Сатана в воскресной шляпе, детка

Юнги затягивается. Вместе с крепким дымом пропускает глубже в горло холодный воздух и замирает так на несколько долгих мгновений, после чего выдыхает. Тэхён сидит сбоку, свесив ногу с телеги; тоже затягивается, тоже выдыхает, но отстаёт от него на пару секунд. Он всегда начинает курить первым, безмолвно приглашая за собой, просто в нём будто бы больше задумчивости, которая замедляет его движения. Юнги, когда курит, смотрит в небо – на облака или тучи, проплывающий отдалённый рисунок птиц, далёкий рельеф холмов за полями. Так выходит, что в поле его обзора попадает оголевшая к поздней осени магнолия и крест на куполе их храма – простой, деревянный. Тэхён смотрит вниз. Юнги, интереса ради, прослеживает его взгляд. Ничего осмысленного – пожелтевшая трава и две тёмные борозды там, где колёса телеги касаются земли. - Ты хотя бы когда-то в него верил? – спрашивает Юнги, пытаясь найти в земле хоть что-то, цепляющее взгляд Тэхёна каждый раз. Тот в ответ хрипло смеётся. - Не ждал от тебя такого вопроса, - признаётся. - И всё-таки? – щурится Юнги и, не выдержав, поднимает глаза. Небо, пусть серое, октябрьское, обещающее скорые холода, ему всё же роднее. - Почему ты думаешь, что я не верю? – бросает Тэхён вопросом на вопрос. Юнги неуверенно хмурится. - Ты постоянно говоришь, что его с нами нет. Мы здесь одни. Тэхён затягивается, и Юнги заразительным примером вспоминает, что собственная сигарета продолжает тлеть в опущенной руке. Он стряхивает пепел большим пальцем и делает короткую затяжку. - Но я не говорил, что его нет вовсе, - замечает Тэхён безразлично. Юнги внезапно для себя осознаёт, что всё в нём такое – безразличное. Скучающий тон голоса, ленивые движения, замкнутое лицо. Тэхён умеет смеяться, быть участливым и очень, порой излишне, внимательным. Но большую часть времени ему будто всё равно. Юнги хмурится, вдруг осенённый мыслью, которую раньше не обдумывал. - Ты любишь это место? – осторожно спрашивает он и чувствует на своем виске пристальный взгляд. - Сначала скажи, - просит Тэхён негромко. – Ты спрашиваешь, потому что тебе интересно? Или потому что не хочешь чувствовать себя одиноким в своём грехе? Юнги кусает себя за щеку, сдерживая смешок. Как же быстро он его раскусил. - Вероятно и то, и другое, - фыркает Юнги и тушит сигарету, кидая бычок в банку со святой водой. Тэхён решил, что это забавно, ещё неделю назад. - Люблю, - кивает тот благосклонно; проделывает то же самое со своим окурком и усаживается в телеге удобнее, обнимая себя за колени. – У меня нет другого дома. Юнги кивает. Они вместе учились в одной – единственной в их городе – приходской школе. Они оба провели детство в сиротском приюте – тоже единственном. И оба в какой-то момент оказались здесь. Ещё будучи диаконами, они вместе помогали старшему епископу строить курятник, с которым теперь возятся. Вместе в наказание за курение мыли витражные окна. Вместе отпевали его святейшество, когда тот стариком отошёл на покой. Вероятно, ни у кого из них нет другого дома. Есть места, в которых они спят, но не дом. - Ты никогда не хотел... оставить все это? – спрашивает Юнги, и Тэхён вздыхает. Он поднимает подбородок, будто собирается посмотреть наверх – туда же, где всегда блуждает взгляд Юнги, но его глаза остаются опущенными. - Мы с тобой разные, святой отец, - тянет он уголок губ. – Я здесь по другой причине изначально. Ты потерял свою веру, а во мне её никогда не было. Я знаю, что господь есть, но я не верю, что ему есть до нас дело. - Я не говорил, что потерял веру, - хмыкает Юнги. - Тебе и не нужно, - фыркает Тэхён. – Ты больше не смотришь на этот чёртов крест, хён. Я не слепой. Не слепой. И излишне внимателен там, где это не всегда к месту. - Я ждал, когда до тебя дойдёт, - продолжает Тэхён. – Честно говоря, сначала я даже восхищался. Ты был для меня примером праведности. Юнги горько усмехается. «Был». - А потом? - А потом я понял, что я будто бодрствую рядом со спящим человеком, - делится Тэхён. – И мне хотелось, чтобы ты тоже проснулся. - Я бы предпочёл уснуть обратно, - посмеивается Юнги честно. – Это оказалось больнее, чем я предполагал. - Не бойся, хён, - тянет Тэхён ободряюще и вдруг хлопает его по плечу. – Ты не один в этом дерьме. Юнги нерешительно улыбается. А затем на него внезапно обрушивается причудливое желание сделать что-то неправильное. Как тогда, в раннем юношестве, когда Тэхён впервые умудрился заставить его тайком закурить. Вероятно, это все влияние их разговора и накатившей ностальгии, но Юнги воровато косится на крест меж верхушек магнолий, а затем склоняется к Тэхёну. - Я нарушил обет, - делится он со странным весельем. Тэхён смотрит на него со смехом в глазах. - О, - выдаёт он. – И какой же? - Безбрачия, - почему-то шепчет Юнги. Лицо у Тэхёна такое, будто он вот-вот начнёт хохотать в голос, но всё-таки сдерживается, за что Юнги ему безмерно благодарен. - Так тебя можно поздравить с потерей целомудрия? – уточняет Тэхён тоже шёпотом. И это... Технически совершенно не так. Он лишь имел в виду, что впервые в жизни очаровался, влюбился, и сердце его пышет жаром при мысли о ком-то, а живот сводит сладкой болью, что, разумеется, тоже идёт в разрез с заветами. И то, что происходит по ночам с его телом... Тэхёну знать совершенно не нужно. Так что Юнги молчит, судорожно размышляя, как правильно ответить на этот вопрос, пока Тэхён не вздыхает. - Ясно, - как можно мягче говорит он. – Без обид, но это не считается. Когда реально нарушишь, похвастайся. А затем спрыгивает с телеги и уходит обратно в храм.

***

К концу дня Юнги вновь оказывается в полумраке исповедальни. Чем ближе к зиме, тем раньше кончается световой день, солнце уже давно не играет с витражами, и в храме становится мрачно и тускло уже к четырём. Они с Тэхёном развесили фонарики и зажгли свечи у алтаря, но в исповедальню свет просачивается очень неохотно, из-за чего изнутри она кажется совсем крошечной. - Святой отец, - шепчет знакомый голос из-за решётки. Юнги радостно подбирается. - Добрый вечер, - кивает он. – Пришёл покаяться? Он всегда задаёт этот вопрос, а Чимин всегда отвечает одинаково положительно, потому что такова суть самого исповедания. Прихожанин кается во грехе, он слушает, а затем отпускает. Сегодня Чимин, однако, в ответ издаёт какой-то робкий звук. - На самом деле, нет. - Вот как? – удивлённо вскидывает Юнги брови. – Тебе не обязательно было идти сюда. Мы могли бы поговорить у алтаря. - Мне хотелось приватности, - скромно отвечает Чимин. Юнги чуть вытягивает шею, силясь увидеть какую-то часть чужого лица через прорези, но ему видно лишь приблизительный силуэт плеча. - Тогда я слушаю, - тихо говорит Юнги. – Что-то произошло? Чимин сегодня необычайно тих. При обычном своём задоре и нагловатом кокетстве эта скромность из его уст звучит тоскливо. - Помните мужчину, о котором я рассказывал? – уточняет Чимин, и у Юнги внутри вновь что-то сжимается. Несмотря на все предположения и догадки, кривовато сложенные в логическую цепь, Юнги не уверен ни в чём, и любая мысль о Чимине с тем безликим мужчиной заставляет его кипеть изнутри. Это настолько незнакомое для него ощущение, ранее неизведанное, что каждый раз ему приходится до боли сжимать зубы. - Помню, - вежливо кивает Юнги. Хотел бы я это забыть, - думает он. - Он обижает тебя? – уточняет вдогонку. Чимин выпускает мягкий смешок. - Нет, что вы. Я просто... Он очень давно мне нравится. Юнги жмурится. Честный шепот Чимина вновь сладостью ласкает его уши, но болью отзывается в груди. Две стороны одной медали. И слушать страшно, и не слушать невозможно. - Но раньше я будто просто... хотел его, - продолжает Чимин. – То есть. Он мне нравился, безусловно, но я желал его, понимаете? Не понимаю, - растеряно думает Юнги. Желать, хотеть, любить – насколько это разные вещи? - Мне нравилось наблюдать за ним, - будто объясняя, торопливо шепчет Чимин. – Нравилось его слушать. Мне хотелось сделать его своим. Может быть, немного... испортить? Показать ему лицо удовольствия. Делать с ним... разные вещи. О, Юнги чудесно помнит фразу про жеребца, большое спасибо. - Что же изменилось? – шёпотом уточняет он, потому что не уверен, что способен контролировать свой голос сейчас. – Больше не желаешь его? - Желаю, - посмеивается Чимин. – Но я будто... теперь не просто желаю его, отец. Я хочу быть с ним ласков и заботлив. Хочу оградить его от невзгод и дать ему всё, чего бы он ни пожелал. Хочу засыпать с ним в одной постели и вдыхать запах его чудесных волос. Хочу, чтобы он тоже давал мне ласку и заботу в ответ. Юнги вдруг находит себя заворожено крадущим каждое слово, так живо и ярко рисующееся в его воображении. Сладко-горчащая боль расходится по груди вниз, ухает в живот, быстрым языком пламени обжигает пах. Юнги, вероятно, уже в кровь искусал себе щёку. - Я думаю, что люблю этого мужчину, святой отец, - заканчивает Чимин робко. – Это тоже грех? Да, - должен сказать он. Но у него нет честного ответа на этот вопрос. Не ложись с мужчиной, как с женщиной, это мерзость, – говорится в библии. Но разве любовь может быть мерзостью? Впервые за всё время служения господу Юнги не знает, как трактовать исповедь. И исповедь ли это вообще. - Я не знаю, дитя, - шепчет он честно. – Тебя бы это остановило, если бы я сказал «да»? Чимин коротко, почти беззвучно смеётся. - Нет. - Полагаю, это и есть ответ.