Я буду твоими ногами

      После того разговора Тарас ушёл в глухую оборону, затворился в своей скорлупе: перестал отвечать на вопросы, избегал зрительного контакта, словно между нами выросла невидимая стена. Всё покатилось по старому сценарию, как будто месяцы, проведённые вместе, просто испарились. Он исправно посещал врачей, вяло беседовал с психологом, но меня – словно вычеркнул из своей жизни.       «Прогресса нет, — монотонно твердили врачи, как заученную мантру. — Пока он сам не захочет, ноги останутся недвижимы». — Эти слова, как ядовитые иглы, впивались в сердце, подтачивая остатки надежды.       Недели тянулись, как патока. Каждый день был неотличим от предыдущего: горький кофе обжигал горло, а Тарас молча насыпал его в турку, не глядя на меня. Казалось, что даже звук льющейся воды эхом отдавался в пустой квартире. Тоскливые поездки по врачам, такое же молчаливое возвращение домой, словно мы просто отражения друг друга в зеркале. Рутина душила, усугубляя мою собственную, едва тлеющую тоску.       Однажды утром, бесцельно ковыряя остывшую яичницу, Тарас шумно вздохнул и вперил в меня взгляд, словно пригвождая к стулу. Он отбивал нетерпеливый ритм пальцами по столешнице, коротко стриженные ногти контрастировали с тёмной кожей. Его руки, открытые коротким рукавом майки, демонстрировали сложные сплетения татуировок, вырисовывающих причудливый узор на загорелой коже. На миг я невольно залюбовался этой росписью, словно пытаясь найти в ней ответы на свои вопросы.       — Я нашёл твои таблетки, — слова обрушились как гром среди ясного неба. Ледяной холод пронзил тело, но почти сразу отпустил. Напряжение последних месяцев, словно подтаявший снег, утекало, оставляя после себя лишь пустоту. Я ждал этого момента, слишком долго носил камень тайны за пазухой. — Ты болен.       — Хм, — пожал я плечами с напускной беспечностью. — Да, депрессия. Хроническая. Лечусь уже… целую вечность, наверное. Антидепрессанты, психотерапевты, разговоры по душам с пустотой… Вердикт всегда один: «Пока сам не захочешь — ничего не поможет». Тебе это должно быть знакомо, правда?       Предательская мысль кольнула сознание: «А хочу ли я вообще выбираться из этой ямы?»       — У моего народа нет таких болезней, но я слышал… это связано с… — запнулся, явно подбирая слова.       Я горько усмехнулся, прерывая его неловкие попытки подобрать эвфемизм:       — Да, Тарас, у меня проблемы с головой. Навязчивые мысли – рой, который не даёт покоя. Живу с этим… года три? Больше? Заметил шрам на шее? Травма, что сломала мою жизнь. Пришлось уйти с работы, которой я жил. Я больше не мог… не мог выступать.       Он ждал продолжения, и я, сдавшись, продолжил:       — Я был актёром. В основном учил детей пению… Подработка, ставшая смыслом жизни.       — Почему твоя семья не с тобой?       — Это моё решение, — тихо ответил я, отводя взгляд.       — Что? Почему? — отразилось в его глазах искреннее непонимание.       — Потому что знаю: моя сестра бросит всё, как только узнает, в каком я состоянии. А я не настолько эгоист, чтобы обрекать её на такую жизнь. Она приедет сюда и начнёт меня «спасать», а я не хочу, чтобы она видела меня таким. У меня есть деньги, чтобы жить одному, так проще. Ей нужно строить свою жизнь, создавать семью, а не ухаживать за больным братом. Бог мой, как же я скучаю. — Последние слова были почти не слышны, будто их вырвали из моей груди.       Я живо представил её лучистый смех, искрящийся, как шампанское, её объятия – тёплые и надёжные, как мамино крыло, её бесконечную заботу, проявляющуюся в мелочах: в любимом пироге к моему приезду, в тёплом шарфе, заботливо повязанном вокруг шеи. Как же мне всего этого не хватает… словно отрезали кусок жизни.       — Ты скрываешь свою болезнь, потому что знаешь – твоя сестра приедет?       — Она бросит свою работу, милая сестра, и примчится сюда спасать меня, как сделала бы всегда. Будет сидеть у моей кровати дни напролёт, пока я не поправлюсь. — И я не знаю, что меня пугает больше – её жертва или моя беспомощность.       И снова укол вины.       — Она ведь уже…       — Нет. В тот раз я сам сорвался к ней, в другую страну. Они с Эдом, её мужем, очень хотят ребёнка, но не получается… какие-то проблемы с генами. Но пять лет назад получилось.       — Она потеряла ребёнка?       — Выкидыш на пятом месяце. — До сих пор вспоминать невыносимо. Лицо Мэл, полное надежды и любви, а потом – отчаяния и горя… — Я собирал её по кусочкам. Но она сильная, сильнее меня. Мэл справилась. И поэтому она такая же упёртая, как и я… Она останется со мной до конца, пока я не вылечусь. Будь то год, два или вся жизнь.       — Твоя сестра… очень похожа на тебя.       — Ха, — усмехнулся я. — Скорее на маму. Та ещё бунтарка была. Впрочем, у нас все женщины в роду такие. Сильные и упрямые. Так что, да, ты прав. Если она узнает – пиши пропало. А я не хочу, чтобы она откладывала свои мечты из-за меня. Готов пожертвовать своим счастьем ради её спокойствия.       Тарас молчал, переваривая мои слова. В его взгляде читалось сочувствие, смешанное с растерянностью.       — Понимаю, тебе трудно это понять, — тихо произнёс я, заметив его замешательство. — Но иногда, чтобы любить, нужно уметь отпускать. Я люблю свою сестру, поэтому и держусь от неё подальше. Это мой способ защитить её. Глупый, наверное, но другого у меня нет.       Поднявшись из-за стола, я отнёс тарелку в раковину. Спиной ощущал тяжёлый взгляд Тараса.       — И я обязательно помогу тебе. — Обернувшись, я слегка улыбнулся притихшему оборотню, стараясь придать уверенности дрогнувшему голосу. — А ты, возможно, поможешь мне… — в голосе дрожал отблеск надежды, которую я боялся спугнуть.

[-]

      Жизнь под одной крышей с Тарасом оказалась совсем не такой, как я себе представлял. Раньше он виделся мне угрюмым отшельником, запертым в своём мире. Но постепенно я начал замечать другие грани, скрытые за маской суровости.       Например, его маниакальная тяга к чистоте. Квартира всегда сияла – ни пылинки, ни соринки. Сначала это раздражало, затем забавляло, а потом я и сам стал ловить себя на стремлении к порядку.       — Ты как моя бабка, — как-то пошутил я, наблюдая, как он скрупулёзно протирает пыль с книжных полок.       Он лишь фыркнул, не отрываясь от занятия.       Ещё одна странность – его пристрастие к документальным фильмам о дикой природе. Мог часами смотреть, как львы охотятся на зебр или пингвины строят свои гнёзда. Сначала не понимал: что интересного в наблюдении за жизнью животных? Но раз за разом находил себя с кружкой чая на диване рядом с увлечённым оборотнем.       Я узнал, что он терпеть не может сладкое, предпочитая горький шоколад и крепкий кофе из старой турки. Аромат этого кофе будил меня лучше всякого будильника. Он никогда не предлагал мне свой напиток, зная мои предпочтения, но однажды, когда я слёг с простудой, молча протянул чашку.       — Тут имбирь и мёд, — буркнул, отворачиваясь. — Пей. Помогает.       Этот жест показался ценнее любых слов сочувствия. Ещё он мог часами смотреть в окно, изучая прохожих. И терпеть не мог, когда кто-то трогал его книги.       А он, в свою очередь, узнал, что я люблю печь пироги, боюсь высоты и могу расплакаться над грустным фильмом.       Быт с Тарасом был прост и незатейлив. Мы редко разговаривали, но между нами установилась незримая связь, понимание без слов. Я привык к его молчаливому присутствию, к скрипу колёс коляски, к запаху кофе по утрам. Он стал частью моей жизни.       Он редко готовил – видимо, ещё не приспособился к новой жизни. Но когда у него было хорошее настроение, я находил записку на столе, написанную его изящным почерком: «Ужин в холодильнике. Не забудь принять лекарство.»       Днём каждый занимался своим делом. Я работал, навёрстывая упущенное – набрал группу детей и давал видеоуроки фортепиано. Тарас читал, играл в шахматы или просто смотрел телевизор. Иногда мы спорили, обсуждая политические новости или деля пульт во время матчей. Споры были жаркими, но никогда не переходили в ссоры. Мы умели слушать друг друга, даже если не соглашались.       Так, постепенно, мы начали узнавать друг друга. Тарас оказался страстным болельщиком «Волков», а я, как назло, поддерживал «Ледяных королей». Это часто становилось поводом для шутливых перепалок.       — Увидишь, в этом сезоне «Волки» всех порвут! — уверенно заявлял Тарас, сидя перед телевизором во время очередного матча.       — Мечтай, мечтай, — усмехался я. — «Ледяные короли» раскатают вас, как детей!       Матч, как назло, складывался не в пользу «Волков». Каждое неудачное действие команды вызывало у Тараса бурю эмоций. Он ругался, плевался, сыпал проклятиями на головы игроков и тренера. Я, признаться, получал искреннее удовольствие, наблюдая за его реакцией. Обычно такой сдержанный, во время матчей он превращался в настоящего безумца.       — Да что ж вы творите, кривоногие?! — орал он, когда нападающий «Волков» в очередной раз промахнулся мимо ворот. — Да я бы и то лучше сыграл, даже сидя в этой проклятой коляске!       — Тише, тише, Тарас, — успокаивал я его, еле сдерживая смех. — Береги нервы. Они тебе ещё понадобятся.       В перерыве он, тяжело дыша, откинулся на спинку коляски. Лицо горело, как будто он сам пробежал все два тайма.       Однажды, после особенно напряжённого матча, когда «Волки» проиграли «Ледяным королям» со счётом три – два, Тарас был мрачнее тучи.       — Ну что, доволен? — буркнул он, отворачиваясь к окну.       — Да ладно тебе, — ответил я, ставя перед ним чай. — Это всего лишь игра.       — Пей свой кофе и молчи! — огрызнулся он.       Я молча сел рядом. Знал: сейчас лучше не спорить.       Через несколько минут Тарас вздохнул и сказал:       — Ладно, признаю. Ваши сыграли лучше. Но в следующий раз мы вам покажем!       Я улыбнулся.       — Посмотрим, посмотрим.       Вскоре после этого я обнаружил в гостиной новую книгу о «Волках». Это была история клуба с фотографиями, статистикой и интервью. Дорогая книга, с глянцевыми страницами и твёрдой обложкой.       — Это… мне? — удивлённо спросил я, глядя на Тараса.       Он пожал плечами, стараясь выглядеть безразличным.       — Просто подумал, тебе будет интересно узнать больше о моих любимчиках.       Я взял книгу и открыл её. На первой странице было написано:       

Читай.

Может, хоть немного перестанешь болеть за этих бездарей.

С уважением, Т.

             — Спасибо, — тихо сказал я, поднимая на него взгляд.       Он отвернулся к окну, буркнув что-то неразборчивое. Но я видел, как дёрнулся уголок его губ в слабой, почти незаметной улыбке.       Я прижал книгу к груди. Да, жизнь с Тарасом была непростой. Но она становилась… терпимой. И, может быть, даже немного… лучше.