Сатана в воскресной шляпе, детка

К сентябрю прихожане начинают чаще посещать храм. Ежегодно на это сказываются окончание сбора озимых посевов, осенняя хандра и закономерное людское стремление отмолить перепробованные от неё лекарства. Пьянство, блуд, драки, спикизи, игорный и публичный дома, широко расставленные ноги, красные помады и порванные чулки, сбитые костяшки, запах перегара и гуталина от ботинок, блестящие складные ножи, кровь и, в конце концов, сырая земля. Юнги не в первый раз за последний месяц отпевает мертвеца, чья бесчестная смерть приносит его семье больше облегчения, чем страданий. Лицо его бледно и худо, веки опущены, под смокингом четыре ножевые раны. Если Юнги правильно помнит, на прошлой неделе этот мужчина приходил покаяться в жадности. Жадность его же в итоге и погубила. День ото дня, занимая место на скамье в исповедальне, подобно Дон Кихоту, вынужденному сражаться с ветряными мельницами, Юнги отпускает людям грехи, которые затем сводят их в могилу. Кого-то мгновенно, кого-то мучительно долго. День ото дня, глядя на иконостас, Юнги в итоге задается вопросом – имеет ли это всё значение? - Уходят, - сообщает Тэхён равнодушно, выглядывая на улицу сквозь щель меж задних дверей. Юнги подходит ближе, заглядывая ему через плечо. Там, чуть поодаль, на невысоком холме, с этого места замечательно просматривается кладбище. Процессия и правда завершилась – могильщики с лопатами погрузились в телегу, а певчая ушла вперед родни, чтобы дать им проститься с усопшим. И судя по тому, как стремительно вдова с детьми спускается с холма, прощалась она недолго. - Думаешь, она скорбит? – спрашивает Юнги из праздного интереса. Тэхён мычит в ответ. - Сомневаюсь, - чеканит он. – Посмотри в её лицо. Красивая молодая женщина, чей муж убил в ней всю страсть и веру в собственную привлекательность. Юнги хмыкает. - И сейчас она спешит домой, чтобы её воскресить? – щурится он, силясь представить эту женщину с чем-то, кроме скромной косы, на голове. Тэхён вздыхает. - Я думаю, что ей сейчас прилетит пара вдовских золотых и имущество, которое муж не успел проиграть и пропить, - говорит он с уверенностью. – И она и впрямь спешит домой. Вероятно, в этом году у них впервые будет на ужин кролик. Юнги сдерживает себя от того, чтобы фыркнуть. Они даже не на заднем дворе, где уже привыкли крутить в пальцах сигареты, спрятанные от лика христа за высокими магнолиями. Они прямо в храме, и шутить подобным образом про женщину, потерявшую мужа... - Надеюсь, она приготовит детям вафли с джемом, - тихо добавляет Юнги, и Тэхён, в отличие от него, не стесняясь, бесстыдно хохочет. День неумолимо близит время к обеду. Юнги к этому времени успевает принять двух прихожан, поставить свечки и покормить кур – сегодня его очередь надевать рабочие сапоги и пачкаться в дерьме. Он моет руки, думая о том, что последнее время почти не чувствует ставшего привычным упадка сил, когда лицо Тэхёна выглядывает из-за двери. - К тебе посетитель, - шепчет он, и Юнги лишь на мгновение позволяет себе скривиться. - Разве ты не можешь сам его принять? – уточняет он. Тэхён невыразительно смотрит на него пару секунд, прежде чем закатить глаза. - Нет, - говорит он чётко. – Этот – хочет только тебя. Ах. Этот посетитель. Юнги прикрывает глаза, пытаясь остановить краску, ползущую по ушам. Двусмысленность, порхающая во всем, что говорит Тэхён, иногда застаёт его врасплох. - Сейчас приду, - кивает он. Чимин так и не посетил ни одну воскресную службу за всё это время. Зато регулярно приходит исповедаться. Хотя и исповедью это назвать становится всё сложнее. Порой ему будто бы просто скучно – на лёгком задорном флёре он врывается в исповедальню, встаёт на колени перед решёткой и шепчет «святой отец, я вновь согрешил». Юнги слышит это минимум трижды в день, но когда это говорит Чимин, ему нужна дополнительная секунда, чтобы подышать. И если сегодняшний день – это очередной раз, когда перед Юнги будут устраивать этот милый, но изнурительный спектакль, ему не очень-то хочется туда идти. Тем не менее, Чимин уже здесь. И Юнги послушно и тихо присаживается на свою скамью, готовясь быть казнённым во всем смыслах. - Вы здесь, отец? – негромко спрашивает Чимин. - Здесь, - подтверждает. – Что привело тебя на этот раз? - Разве не вы сказали мне однажды, что я должен каяться каждый день? – уточняет Чимин невинно. Его голос сквозит хитростью, как светлая на вид стрела Купидона, пропитанная ядом змея-искусителя. И, что же. Он прав – Юнги сам вогнал этот гвоздь в крышку своего гроба. - Разумеется, - осторожно выдыхает тот. – И всё же? - Скажите, отец, - любопытным тоном тянет Чимин. – Самоублажение это грех? Юнги прикрывает глаза. Были ли вообще сомнения? - Да, дитя, - кивает он. – Грех. Чимин по ту сторону решётки обиженно мычит, и судя по тому, как разносится звук, он вновь стоит на коленях, хотя первые разы всегда присаживался на боковую скамью. Неужто и правда он медленными шагами идет к тому, чтобы принять в себе бога? Слабо верится. - Как-то это нечестно, - в итоге произносит он. – Получается, секс – это грех, ублажать себя – тоже грех. Что же не грех? - Ласки во имя продолжения рода в браке – не грех, - чуть улыбается Юнги. Вопросы Чимина в какой-то момент почти перестают вгонять его в ступор и начинают смешить. Почти. - Тц, - щелкает тот языком. Юнги хмурится, на секунду поймав странную ассоциацию. – То есть, что бы я ни делал, я грешен? Либо я грешен, либо несчастен, так получается? Юнги моргает. Кажется, он сильно поторопился, решив для себя, что Чимин более не способен загнать его в ступор наивными любопытствами. Либо грешен, либо несчастен? А Юнги сам себя к кому из них может причислить? - Ты можешь быть счастлив и безгрешен, - осторожно отвечает Юнги. – Если обвенчаешься и заведёшь семью. Из-за решётки слышится грустный вздох. - Нет, отец, - тянет Чимин, будто печально улыбаясь. – Я буду несчастлив и сделаю несчастной эту девушку, потому что никогда не смогу её полюбить. И безгрешным я тоже быть не смогу, ведь даже думать о том, что делает меня счастливым, грех. Так не проще ли для всех остаться лучше счастливым, чем безгрешным? Юнги кусает себя изнутри за щёку. О чём думает Чимин, что делает его мысли грешными? О том мужчине, которого желает? Ублажает ли он себя, пока мечтает о тех вещах, в коих каялся еще в первый раз? Юнги жмурится. - Если ты хочешь обрести бога, тебе придётся выбирать, - говорит он тихо. – Верующий человек живет в аскезе и довольствуется малым. Как только человек совершает вероотступничество и идет на поводу у собственных желаний, вопреки слову божьему, он делает Дьявола сильнее. - Дьявол здесь ни при чём, - шепотом возражает Чимин, и Юнги вскидывает глаза на решётку. – Очнитесь, святой отец. Война христианства с дьяволом всегда была не более чем войной с обыкновенными людскими потребностями. В сексе, удовольствии, насилии. Что вам будет, если вы хоть раз согрешите, а? Не попадете в рай? Страшный суд и ад, - хочется сказать Юнги, но он не решается. - Глупости, - выплёвывает Чимин совсем близко к решётке. Его голос ещё никогда не звучал так злобно. – Ад холоден и пуст, а идея рая – это лишь способ устроить настоящий ад на земле. Юнги сглатывает скопившуюся на языке слюну. Ад пуст? Откуда же тогда к нему приходит тьма, что изводит его по ночам? Вернее... приходила, прежде чем оставила. Чимин в тишине вздыхает. - Бог заставляет вас страдать, - шепчет он тихо, без прежней спеси. – Терпеть, упускать свои желания, унижаться. Вы делаете для него так много, и что он? Скажите мне, отец, он сделал что-то для вас? - Нет, - разлепляет Юнги губы. Он не должен был отвечать, но... – Не сделал. - Видите, - мягко посмеивается Чимин. – Дьявол куда гуманнее. Он поощряет вас за всё, что бы вы ни сделали. - Почему...? – хмурится Юнги. – Если ты не желаешь обрести бога, зачем ты здесь? - Потому что я желаю кого-то другого, - шепчет Чимин, и его голос звучит так искренне, так сладко, что Юнги не сдерживается и льнет ближе к решётке, желая заглянуть в его лицо хотя бы на секундочку. И вздрагивает, замирая. Наклонность женщины к блуду узнаётся по поднятию глаз и век её. Берегись бесстыдного взгляда, - писал Сирах, и слова эти Юнги помнит с приходской школы, хотя потребности в них никогда не видел, потому что не встречал женщины, способной его очаровать. И не думал, что встретит, пока Чимин, вовсе не женщина, но юноша с ликом ангела, не поднял на него взгляд сквозь прорези решётки. Бам – очередной гвоздь в крышку его гроба. - Кого? – шепчет Юнги отчего-то севшим голосом. Восторг поднимается в нём вместе с волной страха. - Кого-то, кто не хочет меня, - так же тихо шепчет Чимин в ответ, и Юнги вдруг осознаёт, что их лица настолько близко, что их разделяет лишь пара дюймов и решётка. - Почему ты так думаешь? – интересуется он. - Потому что он меня отверг, - делится Чимин, и Юнги от накатившего стыда опускает глаза в пол. Господи милостивый. Боже. О, боже. Он ведь подумал... Правда, на секунду подумал, что Чимин может говорить о нем. И мысль эта была ужасна и прекрасна одновременно. Но Юнги не отвергал его, это точно. Хотя бы потому что Чимин никогда не спрашивал. Впрочем, даже если бы и спросил, как бы он мог согласиться. - Ты юн и хорош собой, - справившись с голосом, в итоге произносит Юнги. – Не убивайся и не трать время на кого-то, кто не видит в тебе прекрасного. Чимин выпускает мягкий смешок. Он все еще так близко, что Юнги чувствует маленький поток тёплого воздуха, коснувшийся его щеки. - Я верен себе, святой отец, - улыбается Чимин. Этой ночью Юнги не смыкает глаз. Впервые за долгое время он жалеет, что тьма не приходит, чтобы свести его с ума.