Обретённые

      — То, чему тебя обучает отец, бесценно.       Слышится тихий, ровный голос Сокджина, едва Тэхён переступает порог дома. Хотя, скорее сказать, переваливается. Весь в поту, используя косяк, как опору. Воздух со свистом с губ срывается, ладонь трясущаяся лежит на ноющем боку, а перед глазами всё ещё пляшут цветные мушки.       — Я рад тому, что тебе нравится и ты делаешь успехи.       Губы тут же изгибаются в счастливой улыбке. Даже усталость и боль покидают измученное тренировкой тело, оставшийся путь от входа в дом до стола, за которым сидит папа, Тэхён уже не проползает, а стремительно пролетает. Падает на табурет и произносит с волнительным придыханием:       — Ты… Ты наблюдал за нами?       Папа редко смотрит на его тренировки. Тэхёну даже жаль, что он этого не заметил — тогда бы точно старался ещё усерднее.       — Наблюдал. И вот что я хочу тебе сказать…       На этих словах улыбка исчезает мгновенно. Светлые брови со следами запёкшейся крови сходятся на переносице.       Эта фраза из уст папы никогда не предвещает ничего хорошего. Хуже есть лишь безапелляционное «Слушай меня сюда, Тэхён» — после неё непременно следует громогласная ссора и грохот летящих предметов. Правда, и крик, и швыряние вещей исходят от самого Тэхёна, но сути это не меняет.       — …помимо радости, я чувствую и разочарование.       Что?       Порыв негодования заставляет Тэхёна вскочить и воскликнуть:       — Но я сегодня даже смог его повалить! А рёбра!..       Боль и усталость тут же накатывают с утроенной силой, мстя за дерзость. Так сразу и не понять, за какую конкретно: за веру в то, что он удостоился похвалы? Или за то, что осмелился резко вскочить, проигнорировав незажившие раны?       Мышцы сводит судорога, в бок вгрызается едкий пот, и от этой гремучей смеси темнеет в глазах. Сдавленный стон вырывается сквозь сжатые зубы, и Тэхён падает обратно на табурет.       — И… И рёбра… сегодня всего одно… — хрипит он уже без прежнего пыла.       Сокджин без слов встаёт из-за стола, подходит к массивному шкафу, стоявшему в углу. Дверцы со скрипом распахиваются, открывая взгляду стройные ряды склянок, берестяных коробочек и пучков сушёных растений. Ладонь с зелёно-жёлтыми следами от трав уверенно ныряет внутрь и возвращается обратно, сжимая искомое. Вернувшись, папа молча протягивает небольшой холщовый мешочек.       Кивнув, Тэхён принимает его и тут же прижимает к носу, жадно вдыхая резкий аромат лопуха, который чуть притупляет остроту боли, давая передышку измученному телу.       Вместо того чтобы вернуться к своему занятию, чем бы он там ни занимался, Сокджин опирается поясницей о край стола и принимается изучать его лицо. Тэхён прям чувствует его взгляд каждым своим синяком, проступающим багровыми и лиловыми пятнами на загорелой коже, и ссадинами. Их всегда остаётся много после тренировок с отцом.       — Ты становишься сильнее, быстрее, ловчее. Я вижу это, Тэхён. Но ты упорно не хочешь внимать тому, чему пытаюсь научить тебя я.       — Неправда, — бурчит, опуская взгляд.       Тэхён злится. Он понимает, что это глупо, даже по-детски нелепо, ему ведь уже двенадцать! Но не может не. Неужели нельзя иногда просто похвалить? Просто: без всяких «но» и «если»?! Ведь он правда старается изо всех сил, внемлет каждому слову, старается не ныть, не причитать, как бы ни было больно и обидно. Он знает, что одного старания мало, но… Разве его упорство не стоит хоть капли чистого, безраздельного признания?       — Ты видел только отца. Его стойку, его выпад, но всё остальное для тебя не существовало. На поляне после дождя взошли грибы, особенно… — Сокджин делает паузу, давая Тэхёну закончить мысль, но в ответ лишь тяжёлое молчание.       Тэхёну нечего сказать. Он не заметил ни одного гриба — как тут заметишь что-то, когда на тебя без передышки кидается разъярённый отец с обнажёнными клыками и когтями, готовыми вцепиться в подставленный бок или холку. Всё, что Тэхёну оставалось, — это пытаться защищаться или контратаковать, стараясь отделаться минимальными потерями! Перед каждой схваткой Тэхёна заставляют пить папину горькую бурду, блокирующую феромоны, а с ними затухает и регенерация. Его тело просто не успевает залатать одни переломы, как тут же появляются другие.       Как тут будешь умудряться грибочки рассматривать?!       — Белая смерть, Тэхён.       Тэхён отнимает мешочек от носа и вскидывается. Неужто папа предлагает?..       Сокджин коротко вздыхает и возвращается за стол методично перебирать травы.       — Достаточно было разорвать пару шляпок, а потом просто поцарапать. Ты знаешь, регенерация у отца с возрастом ослаблена. Яд попал бы в кровь, и ты уложил бы его раньше, а рёбра остались бы целы.       — Но… это же…       — Или выбрать гнилое дерево, встать перед ним и отскочить. Под его весом оно бы рухнуло.       — Как так… Это…       — Нечестно? — на спинке носа Сокджина появляются несколько складочек. — Честь — для таких, как твой отец. Для охотников, что шепчут молитвы над каждой добычей. Тебе о ней думать не нужно. А вот о наблюдательности — нужно. Я твержу тебе это каждый день.       — Я не согласен! — Тэхён взрывается, подскакивая так резко, что табурет с грохотом падает на пол. Боль вновь пронзает его тело, но бушующая в нём ярость и возмущение сильнее. — Как можно не думать о чести?! Я — будущий вожак! Я обязан быть столпом чести! Иначе какой во мне толк? Грош мне цена как лидеру!       — Мёртвый вожак — не вожак, а лишь пища для червей…       Спасибо, что хоть на этот раз папа решает не говорить, что его желания — чушь и никакой он не будущий вожак, а только пара, и то: «Только через мой труп, Тэхён». Иначе бы что-то точно бы полетело, например, все эти травы, что Сокджин с утра перебирает и подготавливает для изготовления лекарств.       — …ты не способен уберечь от смерти даже себя. Какую же ответственность за чужие жизни ты собираешься нести?       Вот что выводит из себя больше всего — эта ледяная, незыблемая невозмутимость. Голос папы никогда не срывается на крик, не становится ни на йоту выше или резче. Он всё так же ровен и спокоен. И от этого его слова обжигают в тысячу раз сильнее, ведь в них нет и капли эмоций — только холодный, неоспоримый факт.       — Вечно ты сводишь всё к одному — к выживанию, — с горьким, ядовитым презрением фырчит Тэхён, скрещивая руки на груди. — Только о смерти и опасностях говоришь! У нас тут что, война?!       — Мы живём долго, Тэхён. Сегодняшний друг завтра может вонзить в спину когти, — папа поднимает пучок трав, поворачивая его так, чтобы солнечный свет из окна упал на сухие стебли и листья, придирчиво осмотрев, продолжает: — Ты никогда не знаешь, какая хворь затмит их разум. А если кто-то, кто не столь глуп, как Винх, возжелает тебя себе? Или захочет устранить, как угрозу? Помни: тот, кто не гнушается мыслительным процессом, вероятнее, предпочитает коварство грубой силе. Ты вообще понимаешь, почему я даю тебе настойку, блокирующую феромоны?       — Ты хочешь усложнить мне тренировки? — бездумно бросает Тэхён, с трудом поднимая опрокинутый табурет, а после садится на него.       На самом деле Тэхён так не думает. Он злится и поэтому бросается словами. Злится на Сокджина, что тот холоден, что никогда не обнимет первым, не поцелует, не скажет тёплого слова. И если к холодности папы к стае Тэхён хоть как-то сумел привыкнуть, то к той же холодности, обращённой к нему лично… к отцу…       Но даже сквозь эту обиду он понимает: как бы ни был суров Сокджин, что бы ни говорил и ни делал — всё это ради его, Тэхёна, блага.       Поэтому, когда отец согласился стать его тренером и поставил условие — пить настойку, отключающую феромоны, — Тэхён согласился без раздумий. Ему перечислили риски, но не назвали причин. Причины ему были и не нужны: он слишком горел желанием поскорее начать тренировки. Да и потому, что безгранично доверял — и доверяет — и отцу, и папе. Он уверен: какие бы речи о всеобщем недоверии Сокджин ни вёл, им двоим Тэхён будет верить до конца своих дней.       — Скажи мне: что центр всего организма?       — Мозг, — отвечает лениво уже успевший полностью остыть Тэхён, вновь прижимая мешочек с лопухом к носу.       — Верно, — Сокджин снова отрывается от разбора трав, касается пальцами основания черепа. — Достаточно сломать кость вот здесь, — затем ведёт к переносице, — и здесь, чтобы тонкие осколки повредили нужные нити. И всё. Запахи, феромоны — мозг перестанет их распознавать, а любое влияние превратится в ничто.       Тэхён недоверчиво хмурится. Неужели так просто? Возможно ли это в принципе? Но не верить папе, особенно в том, что касается тайн тела, у него нет причин. Осознавая перспективу такого исхода, Тэхён чувствует себя… неуютно. Да, отец учит его обходиться без феромонов, полагаться на чистую силу, не делать на них ставку. И всё же Тэхён всегда думал о своих феромонах как о нерушимом тыле.       Но не успевает Тэхён переварить новую информацию, как Сокджин припечатывает:       — С сегодняшнего дня я буду присутствовать на всех твоих тренировках. И если ты сам не научишься думать, прежде чем броситься в бой… — папа замолкает, и в тишине, разбавленной лишь тяжёлым дыханием Тэхёна, его слова звучат как приговор: — …я заставлю тебя это сделать. Любой ценой. Понял меня?

***

      Стоя перед распахнутым настежь шкафом и выбирая, что надеть, Тэхён осознаёт, что Лейнар ему не нравится.       И дело не в самой земле — она обширная, почти не изученная, — и не в местных жителях. Это просто не его дом. Здесь он не чувствует себя ни спокойно, ни в безопасности. Хотя бояться, казалось бы, некого.       Когда он бежал сюда, то не рассчитывал на такую праздность и леность бытия. Шутка, что ли, — просыпаться когда хочешь, целый день быть представленным только себе. Ни обязанностей ни обязательств.       Но отсутствие безопасности не всегда связано со страхом. Чаще с глухим, изматывающим дискомфортом. Именно его Тэхён и испытывает, помимо прочих, далеко не радужных чувств.       В Тураксане у него всегда было дело, которое, в том числе, ещё приносило пользу для стаи. Ни дня не начиналось без чёткого плана: что, куда, когда и, главное, с кем. Здесь же всё иначе. Кажется, о нём все забыли. В целом, это неудивительно, у стаи хватает своих забот.       Тэхён успел понять, что до его появления стая несколько дней «отдыхала», точнее, готовилась к чьей-то помолвке и обряду, поэтому обычные дела были приостановлены. А потом последовал сбор добровольцев, смена вожака… Теперь же всем приходится работать вдвойне, чтобы наверстать упущенное. А если учитывать значительную потерю рабочей силы…       Но понимание не отменяет его права на недовольство.       Тэхён — омега самостоятельный, вполне может сам найти себе занятие, но то, что его не привлекли к работе, оставляет после себя осадок того, что полноценным членом стаи его пока не считают и на его рабочую силу не рассчитывают.       Одевшись и умывшись, Тэхён шарится по кухне в поисках перекуса, отмечая ещё то, что его гнетёт не только отсутствие своего дела, но и своих вещей: одежды, обуви, простых предметов быта.       Своего пространства.       Юнги его не выгоняет, тем более не бранит за пользование его вещами, но… Признаваться вслух, что его задевает равнодушие, что никто ничего не предложил, кажется Тэхёну слегка унизительным. Но себе-то можно? Мысли никто не читает, а озвучивать их он пока не собирается.       Раз он омега самостоятельный, значит, надо брать дело в свои руки. Обильно поливая свою жадность, приговаривая «расти большая», Тэхён переходит к главному.       Что утолит хоть часть его желаний и давних стремлений? Что даст опору под ногами и позволит глубоко дышать окружающим воздухом без ненужного придыхания, хоть и временно? Что позволит не оглядываться на других даже ради приличия?       Власть.       Но, как и любому омеге, даже доминантному, заполучить её можно только через брак.       Сначала Тэхён лелеял надежду, что Чонгук поймёт его знаки, позарится на его доминантную натуру, особенно когда увидел всю красоту его волчьего тела. Сам додумается, что Тэхён не против: бери, альфа-вожак, такую прекрасную партию. Но в намёках Тэхён оказался не силён, а Чонгук почему-то — тёпленьким, как иногда говорит папа, имея в виду слегка недалёких. Потом думалось ему, что с альфой можно будет по-хорошему договориться. Но, чувствуется, произошла путаница сына с отцом.       Намджун-то альфа, как говорится, без пыли в глазах и камня за пазухой. А вот у его сына, судя по всему, не всё дома.       В этом Тэхён окончательно убеждается на третий день своих наблюдений.       Идея проследить и понаблюдать за Чонгуком возникла из надобности выбрать лучшую во всех смыслах стратегию. Гладкую в реализации и эффективную во времени.       Если судить объективно, время для стаи сейчас непростое — привычное течение жизни подорвано по ряду причин. А тут ещё Чимин со своими сомнительными решениями добавил перца в и без того горький суп.       Щуи и Юнги места себе не находят, хотя последний максимально старается это отрицать, говоря, что переживает обо всех и обо всём. А недавняя истерика — не более чем всплеск накопившихся эмоций.       Тэхён сделал вид, что поверил. А вопрос, почему тогда омега не выпускает из рук найденную на дне той корзинки фигурку звезды и везде с ней таскается, не кладёт в карман даже когда ест или делает какие-либо дела, требующие двух рук, озвучивать не стал. Может, когда-нибудь потом, когда собственная позиция в стае не будет такой эфемерной и незыблемой, можно будет отвлекаться на всякие другие дела и вносить сумятицу.       Но реакция Чонгука…       Спокойная, даже слишком. Ни тревожной ноты в запахе, ни напряжения на лице.       Ни-че-го.       Помимо прочего, у альфы ещё и дед ушёл!       Похоже, из всех сильнее всего отреагировал именно Тэхён.       — Что?! А у меня на него были планы! — не сдерживаясь, голосит чуть ли не на всю столовую Тэхён, шумно опуская чашку на стол.       — Ох, сынок. Я понимаю, что ты обозлён…       — «Обозлён»? Это мягко сказано! — и перед тем, как Щуи попытается вставить слово, Тэхён продолжает: — Он моему папе жизни не давал! Вы просто не понимаете, насколько сильно папа отличается ото всех.       На этих словах редкие усы Щуи дёргаются при улыбке, которая так и кричит: «Я понимаю», но Тэхён слишком взбудоражен, чтобы это заметить.       — Даже здесь я не видел никого хотя бы близко похожего на него. И это отличие очень сильно влияло на меня. Разуму нужна забота не меньше, чем телу. А папе не было ни возможности, ни хоть каких-либо ресурсов заботиться о разуме, когда его тело истязали — голодом, одиночеством, ямой.       На последнем слове Щуи морщится и, видимо, потеряв весь аппетит, откладывает ложку, чтобы после скрестить руки на груди.       — А знаете, что для меня самое сложное? — голос Тэхёна теряет прежний пыл, становясь тише.       Всё-таки они тут не одни. Он замечает на себе тяжесть чужих взглядов, но один ощущается острее прочих.       Чонгука.       Позу, сутулую и раскидистую с широко расставленными ногами, приходится тут же поменять на более омежью: ровная спинка, вытянутая шейка, опущенные плечи.       — Понять: за что? Папе было столько же, сколько и мне сейчас, когда он сбежал. Я видел вашу реакцию, когда назвал вам свой возраст. Вы пожалели меня. Вы пожалели своего внука, не дав ему стать добровольцем, проигнорировав его собственное решение, — да, может, принятое из глупости, но собственное, — по сути, опозорив его как альфу, как защитника перед всей стаей. Почему не жалели моего папу? Почему никто не жалел…       Выговорившись, Тэхён опускает голову и вздыхает. Взгляд падает на глиняную плошку, всё ещё доверху наполненную густой, остывшей кашей. Есть не хочется категорически — и не только из-за урагана эмоций, что продолжает бушевать где-то под рёбрами, но и из-за самого варева.       Щуи сказал, что местную кашу варят из перемолотого в грубую муку корневища камыша. И теперь, глядя на неё, Тэхён не может отделаться от мысли, что ест он, по сути, болото. Гадость редкостная, вязкая и оставляющая на языке лёгкое землистое послевкусие.       Тэхён ворошит густую массу кончиком своей ложки, разгребая её в поисках спасения. И находит его — несколько кусочков мяса, тёмных и ароматных. Хоть на том спасибо: какая-то, да отрада в этой тарелке тоскливой безысходности.       — У меня нет ответов на твои вопросы, сынок, — заговаривает Щуи, хотя, признаться, Тэхён уже и не ждал от него ответа. Максимум — снисходительного вздоха. — Правда. Я бы хотел их дать, но всё это будут жалкие оправдания, — да уж, спасибо, оправданий не надо. — Я могу дать тебе лишь историю, без прикрас, всё как было, но готов ли ты её услышать?       Тэхён задумывается, бессознательно вращая кружку с противным горьким компотом. Та скользит по поверхности стола, вырисовывая бесконечные круги. Внутри всё кричит «да» — любопытство и жажда ответов звучат так громко и требовательно, что почти заглушают всё остальное.       Но с другой стороны… Иногда незнание действительно бывает лучше знания. Тэхён и так постоянно на взводе, как бы яростно он ни пытался убежать от гложущих его чувств. Он боится, что станет ещё хуже. И больше всего — за свою собственную реакцию. Даже он сам не может предугадать, что проявится в нём, когда он услышит ту самую историю.       — Правильно, не бросайся ответом сразу. Подумай хорошенько.       А ещё, помимо какого-то неестественного, почти первозданного спокойствия, которому, возможно, Тэхён мог бы даже позавидовать, Чонгук поражает другим.       Он не делает ни-че-го.       Понятие «ничего» для каждого имеет свой собственный, уникальный смысл, да и само оно так-то растяжимое, но… Тэхён имеет в виду именно в плане дел стаи, в плане той кипучей деятельности, которая должна бы бурлить вокруг него ключом.       Неужто это нормально? Тогда Тэхён не может не восхититься и одновременно презрительно фыркнуть на то, что у Намджуна явно в роду где-то лисы пробежали. Придумал там каких-то сарианаров, чтобы они всю работу делали, а вожаку тем временем не оставалось бы ничего, кроме как бить баклуши.       Ибо едва забрезжит рассвет, Юнги уже нет дома. В первый раз омегу Тэхён встречает только на общем завтраке, да и возвращается домой тот поздно, весь усталый и хмурый, валится на кровать, толком не обмывшись, и вяло, уже почти спящим голосом, сетует на свою жизнь:       — Помилуйте… Какая, к пеням, разница, из чего нож делать? Это ж… нож! Но нет, из рогов — на кухню, из костей — в кожевню… Или наоборот? Не помню… Аргх!       А вот Чонгук…       Тэхёну хватает всего полтора дня на то, чтобы досконально изучить распорядок дня Чонгука. Хотя было бы что там изучать! Нет, сначала всё начиналось, как говорится, с медовухи, а вот закончилось уксусом.       Просыпается альфа быстро, незадолго до завтрака, и без полежать хотя бы пару минут в теплоте кровати, чем периодически грешит сам Тэхён. Хорошая привычка. Когда они станут парой, Тэхёну будет комфортно просыпаться в одиночестве. После следуют утренние омовения, проводимые с особой, почти ритуальной тщательностью, судя по жутким всплескам воды и фыркающим звукам, которые Тэхён слышит, сидя под открытым окном с той стороны дома, где его не видно лишним, посторонним глазам. Затем альфа навещает папу, что вопросов не вызывает, учитывая обременительное положение того.       И всё-таки непонятно, как так получается, что у Чонгука отец Намджун, папа Югём, но Югём живёт в доме, где всё пахнет… Боги, ну как же там звали того помеченного альфу… А! Хосык! Точно, Хосык. И как бы ни был любопытен Тэхён, лезть в это болото ему почему-то очень неохота. Дело пахнет ненужной головной болью.       Папу Чонгука, как понял Тэхён по обрывкам шёпота из-за двери и тому, что омега не появлялся в столовой ни разу, из дома или не выпускают, или тот сам не выходит, словно затворник. То ли он плохо себя чувствует, то ли его оберегают от лишних нервов в это и без того напряжённое для всей стаи время.       Навестив папу, Чонгук направляется на завтрак.       В Туракасане тоже была — как же отвратительно слышать в своих мыслях прошедшее время, думая о своей стае, — столовая, но там она скорее напоминала огромный пиршественный зал, используемый исключительно перед выходными или по большим праздникам. В Лейнаре же это огромная, открытая со всех сторон беседка, где стая собирается ежедневно в тёплые времена года. Общим является лишь главный стол вожака. Именно там восседает Чонгук, а рядом с ним, как его сарианар, сидит Юнги. Второе место — предположительно, для пары альфы — пустует, но, Тэхён надеется, ненадолго.       Очень ненадолго.       Он, признаться, хотел форсировать события и занять его в первый же день, но передумать даже не успел — Щуи ловко подхватил его под локоть и усадил напротив, принявшись по-старчески кряхтеть. Старик является бесценной кладезью с информацией, а потому мысль игнорировать и не слушать его у Тэхёна не возникала. Оставалось только наблюдать за Чонгуком, кидая взгляд поверх плеча Щуи.       Говорят: как человек ест, так он и живёт.       Что же можно было сказать о Чонгуке, зная о нём так ничтожно мало? Альфа не хочет брать на себя бремя власти и ответственность за других, куда больше озабоченный собственной шкурой. По крайней мере, именно такую мысль Тэхён вынес из их единственного более-менее нормального разговора.       Первая, самая очевидная и лежащая на поверхности версия — инфантильность. Отказ от власти так легко счесть слабостью, нежеланием взрослеть. И уж если на то пошло, вести себя альфа должен соответственно: есть на бегу, быстро и небрежно, пачкаясь и хватая лишь всё самое вкусное, а полезное оставляя недоеденным.       Но реальность упрямо опровергает это предположение.       У Тэхёна всё ещё не укладывается в голове. Ну не желает он так просто мириться с фактом, что сын вожака, доминантная особь, рождённая для власти, может её не жаждать. Но если, скрепя сердце, отбросить все предвзятости, приходится допустить: нежелание Чонгука может быть чем-то иным. Гораздо более неочевидным.       И то, как альфа ест, заставляет Тэхёна думать об этом с удвоенной силой.       Чонгук ест вдумчиво, даже медитативно. Он пережёвывает каждый кусочек ровно двадцать раз, не больше и не меньше. Сначала исчезают свежие овощи, потом — сочное мясо, и лишь затем он неспешно принимается за гарнир. Он не запивает еду, не закусывает одно другим. Отвечать на настойчивый шёпот Юнги он принимается только тогда, когда полностью и до последней крошки съест то или иное. А по омеге видно — по сведённым в одну бровям, по ноге, отбивающей под столом нервный ритм, — тот изнывает и жаждет ответа в сию же секунду.       Привычка так вдумчиво есть не похожа на инфантильность. Это говорит о самоконтроле, глубину которого только предстоит изучить.       Но все эти умозаключения основаны лишь на житейских теориях, а теории, как известно, либо имеют с реальностью мало общего, либо подобны дороге к дому — к одной цели можно прийти сотней разных троп.       Самоконтроль — штука сложная и потенциально опасная как для его носителя, так и для окружающих. Он либо рушится на зачатках, либо, укрепившись, доходит до точки невозврата. А подобное редко ограничивается лишь собственным «я».       Рано или поздно внутренняя дисциплина извращается и начинает искать выход, превращаясь в навязчивую потребность упорядочивать всё вокруг.       Чонгук упорядочивать ничего не собирается. Если бы его воля, выплавленная в тигле самоограничения, жаждала перекинуться на других, он бы уже вовсю куролесил по стае, устанавливая свои порядки. Или, на худой конец, взял бы под контроль рутину, поддерживая и совершенствуя отцовские устои.       Но нет.       В первый день своего наблюдения за альфой Тэхён даже допускает мысль: а что, если Чонгук ушёл в глухое отрицание? Может, он не приступает к обязанностям, потому что ещё не смирился с уходом Намджуна, и его душа не готова занять место отца? Но к исходу второго дня пристальных, неусыпных наблюдений Тэхён с уверенностью отметает и эту версию.       Чонгук просто живёт.       Тэхён то и дело задумчиво кусает губу. Может, он чего-то не замечает? Слишком предвзят? Как ни пытается быть объективным, а нет-нет, да и проецирует на альфу собственный опыт, свои собственные привычки?       Или Чонгук и правда такой?       Такой вот вожак, который после завтрака лениво бредёт по тропинке к цветочному полю. Там, в густой траве, он ложится, закидывает руки за голову и… спит. Или просто смотрит в небо, но для Тэхёна это выглядит как одно и то же — абсолютное ничегонеделание.       Тэхён сидит на своём импровизированном наблюдательном пункте, смотря на тёмную макушку в зарослях травы, и чувствует, как раздражение грызёт его изнутри.       Что делать со всей собранной информацией? Как действовать? Подойти и сказать: «Слушай, давай станем парой, я буду делать за тебя всю работу, только дай мне власть»? Что-то слабо верится, что Чонгук согласится, поскольку за него уже и так делают всю работу! Предложить своё тело? Да если бы ему оно было нужно, Чонгук, будучи нормальным альфой, взял бы его уже после обряда вожака, на худой конец — на следующий день.       Хочется кричать.       И признать, что одного наблюдения недостаточно. Нужно сблизиться.       Навозный жук всегда пройдёт мимо свежевыпавшего плода, каким бы он ни был сладким. Тэхёну только и остаётся — разгадать, с каким дурным богатством шарик Чонгук катает, да не накатается.       Но вопрос тогда в следующем: как это сделать? Улечься с ним рядом? Подкатиться под бочок?       Ага, и укусить за этот самый бочок.       Тэхён в раздражении чешет за ухом, и вдруг в голову влетает идея, отчего губы изгибаются в улыбке.       Мысль проста и потому прекрасна: ключом к Чонгуку может быть Сону. Если Тэхён станет для Сону другом, его неизменным спутником, то получит и законный пропуск в личное пространство Чонгука. Ведь там, где терпят одного, по умолчанию будут терпеть и другого.       Сону — тот ещё избалованный проказник, вечно удирающий от присматривающих и неизменно находящий Тэхёна, где бы он ни был. За эти дни сложилась нелепая цепочка: Тэхён преследует Чонгука, а этот маленький хвостатый комок энергии — самого Тэхёна, грозя сорвать всю операцию. Приходилось действовать аккуратнее и скрытнее. До абсурдного.       Но теперь…       Усмехнувшись себе под нос, Тэхён фокусирует взгляд на тёмной макушке в зарослях травы, но от неожиданности подскакивает, чуть не сорвавшись.       Макушки-то нет!       Тэхён разглядывает всё поле, вертя головой, как умалишенный, даже на ноги поднимается, чуть пошатываясь, да только Чонгука-то не находит! Сбежал проклятый! И когда успел?! И как Тэхён мог это пропустить?!       — Зачем ты снова за мной следишь? — раздаётся недовольный голос снизу.       Тэхён от неожиданности резко наклоняется, не веря своим ушам, да только зря. Равновесие теряется, и он неуклюже сваливается с сука, на котором стоял, и летит вниз.       Отлично. Упасть с дерева прямо на глазах у Чонгука — лучший способ для сближения.       Он напрягает тело и пытается перегруппироваться в полёте, чтобы падать было не так больно. Забрался-то Тэхён высоко, иначе бы не разглядел ничего из-за высокой травы. Да только падение обрывают крепкие руки, ловко подхватывающие его.       Тэхён передумывает уже в полёте. Упасть с дерева прямо на руки Чонгуку — лучший способ сближения! Однако не успевает он обмякнуть в сильной хватке, прижаться щекой к твёрдой и широкой груди, бросить проникновенный взгляд, трепеща ресницами, — ну, как это обычно делают омеги, чтобы расположить к себе альф? — как Чонгук тут же ставит его на землю и отступает.       Ладно. И что теперь? Что говорить? Снова податься ближе и зашептать благодарность за спасение? Да только так и подмывает ткнуть альфу в то, что в его падении как раз он и виноват, да и подкрадываться к омегам — как-то малодушно. Или вернуться к теме со слежкой? Только вопрос-то остаётся прежним. Что говорить? Тэхён сам замечает, что начинает пыхтеть от натуги.       По себе не судят, говорят. Тэхён это уже понял, принял, осознал и вовсю пытается следовать правилу, но в голову так и лезут мысли: а не начать ли альфу расхваливать? Вот Тэхёну нравится всё: комплименты, похвала, восхищение, даже откровенная лесть. Приятно, когда твои мысли озвучивают, что уж тут скрывать. Может, и Чонгук хоть на грамм…       «Пожалуйста», — хочет завопить Тэхён духам, богам, Лунеару и прочей лесной нечисти. — «Хоть от комплиментика…»       А что хвалить? О, точно, руки. Может, от комплимента рукам Чонгук растает и облегчит ему задачу.       Тэхён уже открывает рот, но, как оказывается, у языка и мозга сегодня размолвка. Язык, кинув мозгу едкое «мне по боку», умудряется озвучить:       — А самомнение у альфа-вожака не слишком ли раздуто? На кой ты мне сдался?! Я полем любовался!

***

      Чихать охота.       Причём с самого пробуждения. Оттого и голова болит, разговор с папой в памяти почти не остаётся, еда безвкусная, трава не мягкая, тут и там пробегающие насекомые перестают быть незаметными, солнце — приятно греющим. А всё только потому, что…       Ну да. Чихать охота.       А всему виной одна напасть, и никуда от неё, по-видимому, не деться, если не вмешаться. Иначе так и будет забиваться в нос липкой сладостью с утра до позднего вечера, нервируя.       И что этому омеге от него нужно?       Чонгук, только проснувшись, грешной мыслью разродился — а не спрятаться ли ему в нужнике и от запаха чужих феромонов передохнуть. Да только те за пару дней уже в кожу его собственную въелись и даже там, в средоточии куда более резких ароматов, способных ошеломить любой, даже воспалённый хворью нос, будут главенствовать.       — Апч… — внезапный, хотя кого он обманывает — ни капли не внезапный, чих вовремя прикрывается ладонью. И хоть до дрожи хочется чихнуть во всю мочь, да только так себе удовольствие — сделать это, лёжа на спине, чтобы потом всё вычиханное мороснуло прямо на лицо.       Чонгук взрыкивает и садится, взгляд недовольный кидает на виновника своего беспокойства.       Тц-ц, омега — тот ещё соглядатай. Запахом душит даже на расстоянии, так ещё и вон сидит на высоком суку, птицей прикидывается. Думает, его не заметят.       Как он туда вообще вскарабкался?       Смотрит куда-то не пойми, гримасничает. Брови хмурятся, губы дуются, задумался, наверное, да так, что аж не замечает, как Чонгук прямо к нему идёт. То губы облизнёт, то за ухом почешет, то вздохнёт горестно. А Чонгук уже тут — подошёл вплотную. Сначала вокруг дерева проходится, на кору и сучья оценивающе посматривая. Потом отходит на шаг, глаза в лицо всё ещё подвижное упирает, а там — улыбка.       Да такая, что хочется пойти проверить амбары — не пропало ли чего.       Ух ты, что, заметил, что Чонгука уже нет? О как переживает. На ноги подскакивает, головой припадочно вертит. Такой себе из омеги охотник. Кто вообще от добычи глаза сводит?       Брови Чонгука при этой мысли сходятся у переносицы, образуя глубокую морщину. Не нравится она ему.       — Зачем ты снова за мной следишь? — обрывает он метания Тэхёна.       План изначально — на самом деле никакого плана у него не было — состоял в том, чтобы посмеяться про себя над несостоятельностью омеги, как соглядатая, а потом просто уйти. Чонгук вообще не хотел привлекать к себе и без того активное внимание, хоть и понимал, что сбежать — мера временная, и разобраться следовало по-хорошему, но…       Дело пахнет морокой в любом из случаев.       А заговорил Чонгук только потому…       Потому что мысль, в которой он так легко назвал себя чьей-то добычей, хоть и сравнения ради, неприятно царапнула.       Из омеги, видимо, несостоятельный не только соглядатай, но и птица так себе. Мало того, что на суку не удерживается, так ещё и летать не умеет — вон, кулём с костями прямо к земле падает.       Не желая видеть омежьих слёз — а они бы хлынули при падении с такой высоты, — Чонгук делает два стремительных шага вперёд, подставляет руки и ловит.       А куль-то приличный.       Кажется, у Чонгука что-то хрустнуло в спине.       Омегу на землю, два шага назад. Слёз вроде не предвидится. Как и благодарности, видимо, тоже. Лицо у омеги какое-то странное, как и сам омега: пыхтит что-то про себя, недовольствует.       — А самомнение у альфа-вожака не слишком ли раздуто? На кой ты мне сдался?! Я полем любовался!       Чонгук строит мину и очень надеется, что снисходительность на ней так и читается. Но или строить мины он разучился, или Тэхёна не проймешь, вон как ерепенится:       — Нельзя?!       — Можно, — коротко отвечает Чонгук, принимаясь ковыряться в ухе.       Срань какая-то, что ли, заползла. Щекотно.       Стоит уже пойти. Всё равно сон ему уже не вернуть. Чихать до сих пор хочется, да только что-то не чихается. И делать тут ему сейчас нечего, потом с омегой как-нибудь разберётся. Да только вот почему-то продолжает:       — А у моего дома с самого утра чем любовался?       — Домом!       Что ты? Как интересно.       — И что же в нём такого… любовательного?       — Не любовательного, а странного: дом вожака, а почему-то из бруса.       — А из чего он должен быть? — почему он вообще продолжает этот утомляющий разговор?       — Из камня, причём цельных блоков. Он же огромный, уже усадился, потрескался. Вожак должен жить в хорошем, а главное, в долговечном доме.       — Я стал вожаком несколько дней назад.       — Сути не меняет.       Понятно. Охотник, соглядатай и птица из омеги так себе, а вот балабольщик чудесный.       Надо драпать. И как можно быстрее, пока не выяснилось, что омега ещё и чудесный непосидень. От таких только и жди беды.       Чонгук уже разворачивается, готовый припустить, но в спину ему летит заполошное:       — Ладно! Я хотел высказать недовольство!       То следил, чтобы познакомиться, то — чтобы высказать недовольство. Ох… Чонгук задирает голову к безоблачному небу, ловит себя на мысли, что спокойные деньки — без мороки, в тишине и покое — если и были, то бесследно канули в прошлое и возвращаться не планируют.       Он-то всегда грешил на позицию вожака, а оказалось вон оно как.       Чонгук оборачивается, кидая взгляд из-за плеча на Тэхёна, и размышляет.       А не поздно ли тюкнуть этого омегу по голове и кинуть там, где он его нашел?       Смотря на отчего-то довольное такое, улыбающееся лицо омеги, Чонгук приходит к выводу, что…       Поздно.       Очень-очень поздно.