Обретённые

      Лёгкий вечерний ветер волнует воздух на главной площади, разносит живое, радостное настроение по всему лесному поселению стаи Лейна́р. Свет костров плещется, бросая на землю тени танцующих, собравшихся в едином круге. Голоса сливаются в мощное хоровое пение, что отражается от стен домов и теряется эхом меж деревьев.       Некоторые участники веселья с энтузиазмом исполняют необычные мелодии на инструментах, недавно купленных на людском рынке. Флейты звучат глубоко, хоть порой и режут чувствительный слух, но именно они создают основу для причудливых, завораживающих мотивов. Тамбурины вносят разнобойные ритмы — динамичные, громкие, они подстегивают танцующих, заставляя двигаться ещё энергичнее.       Намджун, сидя во главе одного из столов, вынесенных на улицу и расставленных в форме полумесяца, протягивает руку и отрывает внушительный кусок голяшки от запечённой на костре туши оленя. Вгрызаясь в сочащуюся жиром мякоть своими острыми клыками, он с удовлетворением обводит взглядом стол, наслаждаясь как ярким вкусом на языке, так и разнообразием яств.       Каждая семья внесла свою долю в создание этого волшебного вечера: одни принесли горячие пироги с грибами, сладкие угощения, наполняющие воздух нежным ароматом мёда, другие участвовали в украшении площади и подготовке к скорому ритуалу. Несмотря на свою занятость, все без исключения нашли время, чтобы сделать этот вечер по-настоящему особенным.       Сегодня у стаи Лейнар праздник: старший сын-альфа одной из семей наконец смог получить согласие на сари́н — союз с омегой, за вниманием которого он настойчиво охотился не один месяц.       Вот и стало на одного свободного молодого омегу меньше.       Отпивая щедрым глотком горькую брагу прямиком из кувшина, Намджун хмурится. Как вожак стаи, он искренне радуется объединению двух семей. Однако, как отец, наблюдающий за тем, как его уже взрослый сын не спешит выбирать себе пару, он не может избавиться от тревожных дум. В их стае альф гораздо больше, нежели омег, из которых на каждого свободного приходится по три претендента.       Конечно, его сын, как наследник вожака, всегда имел и будет иметь определённые преимущества, но Намджун хочет, чтобы у того была возможность построить искренний сарин, основанный на взаимной любви и уважении. Каждый раз, когда приближается подобный праздник или жатва, он обращается с молитвой к лесным духам и Лунеа́ру, прося, чтобы сын встретил омегу, который станет не только спутником жизни, но и настоящим другом, с которым он сможет разделить радости и трудности.       Хоть его желания с каждым годом и становятся всё более навязчивыми, Намджун старается не оказывать давления на сына: чревато тем, что он может совсем остаться без внуков. Да и уж чего он точно не хочет, так это того, чтобы младший столкнулся с тем, с чем столкнулся он сам. Ведь его сарин, который должен был стать союзом двух сердец, на деле оказался навязанной и вынужденной сделкой, что придало тому совершенно иной смысл.       Ощутив привычное чувство тяжести в желудке, которое появляется всякий раз, когда Намджун думает о прошлом или будущем своей семьи, он поднимает взор в тщетной попытке отвлечься. Сейчас он бы с радостью отправился на патрулирование или занялся разбором погреба, но, как вожак, он обязан присутствовать на празднике. Только вот… Оглядывая счастливые и радостные лица членов своей стаи, Намджун всё-таки вновь уходит мыслями в прошлое, когда под руководством его отца тогда ещё стая Эрал была менее беззаботной и слабо напоминала одну большую семью, коей они стали ныне.       Отец альфы руководил с умом, но отличался крайним консерватизмом и суровостью, не терпящими никаких «излишеств». Каждый был сам по себе, но при этом следовал древним правилам и порядкам. В стае царила жёсткая иерархия: щенки, омеги, старики — все подчинялись альфам, которые, в свою очередь, служили вожаку. Хотя сие устройство и ныне существует, абсолютное подчинение постепенно уступает место уважению и доверию членов стаи к своему предводителю.       Услыхав недовольные голоса, Намджун, наблюдающий за танцующими, невольно переводит взор на пару, сидящую неподалёку. Уголок губ вожака невольно дёргается в полуулыбке. Омега, грозно нахмурив брови, отчитывает альфу, который, по всей видимости, случайно уронил начинку пирога на праздничную одежду.       Раньше альфы не позволяли к себе такого отношения, считая подобное унизительным, особенно когда вокруг было много любопытных глаз. За такое поведение омег могли публично высечь.       Исключительное подчинение.       Вот что было основой старых традиций и древних догматов, по которым оборотни должны жить только согласно своим инстинктам и природе. Всё человеческое отвергалось, а животная сущность превозносилась.       А по факту это делало их просто дикарями.       Ведь они только наполовину волки, на вторую половину всё же люди.       Каждый раз, оборачиваясь назад и взирая на прошлое своей стаи сквозь призму прожитых лет, Намджун осознаёт, насколько ужасным и смутным было то время. Однако в молодости всё это казалось ему вполне естественным и обычным.       Лишь благодаря одному омеге ему удалось узреть истинное положение вещей. Это откровение изменило его восприятие, и если бы не оно, он, возможно, остался бы закованным в старые устои и только усугубил ситуацию, не замечая, сколь многое стая теряет из-за них.       Когда он получил полную власть, то постепенно, год за годом вводил новые правила и принципы, которые делали жизнь в стае более свободной и счастливой. Однако за всеми этими изменениями скрывалась горькая тень тоски, ведь тот, ради кого всё это затевалось, больше никогда не вернётся домой…       — Почему вожак, как всегда, витает в своих мыслях, а не принимает активное участие в веселье? — раздаётся рядом звонкий голос омеги, и в следующий момент Намджун ощущает, как на его плечи ложатся хрупкие руки, а виска касаются нежные губы.       — А почему ты бросил своего мужа посреди танцев? — отвечает Намджун вопросом на вопрос, с интересом разглядывая омегу, который нашёл место рядом. Румянец заливает щёки, дыхание сбито, а пушистая шапка волос взлохмачена.       — Ох, — вздыхает Югём и неловко улыбается. — Хосок-и так хорошо танцует, а я, ты же знаешь, не самый ловкий. Особенно с этим пузом! Все ноги ему отдавил.       Намджун хмыкает, переводя взгляд на округлившийся живот омеги, который не скрывает свободная туника. Уже совсем скоро на одного члена стаи станет больше.       — Когда планируешь обращаться? — вопрошает, беря Югёма за руку и сцепляя их пальцы в крепком замке, чувствуя тепло и мягкость омежьего запястья, которое он легонько потирает большим пальцем.       — Не знаю, может, в следующем лунаре. Не представляю, как Хосок будет справляться с Сону один. Он же неугомонный.       Намджун переводит взгляд на танцующую толпу и замечает альфу, который, кружась, держит на руках своего пятилетнего сына-омегу. Малыш хохочет заливисто и весело, и его смех слышен даже через шум песнопений и музыки.       — Чонгука напряжёте. Может, он наконец-то захочет стать отцом.       — Не гунди, Намджун! Он и так постоянно помогает и что-то ещё не захотел, — бурчит Югём и принимается вертеть головой по сторонам, а взглядом бегать по площади. — Кстати, где это он? Нам скоро молитвы произносить.       — А то ты не знаешь, где он в такие моменты ошивается, — хмурится, опуская взгляд в стол. Намджун любит и гордится Чонгуком, но его излишняя безынициативность — ладно бы в выборе пары, но в повседневной жизни стаи — его сильно настораживает. — Я беспокоюсь за него, Югём. Рано или поздно ему суждено стать вожаком, но…       — Я что-то не припоминаю, чтобы ты сам горел желанием быть вожаком, — строго отрезает омега, вырывая свою руку из широкой ладони альфы и укладывая её на круглый живот, принимаясь поглаживать. Правда, как-то уж слишком дергано и агрессивно.       — Ты же знаешь почему… — кладёт свою сверху, но в ответ получает предупреждающий колкий взгляд. Руку приходится убрать подальше.       — Знаю, но это не отменяет самого факта. У тебя была причина этого не хотеть, а у него нет причины желать. Всё просто, — и нос свой вверх вздёргивает, прищурив глаза.       — Он доминантный альфа, Югём.       — Да, и природа, бывает, ошибается. Он с детства был таким! Сейчас хотя бы не рыдает по любому поводу и без, — отвечает, раздражённо сдувая упавший на лоб локон.       — Было бы странно в двадцать пять и рыдать.       — Я не пойму, ты что, на скандал нарываешься, несносный альфач?! Отстань от моего сына! — резко произносит Югём, из горла раздается утробное рычание, пока его губы поджимаются в сердитом недоумении.       — Это вообще-то и мой сын тоже, — поражённо отвечает Намджун, округлив глаза. Рычит! И на кого! Ох уж эти носящие — вообще никакого уважения к своему вожаку.       — Ничего не знаю и слышать не хочу. О, наконец-то замолчали! И старейшины доковыляли, — восклицает Югём, резко подскакивая со скамьи, как только последние ноты мелодии затихают. Он хватает Намджуна за руку в попытке заставить его встать, и его голос звучит с нетерпением: — Пошли, пошли! Надо прочитать молитвы за счастье молодых!       Намджун с тяжелым вздохом поднимается с места, позволяя омеге утянуть его в центр площади.       Читая благословение альфе и омеге, что стояли перед ним на коленях, склонив головы, Намджун не мог избавиться от зудящего желания: он представлял, как когда-нибудь в подобный момент будет молиться лесным духам и лунному богу о благостях для молодой семьи на праздновании своего сына.

***

      Вдох. Запах листвы и цветов наполняет воздух, проникая в нос и стремительно опускаясь в лёгкие. Выдох. Чонгук поворачивает голову в сторону, прислушиваясь. Неподалёку слышится копошение мелкого зверька, и этот шорох ласкает уши. Холодная земля приятно контрастирует с горячей кожей. Трава, примнувшаяся под его весом, даже через ткань рубахи колет бока. Он открывает глаза: над ним раскинуто безоблачное звёздное небо, а ярко сверкающий месяц луны отражается в его угольно-чёрных глазах.       Почти полный покой и умиротворение.       Почти, потому что где-то глубоко-глубоко в его сознании стыд за собственное поведение трепыхается пойманным в ловушку зверьком.       В конце концов, он сын вожака и поэтому, согласно всем правилам, должен присутствовать на празднестве.       Старейшины вновь будут ругаться.       Хотя, когда ему было не все равно?       Целый день Чонгук изо всех сил трудился над тем, чтобы само празднество организовать, следуя указаниям папы, который суетился по площади, раздавая приказы: куда что поставить, где найти необходимое, что принести и как подать. К вечеру Чонгуку стало крайне необходимо побыть в тишине и одиночестве, поэтому, как только он услышал заветные слова: «всё готово», произнесённые довольным папиным голосом, сразу же поспешил к своему любимому месту — чистое от деревьев цветочное поле.       Здесь он часто находил уединение, как и сейчас, просто лёжа в густой высокой траве с закинутыми за голову руками, наслаждаясь ароматами травы, душистых цветов и звуками ночной жизни леса.       Почти, потому что кое-кто, видимо, решил обломать ему всю малину.       — Ты прям как феечка, — раздаётся сверху голос Чимина, а после перед глазами Чонгука предстаёт и его усмехающаяся перевёрнутая морда.       — Как кто? — лениво отвечает, прикрывая глаза и вздыхая. И что этому опять от него надо?       — Ты ради приличия хоть одну книжку-то почитай. Зря их что ли Хосок вечно тащит? — хохочет Чимин, судя по шороху травы, плюхнувшийся рядом с ним. — Ну, такие маленькие, с крылышками, тоже в лесу живут.       — И где сходство? — спрашивает даже не из-за интереса, а просто потому, что если этому приставучке не ответить, то законает, пока не добьётся хоть какой-то реакции.       — Да они такие же блаженные. Чего опять сбежал, вместо того чтобы веселиться со всеми? А хотя... «Ты» и «веселиться» — вот вообще не подходящие друг другу понятия. Точно: блаженный.       — Никакого уважения к старшим, — устало вздыхает Чонгук. Он вообще без понятия, что значит «блаженный», да и как-то разбираться ему не хочется, а потому переводит тему: — А сам-то зачем сюда пришел? Доставать меня?       — Ну…       — Дай угадаю, — перебивает младшего альфу, открывая глаза и поворачивая голову, чтобы встретиться взглядом с Чимином, который сидит, откинувшись на вытянутые за спину руки. — Ты хотел пойти на ночной патруль, тебя прогнали, но ты ослушался и попытался пойти с ними. Только тайно. Тебя, конечно же, обнаружили, ибо опять шуршал кустами на всю округу, и окончательно прогнали, пригрозив рассказать всё моему отцу.       Закончив свою речь, Чонгук прокашливается, отворачивается и закрывает глаза. Столько слов за раз он как-то не привык произносить, но с Чимином иначе не получится.       — Эй! Ты какого обо мне мнения вообще! — оскорблённо вскрикивает Чимин, а Чонгук, почувствовав хиловатый удар мелкого кулака по плечу, недовольно морщится.       — Самого что ни на есть плохого.       Чонгук хмурится едва заметно, когда спустя пару минут затянувшейся тишины не слышит от Чимина ожидаемого нытья, которое слышал ни один раз по типу: «Я альфа в расцвете сил, глупо не использовать мою силу для благополучия поселения!». Он приоткрывает один глаз и краем взгляда окидывает поникшего младшего.       Вместо привычной камизы на Чимине надета тёмная свободная рубаха, украшенная вышивкой из мелких бусин и кружева на вырезе горловины и манжетах. Чонгук не может не задаться вопросом, почему младший выбрал именно эту одежду.       В их стае большинство предпочитает носить простую одежду, которую не жалко разорвать при обращении или испачкать во время работы. Льняные ткани, включая цветные, они изготавливают самостоятельно, а материалы для вышивки — бусины и кружево — закупают на людских рынках. Их распределяют между семьями и используют только в особых случаях.       Точно, сегодня же праздник, когда все члены стаи, не считая патрулирующих границы, будут веселиться до самого рассвета.       — Юнги? — спрашивает Чонгук и рывком принимает сидячее положение.       — Юнги, — тяжко вздыхает Чимин и прикусывает верхними клыками нижнюю губу. — Со мной танцевать отказался, а с этим Намсуком — пожалуйста! А тот ещё свои руки распускает.       Под конец его голос переходит в утробное рычание, а ладони, покоящиеся на земле, сжимаются в кулаки, собрав в своих тисках траву и с треском вырывая её из земли.       Чонгук открывает рот, чтобы что-то сказать, но, вдыхая горькие феромоны и глядя на и без того сгорбленную спину младшего альфы, становящуюся ещё более угловатой, закрывает обратно, не произнеся ни слова.       Не умеет он, как, например, все из его большой семьи, оказывать необходимую поддержку, предпочитая либо хранить молчание, либо говорить лишь правду. А невысказанные фразы «Смирись с невзаимностью», «Тебе только семнадцать, ты ещё мал, чтобы вступать в сарин», «Юнги старше тебя, ему нужен альфа, а не юнец», что крутятся у него на языке, очевидно, не то, что нужно сейчас Чимину.       Выдохнув, Чонгук поднимается на ноги, принимаясь развязывать сначала шнуровку на рубахе, а после — тканевый пояс.       — Ты чего? — спрашивает Чимин удивлённо, когда Чонгук рывком тянет с себя брюки.       — Пошли, пройдёмся. Границы проверим.       — Правда?! — вскрикивает ошеломлённо, вскакивая на ноги и принимаясь спешно раздеваться.       Чонгук кивает и с сопровождаемым громким хрустом трескающихся по всему телу костей обращается большим чёрным волком. Боль от обращения спустя много лет уже давно не воспринимается такой, какой воспринималась в маленьком возрасте, особенно в самый первый раз.       — Юхо-о!       Чонгук недовольно фырчит и ведёт ушами от громкого протяжного крика, что эхом разносится по полю, вызывая волнение у птиц, мирно сидевших на отдалённых ветвях деревьев. Их крылья трепещут, и они бросаются в воздух, испуганные.       Упав на землю мохнатым задом, Чонгук шуршит травой, лениво дёргая хвостом из стороны в сторону. Он терпеливо ждёт, склонив голову набок, пока Чимин, которому нужно немного больше времени, окончательно обратится и поднимется на четыре лапы, отряхнувшись от остаточной ломки в конечностях, тем самым заставив тёмно-серую шерсть вздыбиться и распушиться.       Волчье обличье Чимина меньше, но оно и не мудрено: Чонгук — доминантный, а значит, что в размерах, что в силе феромонов будет превосходить любого, в том числе и Чимина, рецессивного альфу, что уж говорить про омег.       Встретив горящий от предвкушения взгляд карих глаз на вытянутой морде, Чонгук с лёгкостью поднимается, прогибая спину и вытягивая передние лапы. Он перебирает подушечками, обнажая свои толстые, но острые когти, ведет лопатками, подготавливаясь к предстоящему бегу. Выпрямившись, неспешно проходит мимо Чимина, который начинает следовать за ним по пятам, активно выписывая хвостом какие-то вертели.       Вот и горечи в запахе будто бы и не бывало.       Сойдя с цветочного поля на землю, начинающую остывать после палящего на протяжении всего дня солнца, Чонгук и Чимин, не сговариваясь, бросаются в стремительный бег.       Пробежав несколько вёрст до ближайшей границы, ловко перепрыгивая препятствия в виде овражков или поваленных кое-где деревьев, два волка медленно пробираются сквозь густой ночной лес.       Мокрый нос на вытянутой морде Чонгука дёргается в поисках запахов, которые могли бы предвещать опасность. Но в воздухе витает, не считая ярко выраженного аромата альф, только запах смолы и влажной земли. А чувствительные острые уши, вставшие торчком и настороженно дёргающиеся из стороны в сторону на любой шорох, улавливают лишь глухое уханье сов, ветер, что шепчет ветвями деревьев, да стрекотание насекомых.       Неспешно перебирая лапами спустя ещё несколько минут напряжённого прислушивания да принюхивания, Чонгук решает обратить всё своё внимание на Чимина, от феромонов которого веет возбуждением и напряжённостью. И неспроста: его первый выход в ночной патруль.       Хотя, насколько корректным будет считать это патрулём... Всё-таки они ушли вдвоём, а многое, что делают дежурные, например, как вой каждый час с целью указать своё местоположение и сообщить об обстановке, недоступно. Но Чонгук вновь кидает взгляд на вертящийся из стороны в сторону серый хвост: тому, видимо, и этого достаточно.       Вообще, молодым волкам запрещено патрулировать территорию лесного поселения ночью по нескольким важным причинам: во-первых, у них менее развитое чутьё, из-за чего они могут быть недостаточно бдительными и легче станут жертвами возможных опасностей, например, кабанов: дикие свиньи спят днём, а ночью выходят на жировку, и шанс того, что те могут атаковать оборотня с целью защитить свой молодняк или территорию, очень высок.       Во-вторых, молодые волки менее сдержанны в своих инстинктах, более склонны к агрессивным действиям или неразумным решениям, что может создать проблемы как для них самих, так и для других. Им необходимо обучение, длительные тренировки, чтобы они могли успешно выполнять свои обязанности и защищать лесное поселение от потенциальных угроз.       И поэтому, узнай отец, что Чонгук повёл Чимина так глубоко в лес ночью, никого не предупредив, отвесит знатных затрещин по холке. И причём тот получит не как сын, а как член стаи.       Будущий вожак.       Будь Чонгук в человеческой ипостаси, то обязательно бы поёжился от пролетевшего в мыслях словосочетания. А в волчьей лишь дёрнул верхней губой, слегка обнажив клыки.       — Вместо того, — обращается Чонгук к Чимину по стайной связи, что позволяет оборотням переговариваться друг с другом в волчьем обличье, когда в очередной раз раздается громкий хруст ветки под лапами младшего, — чтобы обивать порог лекарского домика, ходил бы на дневные патрули. Там же всему обучают, Чимин. Был бы не так безнадёжен.       — Да ну, там так скучно! — тянет Чимин.       Чонгук готов дать хвост на отсечение, что если бы тот был в человеческом обличье, то капризно дул пухлые губы. А вот ему не мешает волчья форма, чтобы закатить глаза.       — Ну а кто говорил, что учёба должна быть веселой? — бурчит Чонгук, невольно вспоминая, как его самого обучал отец, когда он был ещё щенком.       Будил ни свет ни заря, тащил глубоко в лес, где начинал рассказывать свои многочасовые истории, под которые только и хотелось, что спать. Возвращались они лишь под поздний вечер, и Чонгук, со щербинами вместо шерсти, выглядел знатно потерянным. Лапа у отца была тяжёлая, а клыки острые.       Хотя почему «была»?       Надо бы возвращаться, а то проверять тяжесть лап и остроту клыков спустя годы альфе как-то не хочется.       Собираясь окликнуть младшего, Чонгук застывает в настороженной позе, немигающе глядя в сторону, где заканчивается территория стаи и начинается нейтральная.       Чимин, что не заметил заминки, проходит на несколько аршинов вперёд, мотая мордой из стороны в сторону в поисках интересностей. Так далеко он ещё не забредал. Останавливается лишь тогда, когда слышит утробное рычание позади себя. Оборачиваясь, видит, как Чонгук пригибается скалящейся мордой к земле, вставая в боевую стойку.       — Что происходит? — осторожно спрашивает, переводя взгляд со старшего в ту же сторону. Щурит карие глаза, но ничего подозрительного не видит.       Ему жуть как не по себе от ощущения враждебной ауры, исходящей от Чонгука, который даже в самых, на его памяти, напряжённых ситуациях, всегда оставался спокойным и безэмоциональным.       Чонгук не отвечает, сосредоточившись на источнике потенциальной угрозы. Меньше чем за версту от них доносится запах, который он уловил с восточным ветром. Он едва-едва заметен, но характерный — железистый.       Кровь.       — Стой здесь, — строго произносит Чонгук, делая шаг в сторону источника запаха.       — Что? Нет…       — Я сказал: стой здесь.       Чонгук резко оборачивается, инстинктивно выпуская подавляющие феромоны, отчего Чимин пригибается к земле и скулит. Этот звук заставляет старшего альфу прижать уши к голове. Ему не нравится, как его доминантные феромоны действуют на других, считая это почти актом насилия. Но он не может поступить иначе: если Чимин ослушается и пострадает, Чонгук не простит себя.       Возвращая взгляд к границам, он вновь принюхивается и начинает медленно приближаться к месту, откуда доносится запах. Источник становится всё ближе, но саму границу он пока не пересёк. По правилам, нападать на тех, кто находится лишь у самой границы территории стаи, запрещено — можно лишь наблюдать внимательно и выяснять, кто подобрался к их владениям.       Границы волчьей стаи четко обозначены феромонами сильнейших альф и обновляются с каждым дневным патрулём, поэтому другие оборотни моментально распознают, что территория занята, ощущая её даже за версту. С дикими животными ситуация гораздо сложнее. Они также могут уловить мощную ауру, но зачастую игнорируют её. Хищники, например, пумы, наоборот, находят её притягательной, что может приводить к агрессии и желанию напасть. Поэтому каждый день и каждую ночь в стае чередуются дежурные, которые отвечают за защиту лесного поселения от возможных угроз.       Чонгук медленной поступью петляет между деревьями, продолжая всматриваться вдаль. Мощные лапы оставляют чёткие следы на земле, но ступают мягко и осторожно, чтобы не задеть хрупкие ветви, лежащие на ней. Не хочет создавать лишнего шума, который может спугнуть источник запаха или, наоборот, спровоцировать. Мокрый нос дёргается, вбирая в себя холодный воздух. Вроде бы не зверь, не ощущается чёткого запаха шерсти, лишь кровь вперемешку с мокрым грунтом.       Внезапно Чонгук ощущает дрожь в потоке дующего ветра. Он напрягает мышцы, готовясь к возможному столкновению. Источник запаха всё ближе. Чонгук тенью продвигается дальше, его внимание сосредоточено на каждом звуке, теперь он отчётливо слышит шорох, глухие удары. И тут, среди густых зарослей, замечает мелькнувший силуэт.       Чонгук продвигается ещё дальше, выглядывает из редких кустов, и его взору открывается источник запаха и шума, совсем близко от границы.       «Человек?» — пробегает первая мысль в его голове.       Ближайшее поселение находится за много вёрст через дремучий лес, и это осознание вкупе с тем, что чужак абсолютно голый, убеждает Чонгука: перед ним оборотень.       Один.       Несмотря на явно очерченную мускулатуру, тело чужака всё ещё более угловатое, а значит, перед ним мальчишка. Может, как Чимин возрастом, а может, и старше. Понять, альфа или омега, не даёт отсутствие феромонов в запахе, от него исходящем.       Чёрные глаза продолжают бегать по обнажённому телу, замечая кровавые следы на коленях, исцарапанные руки и бёдра. Наблюдая, как чужак загнанным зверем мечется от дерева к дереву, врезаясь в жёсткие шершавые стволы, альфе становится понятно, откуда все эти раны.       Незнакомец явно истощён, раз сил на поддержку волчьей формы не хватает, да и на двух ногах держится с величайшим трудом. Чонгук, не в силах терпеть это зрелище, стискивает челюсти: жалкие попытки чужака продолжать путь — острыми когтями по сердцу.       Чонгук выходит из укрытия, решительно демонстрируя своё присутствие. Однако незнакомец слишком слаб, чтобы заметить его. В темноте леса чёрная шерсть Чонгука практически сливается с окружением, и он понимает, что должен обнаружить себя более явно.       Глубокий, утробный рык срывается с его губ, разрывая тишину ночи и заполняя пространство вокруг. Чужак, прислонившись к дереву, вздрагивает и медленно переводит взгляд на альфу. В его глазах можно увидеть смешанные чувства — растерянность, страх и, возможно, проблеск надежды. Обострённые чувства Чонгука улавливают каждую его реакцию.       — Мне… — хриплый и тихий голос заставляет альфу напрячься. — Мне нужен вожак… Намджун.       Увидев, как сразу после слетевших с губ слов глаза незнакомца закатываются, а его тело начинает оседать, Чонгук не теряет ни секунды: в несколько длинных прыжков он преодолевает расстояние между ними, обращаясь обратно в человеческую ипостась. Он ловит падающее тело в последний момент, предотвращая удар о лежащие неподалёку камни.       — Чимин! — громко выкрикивает он, подхватывая замёрзшее тельце мальчишки под коленями. — Чимин!       Тёмно-серый волк выскакивает из-за кустов через несколько минут, его карие глаза, полные тревоги, настороженно смотрят сначала на Чонгука, а после — на тело в его руках.       — Вой.