубе завывает ветер, часы на стене тикают слишком громко и медленно. Молчание становится тяжелым. — Вы отдаете ему свою магию? — Гермиона прищуривается. — Духу? Озеру? Колодцу? — Они связаны. Не существуют друг без друга. — Анабель ставит чашку на стол и подпирает ладонью подбородок. — Мы живем здесь, плаваем в озере, слушаем легенды, считаем все здесь своим домом. Почти каждый из нас в детстве чувствовал это — силу колодца. — Она улыбается тепло, почти с любовью. — Сначала она пугает, а потом без нее тяжело. Как что-то уникальное, к чему ты причастен. Ему нужна магия, чтобы создавать свою. Но у нас ее почти нет. Может, мы и правда отдали на много поколений вперед, — она пожимает плечами. — Зачем ему столько чужой магии? — Чтобы создавать свою. Наша магия — топливо. Теперь и ваша тоже. Гермионе кажется, что Анабель испытывает странное удовольствие оттого, что смогла дать духу больше магии, чем предполагалось. Будто покормила своего зверя лакомством. — А если здесь не будет никого, кто бы его питал? — этот вопрос срывается с губ в ту секунду, как за спиной слышится скрип ступенек. Это не Малфой — он двигается по-другому. Анабель поднимает глаза и ее губы расплываются в улыбке. — Здесь всегда кто-то будет.