Сатана в воскресной шляпе, детка

***

Юнги чувствует себя странно. Ему и раньше снились подобные кошмары, полуосознанные сны, близкие к реальности, где ты чётко знаешь, что спишь, но не можешь проснуться. Ему снились бушующие над их городом грозы, поднимающиеся в воздух столбы песка; иногда чёрная воронка, засасывающая в свои недра приходскую школу, в которой он учился. Иногда кровавые дожди, застилающие иссушенные поля; люди, померлые от голода, худые и остывшие. Иногда сны затягивали его во тьму – как зефирная масса, она обволакивала его тело и ласкала лицо, запястья, щекотное пространство между рёбрами. В этих снах не было ужаса в отличие от тех, прошлых, но после них Юнги чувствовал себя уставшим сильнее, чем когда ложился спать. Никогда он не запоминал подробностей, только сытое удовлетворение, что следовало после вместе со страшным осознанием постыдной сырости своего белья. В этот раз что-то меняется. Тьма, такая знакомая, почти нежная, кружит у его ног. Как верный пёс, тычется эфемерным туманом в руки, и Юнги, запоздало коря себя, играется с ней пальцами. Он точно знает, что спит. Он не может распахнуть губы, чтобы произнести молитву, не может различить тяжесть креста на груди, не может убежать, скрыться – не может. Но почему-то сновидение так гуманно позволяет ему смотреть, чувствовать, запоминать и касаться в ответ, хотя касаться, если честно, нечего. Потрогать тьму кажется не более реальным, чем схватить уходящую полоску солнечного света. Можешь лишь подставить руку, чтобы она благосклонно поцеловала тебя в ладонь. Юнги это пугает. Тьма, что сопровождает нечисть, не может быть нежна с человеком, что эту нечисть орошает святой водой. Так почему же... Закончить свой вопрос сил он не находит. Впрочем, и ответа у него не имеется. Он лишь слабо дёргается, но импульс этого движения замирает внутри, не даёт ему пошевелиться и щекочет желанием извернуться. Дым сковывает его тело, и Юнги чувствует незнакомые мягкие касания у живота. Его словно кто-то... лижет. - Мнх, - выдавливает он, жмурясь. Прекрати, какого дьявола ты творишь, - пытается сказать Юнги, да только рот будто сшит невидимыми нитками. Неужели каждый раз, когда он просыпается с этим... с недостойными его положения последствиями ночи, происходит что-то подобное? Неужели грех его настолько велик? Что, если этот раз ему тоже не позволено будет вспомнить? Не попусти на меня, господи, искушение, - скандирует про себя Юнги без остановки, но проваливается, срывается на удивленное мычание, когда чей-то мокрый язык лижет его в пах. Господи милостивый, ему же нельзя. Он еще ребёнком давал обет, зарок от супружества, от порочных связей. Воздерживаться от ласки, не разжигаться страстью и не угождать плоти – вещи, которые он заучил до белых следов от плетей на спине. И что же творит с ним этот бес. А бес – Юнги уверен, ласый язык и нежная пелена тьмы принадлежат ему – лижется охотно, быстро, по длине его твёрдой плоти, вверх и вниз. Как же мерзко, как же отвратительно, как же хорошо до звёзд под зажмуренными веками. Юнги чувствует где-то внутри зарождающееся животное желание вскинуть бёдра, благо, что тело ему сейчас не подчиняется. Жаль только, что в час смертного суда его это не спасёт. Не с теми мыслями, что роятся в его голове. Демон делает ещё несколько странных движений – Юнги чувствует трепетное, словно крыло бабочки, прикосновение к мошонке, а затем этот нечестивый язык ныряет между его ягодиц. Скользит в щели, кружит у входа, заставляя Юнги задыхаться и мычать от стыда. Да что же это, чёрт возьми. Чувство времени совсем теряется, ощущения сливаются в общую жаркую массу, Юнги плавится, будто в адском котле. Последнее, что он чувствует, прежде чем отключиться, это как что-то тесное и ужасно горячее накрывает его плоть.

***

Юнги устало оседает в исповедальне, прислоняется лбом к холодной металлической решётке и прикрывает глаза. День сегодня длинный, жаркий, хочется то ли плюнуть на назорейство и напиться, то ли вздёрнуться. Юнги ненавидит эту часть дня. Здесь только он, крошечная кабинка в полумраке и прихожане с тайным покаянием во грехах. Он знает каждого из них. Если бы господь позволял ему подобное, его записная книжка полнилась бы грешниками, словно чечевичная похлебка бобами. Чон Чи Хё, местный сапожник. Захаживает в публичный дом каждое воскресенье после проповеди. Ли Джи Ён, дочь хлебника. По ночам предаётся мечтаниям о жестоком убийстве своего будущего мужа. Ким Гванджин, аптекарь. Надругался над собственной сестрой. Юнги – не жандарм, его работа заключается в том, чтобы внимательно слушать и отпускать грехи; чтобы прихожанин всегда мог доверять господу; чтобы дышалось ему легче без тяжести на плечах. Как самому потом нести чужую тяжесть, ему не объясняли. Но вот, что действительно Юнги удивляет и, если честно, немного веселит, так это понимание, какой властью он на самом деле обладает. Сколько судеб заточено в его несуществующей записной книжке, и сколькие из них он может разрушить всего-то парой слов, выбери он вдруг другой путь. Какое поразительное доверие. И глупость. - Разве люди не глупы по своей сути? – вдруг раздаётся голос из-за решётки. Юнги вздрагивает. Верно не заметил, как произнёс что-то из своих размышлений вслух, и пропустил появление прихожанина. Вот только он почти уверен, что и рта не раскрыл. И этот голос... Будто кажется смутно знакомым. - Ты пришел покаяться, дитя моё? – спрашивает он тихо, вглядываясь в прорези решётки. Лица не увидать. Мужчина не на коленях, как должен быть во время исповеди; он сидит на скамье сбоку от окошка, из-за чего Юнги может разглядеть только его тёмные волосы и уголок полных губ. - Да, отец, - смиренно выдыхает тот. И что-то в том, как он это говорит, заставляет невесть откуда взявшиеся мурашки расползаться по спине Юнги. - Так покайся, - просит он, сглотнув. – В чём ты согрешил? - Отец, я... - будто нерешительно начинает незнакомец и выдыхает. – Я возжелал мужчину. Юнги внезапно простреливает чем-то горячим, прошивает волной через всё тело. Он замирает. Юнги уверен, что никогда не слышал голос этого мужчины - нет, скорее юноши - прежде, и все же необъяснимо та часть, что блудно бодрствует в нём по ночам, с удовольствием откликается на чужие речи. Отзывается, будто на голос старого друга, и хочет податься навстречу. Абрис чужого рта во мраке исповедальни вызывает странное любопытство. Человек с такими страстными губами наверняка... Юнги жмурится. - Славно... что ты решил покаяться в этом, дитя, - говорит он так ровно, как только может. - Открыт ли всё еще для меня рай, отец? – уточняет юноша. Его голос мягок и невинен, словно сам ангел спустился к нему с небес, но почему-то Юнги не верит ему. – С таким-то величайшим грехом. - Мужеложство не является величайшим грехом, - дёргает уголком губ. – Любой грех господу оскорбителен. Если твои помыслы ныне чисты... - Не чисты, святой отец, - торопливо шепчет незнакомец. Юнги ловит взглядом чужой язык, скользнувший меж губ. – Я желаю его по сей день. Каждый день. Я наблюдаю за ним, представляю себе такие картины, от которых все ангелы и демоны зальются краской. Юнги ощущает, как кружится голова. То ли от усталости, то ли от запаха ладана у него двоится в глазах, и поверх решётки, в которую он вглядывается, ему мерещатся чьи-то чёрные руки и язык, блуждающий по его телу. Что за чертовщина. - Я хочу взять его, и брать ночами напролёт, - продолжает юноша. – Целовать его губы, руки, плечи. Слушать его голос, как музыку. А затем, когда его колени подкосятся, я хочу оседлать его, словно жеребца. И ездить на его твердой плоти, часами изводя… - Довольно! – хрипит Юнги. Сердце заполошно стучит в его груди. Он сам не понимает, почему, в чём дело, но болезненное возбуждение бьётся в нем, словно тревожная канарейка в клетке. Его трясёт так сильно, что кажется, будто небеса разверзнутся и прибьют его, несчастного и недостойного, в эту же секунду. Жаль, что этого не происходит. - Простите меня, святой отец, - милым голосом говорит незнакомец. – Я увлёкся. В храме божьем, и как я только посмел. Юнги коротко жмурится до слепых пятен перед глазами. Ничего. Это просто очередное испытание по его душу. - Ничего страшного, дитя, - с трудом произносит он, сжимая свои пальцы. – Я отпускаю твои грехи. - Вы так милы, отец, - улыбается юноша. Юнги против воли следит за приподнятым уголком. – И добросердечны. Я обязательно приду к вам снова. Лучше не стоит, - со страхом думает Юнги. - Врата храма всегда для тебя открыты, - говорит он вместо этого вслух. По ту сторону перегородки юноша усмехается. - Только пока вы здесь, отец, - мягко, совсем как мурлычет кошка, говорит он и покидает исповедальню. Юнги с шумным вздохом горбится, роняя лицо в ладони. Никогда ещё столь тяжело ему не давались покаяния прихожан. Какие бы откровенные и страшные вещи ему ни рассказывали, Юнги встречал их с чистым сердцем и волей. Сегодня на его светлом пути встала дверь в преисподнюю вместе с услужливым швейцаром. Будто чёрт с ликом ангела. Если бы Юнги умел животворить как церковные рукописцы и художники, на библейской картине он бы изобразил падшего Сатану с такими же полными губами.