Бездомный кот

      И всё-таки дикая природа северных Японских островов удивительна. С наступлением весны это стало ещё более заметно. А с оживлением растений и животных ассортимент питания группы искателей золота айнов под началом Асирпы значительно расширился. Вот только не всё мясо, как оказалось, одинаково полезно.       Если они ели то, что было приготовлено под контролем Асирпы, всё было хорошо. А к незнакомым ягодам и подозрительным плодам Огата бы и на расстояние выстрела больше не приблизился. Ему хватило того раза, когда Танигаки пришлось спасать его жизнь посредством дрочки. Хякуноске старательно прятал размышления об этом, как будто заметал грязь под краешек ковра: как бы он ни врал себе, тогда ему понравилось. Снайпер порой думал о том, что можно было бы ещё что-нибудь сделать с Генджиро. Останавливала одна мысль: Огата ему ещё за прошлый раз остался должен. Как-никак матаги тогда спас его. И не только помог, но и сохранил в секрете их тайну. А Хякуноске просто терпеть не мог быть обязанным кому-то.       И вот как-то раз им пришлось спасаться от стаи саранчи. Тогда Асирпа и Инкармат случайно разделились с их группой, и Огата не знал, где они. На женщину снайперу было плевать, однако он надеялся, что девчонка не пострадает от живого облака из насекомых. Нет, вовсе не настоящее беспокойство было всему виной: Хякуноске не знал, что такое эмоциональная привязанность, просто не способен был почувствовать её. Дело было в выгоде. Всё-таки ему ещё предстояло выведать у Асирпы тайну айнского золота.       Так вышло, что Огата, Сугимото, Шираиши и Танигаки спрятались в каком-то пустом доме. За стенами кружила стая мерзких крылатых насекомых, поэтому наружу какое-то время выйти было никак нельзя. И, на свою беду, радушный матаги предложил приготовить мясо выдры, которое, по его словам, дал ему какой-то местный дед.       «Странно, — подумал Хякуноске, глядя на освежёванную тушку. — Разве выдру можно употреблять в пищу? Ну, Танигаки же как-никак матаги, а значит, должен знать, что можно есть, а что нет. Ведь про те чёртовы ягоды откуда-то ему было известно». Огата не стал озвучивать свой вопрос, вместо него это спросил Сугимото. И все сошлись на мнении, что выдра съедобна.       Щедрость неизвестного старика вылезла боком. Генджиро не знал, что хитрый дед подсунул ему сильное возбуждающее средство, потому что думал, что они с Инкармат — пара. Позже охотник вспомнил, что старик вроде бы говорил что-то на тему того, чтобы они съели выдру только вдвоём, но теперь, когда в кипящем котле плавали аппетитные кусочки, все мысли выветрились из головы матаги.       И не только из его. Остальные мужчины тоже почувствовали себя как-то странно. Атмосфера в доме накалялась, и Огата понял, что начинает возбуждаться. С остальными происходило то же самое, их тела отреагировали точно таким же образом, вот только осознание этого доходило до них как-то медленно. Хякуноске же сразу смекнул, что к чему, и со словами «Ох, что-то у меня голова кружится» решил просто притвориться мёртвым. Он не реагировал, даже когда эти трое его раздевали.       К счастью, положение спас вдруг пришедший Кироранке. Остальные не только отвлеклись на его грудь, которая оказалась ещё более волосатой, чем у Танигаки, но и с радостью приняли предложение Сугимото сбросить напряжение с помощью борьбы. Раздетый снайпер так и лежал без движения, потому что понимал: в ближнем бою он им не соперник. И, учитывая всеобщее возбуждение, ему было бы несдобровать.       Когда всё закончилось, все, кроме лежащего без чувств матаги, вышли из дома. К этому времени солнце почти опустилось за горизонт, и саранча улетела, так что можно было спокойно идти дальше. Они оглянулись на спящего Танигаки, который так и остался распростёртым в одном нижнем белье на полу. Во время борьбы он слишком сильно перетрудился, и его решили не трогать, а позволить ему отдохнуть. — Что-то мы раздухарились, — протянул Кироранке. — Никому ни слова, — предупредил Сугимото. Все согласно кивнули.       «Что это только что было?» — недоумевал Огата, пока к нему более-менее возвращалась ясность сознания. И ведь с тех пор, как он присоединился к группе Сугимото и Асирпы, с ним часто начали происходить какие-то совершенно абсурдные, нелепые ситуации. Как будто эти двое создавали вокруг себя ауру какого-то бродячего цирка. Обычно жизнь Хякуноске напоминала полнейший, просто беспросветный ад и была наполнена безысходностью. Однако теперь всё почему-то изменилось.       Он старался дышать глубже, успокаиваясь с помощью вечернего воздуха и глядя на почти догорающую полосу заката впереди. Вот только афродизиак всё же не полностью выветрился из тела. Огата ощущал остатки возбуждения, которые плескались в нём, как остывающий бульон на дне котла. Шаги мужчины замедлились, он пропустил вперёд Сугимото, Шираиши и Кироранке. И тут в голову снайпера пришла замечательная идея. Ступая бесшумно, по-кошачьи, он оторвался от своих спутников и скрылся в сумраке, возвращаясь обратно к оставленному ими дому.       «Надеюсь, этот чёртов матаги ещё спит там, где мы его оставили, — подумал снайпер, приближаясь к зданию. — Сейчас самое время для того, чтобы поразвлечься». С этими мыслями дикий кот подходил всё ближе и ближе к своей цели. Вот только чуткий слух снайпера уловил то, чего происходить никак не должно было. Заподозрив неладное, он беззвучно подкрался и осторожно выглянул из-за угла.       Незакрытые двери-сёдзи показали Огате то, от чего он испытал жесточайшее разочарование. Прямо на татами, практически в той же позе, в которой его и оставили, лежал здоровенный медведь-матаги. Вот только его нижнее бельё валялось где-то в стороне. А на члене Танигаки, постанывая, прыгала оседлавшая его бёдра дикая выдра Инкармат.       Они, занятые важным делом, не заметили его, и Хякуноске ничего не оставалось, кроме как отступить. Он разозлился настолько, что это было невозможно передать словами. Первой мыслью стало пристрелить сладкую парочку. Рука сжалась на ремне от винтовки до побелевших костяшек пальцев. Ненормальному Огате на самом деле было плевать на жизни этих двоих. Останавливало только то, что он не мог сейчас так глупо себя выдать и подорвать доверие Асирпы, а оно ему ещё было нужно.       Отойдя обратно в темноту, Хякуноске физически ощутил, как его трясёт от злости. Как вдруг мужчина резко остановился, почувствовав чьё-то присутствие сзади. Повернув голову, Огата увидел в темноте знакомый силуэт в фуражке. — Не расстраивайся, — тихо сказал подошедший Сугимото. — Я тоже это видел. Идём отсюда. — С этими словами Саичи дружественно хлопнул Хякуноске по спине и зашагал вперёд, увлекая снайпера за собой. В голове дикого кота всплыло одно воспоминание.       В детстве у котёнка Огаты не было игрушек, матушка ему их не покупала. Так что игрушкой для маленького Хякуноске быстро стало охотничье ружьё. Зато он видел, как играли другие дети. Сам он, правда, не присоединялся, наблюдал со стороны. Да и ребята не спешили принимать сына проститутки в свою компанию. У одного из детей с их улицы была весьма занятная игрушка, сделанная где-то за морем, на Западе, и подаренная ему отцом-торговцем. Она представляла из себя какое-то животное, снайпер уже и не помнил, какое именно, в зад которого вставлялся ключик. Надо было его покрутить, а после игрушка начинала двигаться сама, пока завод не заканчивался. Тот ребёнок радовался недолго: Огата отобрал у него ценный подарок и на глазах у плачущего мальчика разбил о мостовую. Хякуноске знал, что ему ничего не будет. Матушке было на него плевать. Она и существование-то его не замечала, тем более не стала бы ругать сына за то, что на него пожаловались другие родители.       Вот и сейчас Огата напоминал сам себе ту самую заводную игрушку, в жопу которой вставили ключик и заставляли бездумно двигаться вперёд, механически передвигая ноги. Потому что иначе снайпер не мог объяснить, почему он просто шёл рядом и ещё не врезал Сугимото прямо в наглую покрытую шрамами морду за то, что тот позволил панибратски хлопнуть Хякуноске по спине. Молчаливое раздражение нарастало.       Тишину нарушил голос Саичи: — Не знал, что тебе так нравится Инкармат-сан. Немудрено, она всё-таки красивая. Понятно, чего ты так расклеился.       Сугимото неверно истолковал ступор Огаты, приняв его за ревность и расстроенные чувства. Дикий кот в ответ зашипел: — Что ты несёшь? — Так ты не из-за неё вернулся? — Саичи даже остановился, опешив.       Было темно, а лицо Сугимото оставалось, как всегда, немного скрыто надвинутой на глаза фуражкой. У Хякуноске и так имелись проблемы с распознаванием эмоций других людей, а сейчас ему пришлось совсем туго. — А сам-то ты чего вернулся? — ощерился Огата, перейдя в наступление. — Да за тобой вот пошёл, — просто ответил Саичи. — Какого хрена? — Хякуноске схватил его за грудки, что смотрелось, скорее всего, странно из-за их разницы в росте. Однако отступать было поздно. Огата решил идти напролом и бить Сугимото его же оружием. Поэтому он продолжил, с неприятным холодком прищурив глаза: — Может, это как раз-таки ты ревнуешь Инкармат? А я-то думал, что тебе нравится Асирпа. Вряд ли она будет рада узнать, что ты думаешь о другой. — С чего ты взял, что мне нравится Асирпа-тян? — спокойно спросил Саичи, зачем-то положив свои ладони на руки Хякуноске, всё ещё державшие его китель. — Ну… Конечно, она мне нравится как человек. Считай, что она мне как сестра. — На этих словах Сугимото, кажется, немного смутился.       Огата ощутил радость от того, что смог словесными манипуляциями сбить Саичи с толку. Он немного расслабил руки, снова задав вопрос: — Почему так? — Она ещё подросток! — фыркнул, возмутившись, Сугимото. — Извини, я не трахаюсь с детьми.       И тут изо рта дикого кота вырвались слова, решившие его судьбу на этот вечер: — А с мужиками? С мужиками ты трахаешься, а, Сугимото?       Саичи проигнорировал такое фамильярное обращение без суффикса «сан». Он немного помолчал, после чего сильнее сжал ладони Огаты своими и проговорил: — А вот это можно.       То, что дикий кот попал, он понял сразу же. Сугимото решительно потащил его в лесочек, и Огата принял это, не став возражать. Всё-таки возбуждение, оставшееся от употребления мяса выдры, никуда на самом деле не исчезло. Оно так и маячило на фоне сознания, как радиопомехи в эфире. Хотелось разрядки. Хякуноске понял, что Саичи просто-напросто чувствовал то же самое. «Ладно, не c матаги, так хоть с этим придурком можно перепихнуться, — решил для себя снайпер. — Он в принципе тоже не урод, сойдёт». Правда, в текущих условиях полноценного перепиха не вышло бы. Они долго были в пути, даже не мылись нормально. Но можно было ограничиться руками.       Вот только у Сугимото были несколько иные планы на этот счёт. Он не говорил Огате, но на самом деле Саичи был дико возбуждён из-за поедания мяса выдры. И даже борьба с потными и волосатыми товарищами не помогла сбросить напряжение. А дрочить в одиночку было как-то скучно. Согласно старой армейской привычке Сугимото подумал о «руке помощи» боевых товарищей и, заметив, что снайпер как-то подозрительно вернулся назад в дом, устремился за ним, желая перехватить. Просить об услуге у Кироранке или Шираиши мужчина не хотел, ведь их он всё-таки уважал. С Асирпой развлекаться тем более было никак нельзя, от одной мысли, что ему будет дрочить подросток, практически ребёнок, Саичи рисковал заработать половое бессилие. Его даже бросило в дрожь от отвращения.       А вот Огата подходил идеально. Сугимото давно заметил в чёрных бездонных глазах снайпера шлюховатую, блядскую искринку. Уважения к Хякуноске он не испытывал, вообще, Сугимото справедливо полагал, что предатель однажды — предаст ещё раз. Так что такого помойного кота использовать в качестве «мальчика для утешения» было не жалко. И Саичи не прогадал, когда обратился именно к нему.       Среди деревьев, куда они отошли, Сугимото первым напал на Огату. Саичи притянул его к себе и вовлёк во влажный и развратный поцелуй с языком. Хякуноске не спасовал, сразу же отвечая на движения чужих губ. Через несколько мгновений они уже больше кусались, нежели целовались. Вскоре оба, подогретые мясом выдры, поняли, что дополнительные прелюдии в их случае будут лишними.       Оторвавшись от Сугимото, Огата рвано выдохнул: — Просто подрочим друг другу? — Нет, — ответил Саичи, — у меня есть идея получше. — И он многозначительно надавил руками на плечи партнёра, намекая ему спуститься вниз. — Чёрт, — зашипел дикий кот, — ты же грязный! — Не ссы, — подбодрил его Сугимото, — у меня во время службы в армии и похуже вещи происходили. К тому же я собираюсь отплатить тебе тем же. — Так нравится сосать грязные хуи? — съязвил Огата. — Не больше, чем тебе. — Саичи надавил сильнее, и Хякуноске всё-таки подчинился.       Он опустился на колени, состроив равнодушное лицо. Однако внутренне Огата буквально сгорал от нетерпения. Снайпер рваными движениями расстегнул чужие штаны, невольно облизнувшись. Несмотря на то, что ему в нос ударил пряный мускусный запах, мужчина не отстранился. Сделав глубокий вдох, он на пробу провёл языком по длине, и это заставило Сугимото тяжело вздохнуть. А когда Огата облизал солоноватую и блестящую от естественной смазки головку и взял член в рот, Саичи несдержанно застонал и опустил руки на голову снайпера, запуская пальцы в отросшие пряди волос и сжимая их.       Сугимото оказался довольно шумным. Он, не сдерживаясь, громко стонал и вздыхал, перемежая это со рвущимися с языка ругательствами. Огата как мужчина знал, что нужно делать, чтобы другому мужику стало приятно. Он прижал член языком и втянул щёки, создавая такое необходимое давление. Двигая головой, он придерживал Саичи руками за крепкие бёдра, не позволяя ему уж слишком сильно толкаться вперёд. Всё закончилось относительно быстро, и Сугимото даже не попытался отстраниться, крупно задрожав всем телом и кончая Огате прямо в рот. — Чёрт, — пробормотал Хякуноске, сплёвывая на землю. — Предупреждать надо. — Извини. Просто ты уж слишком хорошо сосёшь, — отозвался Саичи, пытаясь восстановить дыхание. — Иди сюда.       Сугимото наклонился и потянул Огату на себя, помогая ему встать. Не спрашивая ничего, он притянул снайпера к себе и попытался поцеловать его. — Ты что? — запротестовал Хякуноске, пытаясь отстраниться. — Я же только… — И что с того? — пожал плечами Саичи. — Это ж моя конча.       «Ну, раз так, то наслаждайся, придурок», — злорадно подумал Огата и сам принялся целовать Сугимото. Впрочем, это не продлилось долго. Ведь Саичи, движимый одному ему известными мотивами, вскоре тоже уже стоял на коленях перед Огатой. Снайпер стянул с лохматой головы партнёра фуражку и бросил её на траву, так как ему тоже хотелось вцепиться в чужие волосы и с усилием потянуть их.       Хякуноске всё ещё был неудовлетворён, и теперь его раздражение и возбуждение буквально готовы было перелиться через край. Как назло, Сугимото словно нарочно долго возился с его ремнём и штанами. — Чтоб тебя, ты самый медленный из всех, кто у меня-а-а-а! — конец фразы снайпера потонул в позорном блядском вскрике, когда Саичи наконец взял член Огаты в рот.       У Хякуноске закружилась голова. И как эти идиоты могли подумать, что какая-то там борьба может помочь снять напряжение, вызванное афродизиаком? Тут, действительно, только отсос и поможет. Это было приятно, чертовски приятно. Краешком сознания, который ещё мог соображать, Огата отметил, что сосал Сугимото очень даже умело. Так, что уже через несколько минут ноги снайпера превратились в желе. Он едва держался, цепляясь за взъерошенные волосы Саичи, не имея возможности заглушить рвущиеся из груди стоны. А от осознания того, что сам гордый бессмертный Сугимото сосёт его грязный член, Огата готов был вознестись.       Он преднамеренно не предупредил Саичи о приближении оргазма, мстительно кончая в его рот и дёргаясь, пока руки Сугимото удерживали его бёдра. В конце концов, теперь они были квиты, связанные этой небольшой пошлой тайной.