Я буду твоими ногами

      Каждое утро начинается с вопроса без ответа: «Зачем?» Зачем этот назойливый свет, пробивающийся сквозь плотные шторы? Зачем этот приторный вкус кофе? Зачем этот скрип половиц под лапами Кексика, моего мохнатого антидепрессанта, который, увы, не справляется со своей задачей?       Кексик, маленький комок энергии, тычется влажным носом в мою руку, требуя утренней порции внимания. На автомате чешу его за ухом, чувствуя, как шерсть прилипает к ладони. Психотерапевт настаивала, что собака – отличный способ выбраться из кокона депрессии. Мол, ответственность, любовь, безусловное принятие… Ерунда. Кексик просто живёт своей собачьей жизнью, а я – своей, серой и бессмысленной.       Глотаю таблетку. Одну из тех, что призваны вернуть меня к жизни. Они лишь притупляют боль, делают её терпимой, но не исцеляют. Бессонница стала моим верным спутником. Кофе – единственным, что заставляет подняться с кровати. Иногда, когда тоска особенно сильна, достаю старое лезвие. Просто смотрю на него, представляя, как всё закончится. Но потом вспоминаю о сестре. Она не переживёт.       И вот теперь у меня есть Тарас. Кто-то, кто хоть как-то выдёргивает меня из этой трясины. Не знаю, почему я это делаю. Возможно, пытаюсь искупить вину за то, что выжил. Может, ищу смысл в чужой жизни, раз не могу найти его в своей.       Наблюдаю за Тарасом. Он может часами смотреть в окно. Или бесцельно листать фотографии в телефоне. Однажды подсмотрел – там была женщина. Красивая, в красном платье с откровенным декольте, подчёркивающим её роскошные формы, и с дорогим колье на шее. Рядом с ней – Тарас, здоровый, полный сил и желания жить, в дорогом костюме и с бокалом вина в руке, смотрит на неё с обожанием.       Красивая, но холодная как айсберг. Он смотрит на неё с обожанием, а она… просто позволяет себя любить. Даже на фотографиях в её глазах нет тепла, нет настоящей близости.       Улыбаюсь курьерам, когда они оказываются на пороге моего дома. Улыбаюсь Кексику, когда он виляет хвостом. Улыбаюсь Тарасу, когда он бросает на меня короткий, злобный взгляд.       Улыбаюсь, но внутри меня крик. Крик человека, который устал бороться. Крик человека, который мечтает о тишине.       Он молчит. В последнее время стал чаще молчать. И от этого становится только хуже. Я не раз просыпался от грохота падающего тела. Бежал на этот звук и каждый раз видел одну и ту же картину: Тарас, забывший о том, что не может больше ходить, спросонья пытается встать и грузно падает на пол. Я помогал ему подняться, укладывал в постель – всегда молча. Слова были лишними. Но однажды я не зашёл в комнату. Замер, услышав громкий вой человека, который всё потерял: жизнь, друзей, семью… Всё, что держало его на плаву.       Он потерял не только возможность ходить, он потерял любовь. А это, наверное, самое страшное, что может случиться с человеком.       Перечитывая сообщения психотерапевта, которые она присылает мне с завидным постоянством, понимаю, что она пытается зацепиться хоть за что-то. За любую соломинку в этом океане моего отчаяния. «Подумайте о том, что вас радует», «вспомните счастливый момент», «запишите свои цели на день». Цели? Моя единственная цель на день – дожить до вечера. И желательно, чтобы этот вечер был тихим и безболезненным.       Радует ли меня что-то? Наверное, да. Если очень сильно постараться, могу вспомнить, как Кексик смешно зарывается в одеяло, превращаясь в мохнатый кокон. Или как сестра присылает мне дурацкие мемы, пытаясь поднять настроение. Но эти моменты – лишь слабые вспышки света в кромешной тьме. Они не согревают, а только подчёркивают холод, сковавший меня изнутри.       Моя жизнь превратилась в череду попыток вытащить Тараса из бездны. Утро начинается с гимнастики, которую он выполняет с видимой неохотой, сжав зубы от боли. Я терпеливо растягиваю его атрофированные мышцы, массирую спину, стараясь вернуть ногам хоть какую-то чувствительность. Он сопротивляется, ругается, кричит, но я молча всё сношу. Знаю, что, если позволю ему опустить руки, он не будет даже пытаться.       Самым сложным были посещения психотерапевта. Тарас ненавидел эти сеансы. Считал их пустой тратой времени и денег. Сидел, скрестив руки на груди, молчал или огрызался на любые попытки установить контакт. Я уговаривал, умолял, даже угрожал, лишь бы он не бросал терапию. Знал, что ему нужна профессиональная помощь, чтобы справиться с посттравматическим стрессом и принять случившееся.       Первая встреча прошла ужасно. Тарас молчал почти всё время, лишь изредка огрызаясь в ответ на вопросы. Я чувствовал себя неловко и бесполезно. Но психотерапевт сказала, что это нормально, что нужно время.       Мы продолжили ходить на сеансы каждую неделю. Медленно, очень медленно, Тарас начал раскрываться. Я никогда не оставался на сеансах, понимая, что ему нужно выговориться. Но однажды услышал обрывок диалога, и мне стало больно.       — Я любил её, — сказал он тихо.       — Любил? — переспросил психолог с нежностью в голосе.       — Люблю, — поправил он себя.       Я постарался создать для него подобие нормальной жизни. Мы смотрим вместе фильмы, слушаем музыку, играем в шахматы. Он по-прежнему злится, ругается, но я чувствую, что он немного оттаивает.       «Мне надоело жить. Я хочу, чтобы всё это закончилось».       Вздрогнув от этой мысли, переставляю чёрную ладью на шахматной доске. Тарас сегодня в особенно мрачном настроении. Всем своим видом показывает, как ему претит чужое присутствие.       Тишина в комнате давит сильнее обычного. Спёртый воздух, пропитанный запахом лекарств и горечи, кажется физически осязаемым. Прокашливаюсь, пытаясь хоть немного разогнать пелену, сковавшую горло. Звук получается хриплым, больше похожим на карканье вороны, чем на человеческий голос. Это всегда так. С тех пор как нож прошёлся по моей шее.       — Сегодня ты немногословен, человек, — раскатисто сказал Тарас, передвинул фигуру, щёлкнув ею по доске с нарочитой резкостью.       — Погода, — натянуто улыбаюсь. — Голова раскалывается. Выпил таблетку час назад, должно скоро полегчать.       — Хм. — Он дёргает треугольным ухом, оценивающе смотрит на меня, опуская взгляд на мои руки. — Почему ты не со своей семьёй?       Понимаю, к чему он клонит. Сегодня тот день, когда собираются семьи. Той семьи, что была много лет назад, больше нет. Отец погиб в автокатастрофе, мама не пережила этого и скончалась во сне — сердце не выдержало. Сестра живёт в другой стране, у неё любящий муж, и они ждут ребёнка – девочку. Я обещал приехать после рождения малышки, но не знаю, смогу ли… показаться ей на глаза. Она все поймёт. С первых секунд.       — Моя семья сейчас очень далеко отсюда, Тарас.       — У вас, людей… — в его голосе слышится пренебрежение, — нет подобных семейных уз, какие бывают у нас.       — Ты имеешь в виду, что оборотни более привязаны к семье? — перефразировал, стараясь не выдать волнения. Вопрос о семье задел меня сильнее, чем я ожидал. Воспоминания хлынули потоком, смешиваясь с горечью утраты и чувством вины. Стараюсь не думать о них, загоняю глубоко внутрь, но иногда они прорываются наружу, как сейчас.       Тарас усмехается, обнажая острые клыки.       — У нас семья — это стая. Кровь от крови, дух от духа. Мы защищаем своих, делимся добычей, вместе живём и вместе умираем. Вы же… разбегаетесь кто куда, забывая друг о друге.       Молчу. Его слова — правда, пусть и сказанная свысока. Человеческие семьи часто распадаются под натиском обстоятельств, эгоизма, равнодушия. Но я знаю и другие примеры. Примеры, которые сейчас кажутся такими далёкими и недостижимыми.       — Не все, — тихо возразил я, — не все люди такие. Как и то, что не все оборотни чтят ваши законы, Тарас.       Тарас мрачнеет, его глаза наливаются багровой яростью. Сжимает кулаки так сильно, что белеют костяшки. Жалею о своих словах. Задел больное место. Нельзя было касаться этой темы. Никогда. Подло напоминать ему о жене, бросившей его, как только она увидела его сломанного в больничной койке.       — Замолчи, человек, — рычит он. — Ты не знаешь, о чём говоришь.       Поднимаю руки в примирительном жесте.       — Прости. Не хотел тебя обидеть. Просто… я знаю, что такое терять семью. И знаю, как это больно.       Тарас отворачивается, глядя в окно. На улице бушует непогода. Ветер воет, хлещет дождём по стёклам. Кажется, природа разделяет его тоску.       — Ты не понимаешь, — тихо говорит Тарас, не поворачивая головы. — Ты не можешь понять. Это… это совсем другое. Её запах… Я чувствую его до сих пор.       — Ты прав, — не стал юлить. — Я не смогу понять тебя, ведь у людей разводы не являются чем-то страшным. Люди расходятся, потому что больше не любят друг друга.       Он резко обернулся, в его глазах плескалась боль и ярость.       — А у нас нет разводов – одна пара на всю жизнь! Она нарушила клятву. Предала нашу стаю, меня… всех. Сбежала, как трусливая шавка, оставив меня умирать! — его голос дрожал, срываясь на крик. Комната словно наполнилась напряжением, готовым вот-вот взорваться. Шахматные фигуры задрожали на доске. Я молчал, понимая, что любые слова сейчас будут лишними. Ему нужно было выговориться, выплеснуть боль, скопившуюся внутри.       Внезапно Тарас схватил шахматную доску и швырнул её в стену. Дерево с треском разлетелось на куски, фигуры рассыпались по полу. Он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Ярость словно окатила его с головы до ног. Я замер, не зная, чего ожидать дальше. Оборотень был на грани, и я боялся, что он сорвётся.       — Уходи, — прорычал Тарас, не глядя на меня. — Уходи сейчас же. Я не хочу тебя видеть. Мне нужно побыть одному.       Я молча поднялся с кресла, обошёл обломки доски и направился к двери. Выходя из комнаты, я обернулся. Тарас сидел в кресле, спиной ко мне. Его плечи вздрагивали. Я закрыл дверь и оставил его одного. Пусть выплачет свою боль. Может быть, тогда ему станет хоть немного легче. А я… я просто устал. Очень устал.