Обретённые

      Тэхён сидит на пеньке и не перестаёт водить длинной палкой — то вбок, то вверх, то вниз, пока нежданный-негаданный репейник в волчьем обличии пытается её отобрать. Под щёлкающий звук клычков Тэхён сдавленно вздыхает и мысленно хнычет, желая вновь упасть в сон. В тот, где ничего не снится.       В нём нет места тревогам, боли или гнетущей пустоте; только покой. У этого покоя, правда, есть один изъян: он временный, часто его и не замечаешь. Кажется, лишь на миг прикрыл глаза, а когда открываешь вновь, оказывается, этот миг уже обернулся несколькими часами. И всё, что отступило на это короткое время, возвращается, став вдвое острее: тревога перерастает в панику, боль — в муку, а пустота…       Пустота сжимает грудь и не даёт сделать полноценный вдох.       Похоже, настоящий покой ждёт его лишь тогда, когда душа уйдёт к богам и приобретёт новый лик — звёздный. Но как бы ни было дурно — от мыслей о прошлом, о сомнительном будущем, о потерях, о папе… Помирать Тэхёну ещё очень рано.       Стая Лейнар как аппетитный кусок оленьей голяшки — даже сытому грех не вцепиться клыками и не отхватить лакомый ломоть. А сытым Тэхён себя отнюдь не чувствует. В переносном смысле, разумеется; вот в буквальном — более чем.       Оказалось, что в доме Юнги, помимо отсутствия самого хозяина, не было ни еды, ни даже погреба. Летом члены стаи питаются исключительно в столовой, а там действует суровое правило: не явился на завтрак — жди обеда и ходи голодным. Но в который раз религия — чуждая ли, родная — играет ему на руку. Заботливые и не в меру участливые работники кухни накормили его вне расписания, да так щедро, что прежде плоский живот теперь слегка округлился.       Кстати, не только едой, но ещё и кучей расспросов, соболезнованиями, похлопываниями по плечу и объятиями, отчего Тэхёну пришлось спешно ретироваться. Он чувствовал: ещё хоть унция жалости — и сдержать мощный выброс агрессивных феромонов будет невозможно.       Взмахивая палкой всё интенсивнее, Тэхён мысленно ворчит: нет бы приступить поскорее к запланированным махинациям и вынюхиваниям, дабы отвлечь себя от внутренней боли и гнетущих мыслей…       «Как там папа? Другие омеги? Где сейчас отряд Намджуна и его добровольцев?»       Да только, помимо того, что на его спину прицепился ребёнок, как репейник, ещё и голова раскалывается неистово. Видимо, мозг всё ещё перемалывает всё услышанное, увиденное и пережитое за вчерашний день. А того, как оказалось, было слишком много для одного бедного и несчастного Тэхёна.       Он морщится от накатившего отвращения. Самобичевание — не его манера. Наверное, так на него влияет внезапная усталость, навалившаяся благодаря тому самому репейнику, который, пока Тэхён, задумавшись, промаригивает момент, когда надо бы повыше поднять сук, цепляется своими клычками за другой конец палки.       — Я поймал! Я поймал! — непривычно звучит в голове детский голосок. Вслух же раздаётся лишь неумелое рычание и скребущий звук когтей по каменистой земле: Сону пытается отобрать палку.       Тэхён вспоминает, что такие потягушки с тем, у кого ещё молочные клыки, устраивать нельзя — прикус испортится. Он тут же отпускает палку и вжимает голову в плечи, когда Сону по инерции шлёпается на пушистую попу, поднимая клубы пыли, и выпускает «добычу» из пасти. Тэхён нервно облизывает губы, когда замечает, как маленькие чёрные глазки, впившиеся в его лицо, начинают блестеть от набегающих слёз.       — Не реви! Ты же сильный омежка, да? Подумаешь, на попу упал. А на охоте как себя вести будешь, если что случится?       Тэхён выпаливает первое, что приходит в голову, и только потом задумывается: а охотятся ли тут омеги вообще? Ох, как он надеется, что да, иначе ему будет легче всю стаю поставить на уши и уклад жизни перекрутить бессчётное количество раз, чем смириться с таким ограничением.       Но, судя по тому, как Сону дёргает влажным носом, а его треугольные ушки поднимаются с макушки торчком, аргумент сработал. Значит, всё-таки охотятся.       Какая же благодать… Спасибо!       — Давай новую игру, а? Я тебе палку буду кидать, а ты мне нести? — с надеждой предлагает Тэхён.       — Какая-то странная игра… — недоверчиво бурчит Сону, хотя его хвост, вопреки сомнениям, уже весело мечется из стороны в сторону.       — Прекрасная! Тебе понравится! — Тэхён наклоняется, подбирает сук и с размаху запускает его куда-то вперёд, мимолётно радуясь, что они находятся не на главной улице и никто не видит эту сцену.       Сону провожает палку прищуренным взглядом, а когда та приземляется куда-то в кусты, снова впивается глазами в лицо Тэхёна, склонив голову набок.       — Давай, попробуй! — старается выдавить ободряющую улыбку.       К его облегчению, это действует — Сону действительно бежит. Тэхён выдыхает. Первым делом, когда он станет законной парой вожака, прикажет построить детские площадки. В Тураксане их было всего две, но зато какие! Там могли резвиться дети и в человеческом, и в волчьем облике, никаких нянек не надо было.       Мысль о доме больно скребёт по сердцу, и Тэхён пытается насильно переключиться на что-то другое. Но не успевает он даже выбрать тему для размышлений, как Сону уже возвращается, и палку приходится кидать снова.       Какого духа он за ним увязался?       Он с детьми как-то не особо… Не то чтобы не любит, но просто как-то они его напрягают. Что с ними делать? Сюсюкаться — глупо, а воспитывать и нравоучать — не его обязанность, не его головная боль. Но репейник решил иначе, предварительно напугав его до усрачки.       Утро-сюрприз, е-тить его под хвост.       Тэхён проснулся так же резко, как и уснул, но открывать глаза не спешил, вставать — тем более. Некоторое время он варился в отвратительных ощущениях, усугублённых ломотой в затёкшем боку: за всю ночь он ни разу не пошевелился. Одеяло, давившее сквозь тонкую ткань хитона, казалось не мягким пухом, а грудой камней. Стоило ему, кряхтя, чуть сдвинуться, как кончики пальцев закололо от прилившей крови.       Ему так отчаянно хотелось — да до сих пор хочется — нырнуть в пустоту. Но не в разрывающую душу горечью утраты, а в простую и безмятежную; ту, где нет ничего, даже его самого. А после — проснуться от тормошащих родных рук, вдохнуть не чужой запах чужого дома с примесью чужих феромонов, а знакомый с детства аромат: с лёгкой горчинкой трав и земли, но в то же время сладкий, почти цветочный. Открыть глаза и увидеть любимое, вечно бесстрастное лицо с едва заметной морщинкой меж бровей, тёмные карие глаза. Услышать родной голос — монотонный, выражающий разве что лёгкую укоризну.       Но сколько бы Тэхён ни жмурился, сколько ни гнал прочь мысли, сон не возвращался. И едва он приоткрыл веки, как в следующую секунду уже летел с узкой кровати на пол.       Тэхён не из пугливых, но видеть первым делом с утра, как только приоткрываешь веки, чужой пытливый, будто смотрящий в самую душу взгляд — удовольствие так себе.       — Сону! Вот ты где! — раздаётся чей-то окрик.       Тэхён, только замахнувшийся, чтобы вновь кинуть принесённую палку, переводит взгляд на источник голоса. Хрупкая фигура, небольшой рост, а ветер услужливо доносит омежьи феромоны.       — Долго он меня искал, — бурчит Сону, недовольный то ли тем, что его нашли, то ли тем, что это заняло так много времени.       — Ох, налори…         Тэхён морщится на шёпот подошедшего незнакомца, который строит какое-то сложное лицо, но он не обращает на него особого внимания — ничего примечательного.       — Меня Лиан зовут.       — Тэхён.       Криво улыбнувшись, омега переводит взгляд на Сону, который усаживается на попу и принимается чесать за ухом задней лапой.       — Сону, ну почему ты убежал? — голос Лиана опускается до сердитого шёпота, а руки упираются в бока. — Меня же убьют, если с тобой что-нибудь случится!       Тэхён невольно выпрямляет спину. Видимо, этого омегу оставили на попечение, да только он не справился, и ребёнок сбежал. Безусловно, это косяк, но… Он же гипотетически или утрирует?       Тэхёну ещё только предстоит узнать, как всё устроено в Лейнаре на самом деле, в том числе и о системе наказаний. Ему не то чтобы не всё равно на этого Лиана, но… Это как-то чересчур.       Он искоса смотрит на Сону, ожидая реакции, но тот лишь игнорирует слова омеги и, завалившись на бок, принимается с блаженным видом тереться спиной о землю, пачкающую пылью его пушистую чёрную шерсть.       Мысль приходит внезапно и с облегчением: раз нянька для ребёнка нашлась, он может быть свободен. Тэхён тут же вскакивает с пенька и открывает рот, чтобы скомканно, чисто для проформы попрощаться, как звуки лесной жизни разрывает какой-то резкий, пронзительный гул, похожий на сигнал призыва.       — Что это? — спрашивает, насторожившись.       Лиан, хмурясь, поворачивается лицом к звуку.       — До обеда ещё далеко… Что-то случилось. Сону, не кусайся, иди сюда.       Он подхватывает на руки ребёнка, который вовсе не собирается кусаться, а лишь настороженно поводит ушками.       Когда они выходят на главную площадь, заполненную лишь малой частью членов стаи, внимание Тэхёна первым делом обращается к Чонгуку. Ещё вчера на вид ничем не примечательный альфа теперь более походит на того, кого можно назвать лидером. Его поза собранная и напряжённая: широко расправленные плечи, сжатые кулаки, тяжёлый сосредоточенный взгляд, устремлённый в толпу.       Тэхён бегло облизывает губы и приподнимает подбородок, вбирая полную грудь воздуха с надеждой уловить исходящий от альфы запах — мощный, властный, который должен ощущаться физическим давлением. Но Тэхён разочарованно выдыхает: вместо этого его обволакивает плотная пелена чужих, смешанных феромонов. Запах Чонгука тонет в этом хаосе, не выделяясь ни силой, ни доминированием.       Взгляд Тэхёна скользит дальше и натыкается на Юнги. Картина тревожная и не по нраву: глубокие синяки под глазами, взгляд испуганного зверька, пальцы судорожно впиваются в собственные плечи. Что уже успелось с ним произойти?       — Скажите, видел его кто-нибудь? — Тэхён различает в общем гуле надрывный голос Щуи. Тот бродит между собравшимися, снова и снова повторяя один и тот же вопрос.       Тэхён, расталкивая толпу, направляется к Чонгуку и Юнги.       — Что здесь происходит?       Чонгук с силой толкает языком внутреннюю сторону щеки, не спеша отвечать. Тэхён на это изгибает брови.       — Я потерял связь с Чимином, — наконец выдавливает Чонгук.       Тэхён чувствует, как у него сводит скулы. Это очень и очень скверно. Он резко сокращает дистанцию, приблизившись к Чонгуку вплотную. Тот отвечает на нарушение личного пространства сужением глаз. Наклонившись так, чтобы слова были слышны только альфе, Тэхён шепчет:       — Ты ведь понимаешь, что это значит?         — Он не мёртв, — тёмная, почти чёрная радужка на мгновение вспыхивает багровым, а голос, прежде спокойный, на полутон становится ниже.       — Связь не обрывается просто так. Не мог же он просто… — бездумная мысль вырывается на свободу сама собой, и Тэхён прикусывает язык.       — Ты что-то знаешь? — Чонгук внимательно следит за малейшим изменением на его лице, улавливая замешательство.       — Ромашки…

***

      Юнги лежит в той же позе, в какой и рухнул на постель. Мутный взгляд прикован к свежей метке на запястье. Она всё ещё слегка кровоточит, отдаваясь навязчивым жжением и едва заметным пощипыванием. Так странно… Он пытается сконцентрироваться, пробиться сквозь стену собственных смятений, ухватиться за хоть какую-то чужую эмоцию, но тщетно. Своих так много — страх, растерянность, какая-то щемящая надежда и горькая обида.       Юнги с тяжёлым вздохом опускает руку на грудь, чувствуя под пальцами учащённый стук сердца. Смотрит в потолок, вглядываясь в трещинки и узоры древесины, не переставая думать, думать и думать.       Что теперь будет? Что делать с этим статусом? Чонгук же всё объяснит? Научит? Или… придётся самому?       Вопросы роем пчёл неустанно жужжат в черепной коробке, и от их гула подкатывает тошнота. Пальцы на ногах сами по себе беспокойно перебирают, сминают ткань простыни. Большой палец правой руки тянется ко рту, и зубы тут же методично принимаются обдирать чувствительную кожу у ногтя. Юнги не обращает внимание на солоноватый вкус крови во рту, остро, до физической боли чувствуя, как хочется к папе. Утонуть в его крепких, пахнущих дымом, кожей и духами объятиях, спрятать лицо в жилетку и не вылезать оттуда целую вечность. Слушать, как он хриплым, родным голосом напевает цирковые баллады, ощущать, как его пальцы перебирают пряди волос, успокаивая.       Резкий скрип двери заставляет Юнги вздрогнуть, вскочить на кровати и задержать дыхание. Но почти сразу же он выдыхает облегчённо, когда чувствует шлейф феромонов Тэхёна. Тот, судя по звукам, едва переставляя ноги, вступает в комнату, а после без сил падает на свою кровать, и… Буквально через несколько секунд доносится ровное, глубокое дыхание. Юнги криво усмехается и падает спиной на матрас.       Он жмурится, пытаясь силой воли провалиться в сон так же стремительно, как Тэхён, но вместо желанной темноты ум услужливо подкидывает новый виток тревожных дум. Намджун, Хосок, Намсук… и множество других. С ними-то всё будет хорошо? В большинстве в добровольцы ушли сильные, опытные альфы. Некоторые уже стары и имеют боевой опыт… Они же позаботятся о тех, кто этого опыта не имеет? Ох, Намсук… Образ альфы, вспыхнувший на обратной стороне век, заставляет сердце сжаться, а после застучать, как ошалелое, не позволяя даже зачатку сна подступить к Юнги. И потому он снова вскакивает.       Нужно отвлечься, заняться хоть чем-нибудь.       На цыпочках, крадучись, он выходит на кухню, стараясь не издать ни звука, чтобы не потревожить сон Тэхёна, который уже не просто ровно дышит, а сопит, да так, что не нужно напрягать слух. Добравшись, Юнги замирает у плетёной корзины со своими вышивальными принадлежностями. Рука тянется к знакомым моткам ниток, но внутри возникает какая-то глухая, непрошибаемая стена.       Не хочется. Нет привычного зуда в кончиках пальцев, не вспыхивают в воображении схемы будущих узоров. Это осознание сбивает с толку сильнее всего. Вышивка всегда была его спасением от любых бурь. А теперь… Юнги протяжно выдыхает, сжав руки в кулаки. И что теперь? Как еще можно усмирить эту всепоглощающую тревогу?       Он чувствует, что ещё чуть-чуть — и сорвётся в истерику. Как же до боли хочется обратно домой, в цирк! К дядюшкам, к оглушительному, живому шуму, который они создавали, вечно то ссорясь, то заключая дурацкие пари, то репетируя новые номера. За этим гомоном никогда не было слышно собственных мыслей. Там Юнги не знал тревоги; его уделом была лишь тихая, привычная меланхолия. И ради чего он всё это променял? Проклятая, иррациональная тяга к лесу, к тем, с кем у него больше общего! Вздор! Поддался ей, как ребёнок сладкому обещанию, а теперь — здравствуй.       Идея приходит внезапно, показавшись абсурдной; от которой щёки пылают жаром. Но ноги уже сами несут его к выходу из дома, в ночную прохладу.       — Что это? — голос Юнги звучит с явной, проступающей сквозь изумление, злостью.       — Как «что»? — удивлённо отвечает вопросом на вопрос Чимин, и его широкая мальчишеская улыбка начинает таять на глазах, сменяясь растерянностью. — Подарок!       — Изволь, — бурчит Юнги и резко разворачивается, чтобы уйти.       Подарок?! Больше похоже на злую насмешку. Где-то в глубине души Юнги понимает, что это не так; от Чимина так и веет простодушным любопытством. Но Юнги привык, что любой намёк на его происхождение со стороны сверстников или тех, кто младше, в Айхайри всегда имел одну цель — уколоть, унизить. Ведь все они росли если не в знатных семьях, то хотя бы в нормальных домах, а не в… цирковом шатре. Чимин же… В нём нет и грана насмешки, и Юнги злится на себя, потому что понимает — он сам приписывает альфе желание увидеть в нём диковинку, экзотического зверька. Ведь так в Лейнаре к нему относятся? Как к диковинке? Слабый омега, одевается не так, визжит при виде насекомых и поднимает на уши всю стаю, когда ночью в окно влетает безобидная летучая мышь.       — Ты… — Юнги замирает, когда до его слуха доносится опечаленный тихий голос альфы. — Ты же сказал, что скучаешь по дому…       Юнги чувствует, как зудят дёсны, а клыки удлиняются, реагируя на вспышку гнева. Этот мальчишка снова подслушивал! Или, что ещё хуже, двое альф, Чимин и Чонгук, сплетничали у него за спиной?! Он уже собирается выплеснуть всю накопившуюся желчь, но Чимин продолжает, и в его голосе звучит искренняя ранимость:       — Я в одной книжке читал про акробатов, и там у них было такое же… — он кивает в сторону неудавшегося «подарка». — Не знал, как тебя ещё поддержать. Если не нравится — прими хотя бы это.       Альфа подходит ближе и протягивает что-то на ладони. Юнги, всё ещё хмурясь и глядя исподлобья, недоверчиво, но всё же протягивает руку. На его ладонь падает маленький, но ощутимый предмет. Юнги аж рот раскрывает от изумления, поднося руку ближе и разглядывая крошечную фигурку, вырезанную из тёмного, отполированного до гладкости дерева: это цирковой шатёр. Кривенький, не идеальный, далёкий от реального, но… он и есть.       В груди что-то разбивается и растекается сладким теплом, а на глаза тут же наворачиваются предательские слёзы. Но первая же скатившаяся с уголка глаза слезинка смазывается мимолётным прикосновением пухлых губ.       — С днём рождения. Так ведь у вас говорят?       И альфа уходит, оставив Юнги наедине с его смятением, деревянным шатром, зажатым в ладони, и обжигающим следом от поцелуя на щеке.       Юнги в настоящем времени стоит таким же потерянным перед творением рук Чимина. Между двумя добротными соснами натянут толстый, прочный канат, а над ним — своего рода навес, сколоченный из всего, что только можно и нельзя, но удивительным образом напоминавший свод шатра.       Этим подарком Юнги ни разу не воспользовался по назначению. Вместо этого, в особенно тоскливые вечера, когда редкие письма из дома не спасали, он приходил сюда, ложился спиной на канат и, балансируя, лежал в тишине, глядя на самодельный купол и представляя, что он снова дома. Но сейчас… Сейчас Юнги хочет воспользоваться подарком именно так, как задумывалось альфой. Физическая нагрузка, напряжение каждой мышцы, необходимость тотальной концентрации — лучшее лекарство для перегруженного мыслями ума.       Юнги видел, как Чимин подправлял навес после каждого шквального ветра, как методично менял перетёршийся канат на новый, как аккуратно сметал опавшие листья. Эта тихая, ненавязчивая забота длилась все эти полтора года, поэтому Юнги запрыгивает на канат без опаски — с уверенностью, что творение рук Чимина его не подведёт. Но подводит тело…       Едва успев вскинуть руки, он поспешно соскакивает обратно на мягкую землю, так и не дав себе грохнуться. Неудачную попытку не сопровождает ни злость, ни горечь. Вместо них в груди зарождается щекочущее, почти забытое чувство азарта. Оно пока робко пытается встать в один ряд с гложущей тревогой, но с каждой новой попыткой, с каждой минутой, растянувшейся на часы, азарт набирает силу. Он уже не просит места — он решительно вытесняет тревогу, с каждым удачным шагом по канату заявляя свои права на пространство в его груди.       Когда Юнги не просто удерживает равновесие, а совершает прыжок, лёгкий переворот в воздухе и точное, упругое приземление на канат, его губы искажает широкая улыбка. Он с ностальгией вспоминает: когда ему было около десяти или одиннадцати лет, дядюшка Чжон — акробат с многолетним опытом, поймав на себе восторженный и жаждущий взгляд, впервые взялся за его обучение. Жаль, что большинство тех изящных трюков, которым учил его старик, стёрлось из памяти, и сейчас он способен сделать только минимум. Но даже этот минимум сегодня кажется величайшим достижением. И плата за это достижение высока.       Когда первые лучи рассвета начинают размывать холодную темноту, Юнги, наконец, сполна осознаёт, во что превратилось его тело: мышцы горят огнём, ступни покрылись свежими водянистыми мозолями. Хитон промок от пота насквозь, противно прилипает к коже, затрудняя движения. От когда-то аккуратных кос не осталось и следа — пряди растрепались и слиплись, а ленты, украшавшие их концы, были бесследно потеряны ещё в первые сорок минут.       Но Юнги не останавливается. Он с удивлением понимает, что слишком изголодался по этой тишине внутри, по этому штилю в голове, который наступает, когда все мысли вытесняет единственная, простая и ясная: удержаться, сделать шаг, разворот…       — Ты прекрасен.       От неожиданности Юнги вздрагивает, заслышав этот сдавленный, полный искреннего восторга шёпот. Он мгновенно теряет равновесие, и его тут же ловят сильные руки, мягко, но надёжно подхватывая под бёдрами. Ладони Юнги рефлекторно находят опору на плечах альфы.       — Говорят, падающие звезды приносят удачу, — произносит Чимин, и в его голосе нет ни тени привычной шутливости.       От этой новой, непривычной серьёзности у Юнги пересыхает в горле, сбивая и без того частое дыхание.       — Мне она теперь обеспечена, правда? — и на этих словах его лицо всё-таки озаряется улыбкой, от которой глаза превращаются в тоненькие щёлочки, а яблоки щёк задираются чуть ли не к самим вискам.       — Отпусти, — буркает Юнги, беспомощно дрыгая ногами в воздухе, чувствуя себя глупо. Но альфа не слушается, не отрывая изучающего взгляда от его раскрасневшегося лица, и делает шаг вперед. — Куда ты меня тащишь?       — Домой. Тебе бы переодеться. Мне, по правде, нравится, — его взгляд на мгновение скользит вниз, к мокрому хитону, прилипшему к груди и откровенно обрисовывающему соски, — но я не хочу, чтобы кто-то ещё видел то, что вижу сейчас я.       Видимо, всё своё спокойствие и сдержанность Юнги оставил там, на канате. Иначе как объяснить, что вместо того, чтобы осыпать альфу упрёками за бесстыдство, он, движимый необъяснимым порывом, кусает того за нос.       — Ай!       Надо бы сказать спасибо, что Чимин лишь замирает на месте, как вкопанный, но не разжимает рук, иначе стопы, ноющие от малейшего дуновения воздуха, отозвались бы на приземление адской болью.       — Я, конечно, только за, — сипло шипит Чимин, лишь сильнее сдавливая кольцом из рук его бёдра, отчего Юнги непроизвольно айкает и отпускает альфий нос из плена зубов. — Но побойся гнева Маори!       — Причём тут Феликс? — бездумно спрашивает Юнги, показательно отплёвываясь.       — Такие игры дозволяются только после сарина, Юнги, — и тут же гогочет, глядя на то, как лицо Юнги застывает.       — Я… Я тебя отравлю! — шипит, снова затрепыхавшись в крепкой хватке.       — Обязательно. Но сперва — не дёргайся, мне и так дорогу плохо видно.       — Да ты… Да я!.. Ай! — рука Чимина мгновенно оказывается на его затылке, успевшем столкнуться с низко нависшей веткой, и Юнги застывает, боясь, что одной рукой альфа его не удержит, но опасения, видимо, напрасны, ибо тот прекрасно справляется.       Может, стоит побольше кушать, отъесть, так сказать, бочка? Чтобы того грыжей стукнуло!       — Я же сказал — не дёргайся, — звучит довольный смешок.       — Ты специально?!       — Нет, конечно! Как ты мог о таком подумать?!       Юнги обрывает разговор, демонстративно скрещивает руки на груди и, отвернувшись, громко хмыкает. На короткое время между ними воцаряется тишина, нарушаемая пением птиц да мягким шорохом травы под ботинками Чимина.       Юнги пытается отвлечься, переключить мысли на что-то нейтральное. Но как, если руки альфы держат его за бёдра, а своим животом Юнги чувствует неровный стук его сердца? Когда же оно перестанет так на него реагировать? Когда же собственное уже перестанет метаться?       — Деда, смотри, кого я поймал! — почти торжествующе кричит Чимин, наконец-то дотащив Юнги до крыльца его дома.       Не успевает он даже задаться вопросом, что Щуи тут делает, как тот сам осыпает его тревожными расспросами, беспокойно оглядывая с ног до головы, едва Чимин ставит его на твёрдый пол.       — Юнги, сынок! Где ты пропадал? Неужели не ложился всю ночь?       — Я… Просто не спалось, — бормочет в ответ, закатывая глаза, заметив пристальный взгляд Чимина, который только что проделал тот же путь — от запыленных пальцев ног до растрёпанных волос, — а точнее, собственнический блеск в его глазах.       — Плохо, плохо дело… А ведь сегодня такой сложный день, — качает седой головой Щуи, неодобрительно цокая языком. — Нам нужно обойти территорию, а мне рассказать тебе про твои обязанности.       — Э-э… Да, хорошо, — Юнги едва не спрашивает: «А где Чонгук?», но вовремя прикусывает язык. Тому, наверное, и самому несладко, он не обязан везде таскаться с Юнги и вводить его в курс дела. Но осадок горечи всё равно оседает на стенках горла. — Я только… переоденусь и… Да, сейчас буду.       — А ты всё, иди работай, чавой встал!       — Ну деда!       Разговор двух альф глушит закрывшаяся за Юнги дверь. Резко накатившая сонливость чуть не сбивает с ног, едва в поле зрения попадает кровать, но он лишь тяжело и протяжно вздыхает, плетясь к шкафу, и тихо шипит сквозь зубы, когда одна из многочисленных мозолей на стопе всё-таки лопается.       Подобрав одежду на день, Юнги сначала тратит добрый десяток минут на то, чтобы обтереть разгорячённое тело прохладной водой из глиняного кувшина. Затем аккуратно обмазывает пылающие ступни густой травяной мазью с терпким запахом мяты и ромашки и плотно обматывает их мягкой тканью, стараясь отделить большой палец от остальных, чтобы потом беспрепятственно надеть хлопанцы.       Кстати, Юнги делает мысленную зарубку — надо бы непременно спросить с Тэхёна ту утерянную пару. Они были, конечно, старые и почти до дыр стоптанные, но негоже это — раскидываться чужой обувью!       Тихо ворча под нос и потирая затёкшую шею, Юнги наспех собирает волосы в небрежный хвост, накидывает свежую одежду и выходит из дома, предварительно заглянув в комнату, которую занял Тэхён, и убедившись, что тот всё так же крепко спит, уткнувшись лицом в подушку.       — Может, разбудить Тэхёна? — тихо спрашивает у Щуи, притворяя за собой дверь.       Чимин уже ушёл, и Юнги на мгновение ловит себя на досаде, но тут же сильно встряхивает головой, выбрасывая из неё дурные мысли и запрещая появиться новым.       — Пусть поспит мальчик, — машет рукой Щуи, — и без него дел невпроворот. А теперь — пошли-пошли, не время зевать!

***

      Щуи водит Юнги по стае уже третий час, обрушивая на него шквал новой информации. Юнги изо всех сил старается впитывать всё, что тот говорит, но уже через сорок минут голова вспухает. Знания укладываются в ней скудно и беспорядочно, и он с ужасом понимает, что пропускает мимо ушей целые куски; отчаянно пытается собраться, но только больше зевает.       Такое же чувство беспомощности охватывало Юнги, когда он, ожидая решения, примут его в стаю или нет, днями напролёт штудировал всё о врачевании, анатомии и прочей сложной для дилетанта информации. Правда, тогда у него была хоть какая-то основа! В цирке травмы — дело обычное, ни один акробат, даже самый опытный, от них не застрахован. Ушибы, переломы, ожоги, а то и ножевые ранения, если дядюшка Ци переберёт с вином перед своим коронным «Колесом Смерти».       Юнги сам не лечил, но приглядывался и запоминал — на всякий случай. Его также интересовали запахи и виды снадобий, которые хозяин цирка закупал и выдавал артистам. Так что база, пусть и шаткая, у него была, хоть он и догадывался, что оборотням обычных дозировок будет маловато. Ориентироваться приходилось на собственные ощущения. Травмы у него случались редко, да и те заживали быстро, почти не требуя вмешательства. Зато он был искусным массажистом.       Его папа — воздушный гимнаст, вечно мучился с забитыми мышцами и стёртой кожей от полотен. Каждое выступление, каждая тренировка заканчивались сеансом, и Юнги, желая помочь, вкладывал в это умение всю свою душу. Увы, за то время, пока он является лекарем стаи Лейнар, массаж потребовался всего трижды, а вот навыки настоящего врачевания — куда как чаще. До сих пор он порой корпит над талмудами, чтобы никто и никогда не раскрыл его обман.       Чонгук постоянно твердит, что, даже если правда всплывёт, Юнги не прогонят. Но изгнание не является единственным страхом, всё же ему есть куда вернуться.        Страшно потерять хоть какое-то уважение, которое ему с трудом, но удалось заслужить.       А теперь всё начинается с чистого листа.       До этого дня Юнги имел лишь смутное представление о том, чем занимается Хосок, и постоянно поражался, как тому удаётся быть вездесущим и всезнающим. Серьёзно: казалось, его глаза и уши раскиданы по всей территории стаи. Юнги списывал это на природную живость, любопытство и невероятное трудолюбие Хосока. Качества, которыми он сам, увы, не мог похвастаться.       Информации слишком много, правда; а что самое страшное — учебных материалов нет!       Пока что Юнги уяснил для себя суть: ему предстоит составлять списки работ — на день, на месяц, а некоторые и на год вперёд. Согласовывать их с вожаком, затем распределять задания, назначать ответственных, принимать результаты, а после — формировать списки распределения ресурсов. К счастью, Щуи, как в былые времена Хосоку, обещает помочь и с тем, и с другим. На мгновение Юнги позволяет себе выдохнуть с облегчением.       За три часа они успевают обойти делянку вырубки, где солнце палит в спину, а под ногами хрустят обломанные сучья; пробежаться вдоль аккуратных рядов питомника, где будущие саженцы жадно тянутся к свету; посетить столярную, кожевенную мастерскую, хлев и пастбище; навестить сборщиков грибов и ягод; проверить прохладные, пахнущие зерном амбары и кладовые; заглянуть на рыбацкий участок, в ткацкую и прядильную; нанюхаться едких запахов в смолокурне и красильне; отдышаться на льняном поле и побывать ещё в десятке мест, о существовании которых Юнги за три года жизни в стае даже не подозревал! И каждый раз, когда ему кажется, что вот оно, конец, Щуи вновь уводит его в сторону.       — Ну всё, всё, не хнычь, — своеобразно подбадривает Щуи хромающего Юнги. Мозоли на ногах уже затянулись, но стопы сводит от долгой ходьбы. — Заскочим к Чану, и на этом — перерыв.       — Перерыв? — с отчаянием шепчет Юнги, заламывая брови домиком. — А что потом?       — В столовую перед обедом. Проверим, как тамошние работнички работу работают. А ещё, — Щуи приоткрывает дверь в гончарню, выпуская запах влажной глины, — тебе не мешало бы заглянуть в списки, что Хосок оставил. Он позаботился, расписал работы на месяц вперёд.       — О духи, храни Хосока, — со всей искренностью выдыхает Юнги, переступая порог.       Глазам требуется секунда, чтобы привыкнуть к полумраку мастерской, но прежде чем он успевает толком оглядеть гончарные круги и полки с заготовками, его взгляд сталкивается с… Феликсом.       Тот сидит на краю стола, заваленного инструментами, беззаботно качая ногами, отчего подол его платья то вздымается, на мгновение открывая взгляду голень в облегающих брюках — и как ему не жарко? — то с тихим шуршанием опадает.       — О, добра дня, маори! — возглашает Щуи, легонько подталкивая Юнги с прохода. — А вы что тут поделываете?       — И вам доброго, — отвечает Феликс, оставляя вопрос без внимания. Уголки его губ приподнимаются в вежливой, но натянутой улыбке. — Как вы?       — Э, ну… нормально, — неуверенно бормочет Юнги.       Признаться, Феликс всегда вызывает в нём смутную тревогу. Начиная с той врождённой грации — и нет, здесь нет места зависти, — что затмевает даже вышколенных аристократов и лучших артистов Айхайри, и заканчивая его пронзительными глазами, которые, кажется, всё-всё про тебя знают.       — А, вы ещё не… — Феликс мягко вздыхает и соскакивает на пол. Ткань платья послушно ложится по фигуре. — Тогда я спрошу позже.       Что это может значить? Феликс всегда облекает свои мысли в туманные фразы, смысл которых проясняется лишь потом. Юнги невольно напрягается. О чём ему уже успели нашептать духи?       — А где Чан? — спрашивает Щуи, оглядывая затенённые углы мастерской в поисках альфы. — Опять прохлаждается?       — Он ответственный работник, не нужно на пустом месте кидаться словами, — голос Феликса становится низким, как всегда, когда он негодует. — Пошёл относить изделия на обжиг.       — Да что ж это на пустом месте! — возмущается Щуи, всплескивая руками. — Как Хосок за порог, так его вечно нет на месте! И так постоянно! Неужели я когда-либо говорил пустое?       Феликс на эти слова выпрямляется, плечи расправляются, а пухлые губы поджимаются в негодовании, чтобы после раскрыться и выплеснуть его наружу.       Юнги наблюдает за разразившимся спором, молча переводя взгляд с одного на другого. Он переминается с ноги на ногу и вздрагивает, услышав скрип двери за спиной.         — О, гости пожаловали, чего желаете?       Юнги, едва обернувшись, тут же отводит глаза, закусывая губу. Чан… неоспоримо привлекательный молодой альфа, но при этом бесстыдный, впрочем, как и большинство жителей Лейнара. Работая за гончарным кругом, он никогда не утруждает себя рубахой, и сейчас, помимо ладоней, его широкие плечи, крепкая грудь и очерченные мышцы пресса испещрены засохшими брызгами глины.       — Пришли с визитом, — бурчит Щуи, всё ещё недовольно поглядывая на Феликса. — Просвети Юнги насчёт своего ремесла.       — С радостью, — улыбается широко Чан, и несоразмерно большие для его лица глаза прищуриваются, взирая на Юнги, который всё так же смотрит куда угодно, только не на альфу.       — А я вас покину, — рокочет Феликс и, плавно обойдя Юнги, выходит из гончарни.       Пожевав задумчиво губу, Юнги, прежде чем Чан начал бы рассказывать о своей работе, выпаливает:       — Простите, я на минуточку, — и тут же выбегает на улицу, залитую яростным светом полуденного солнца.       Феликс уже успел отойти на приличное расстояние. Юнги приходится пуститься в унизительную рысь, чтобы его догнать. Духи, он чувствует себя коротконожкой, даже несмотря на то, что в разнице в росте хоть и в пару сантиметров выигрывает именно Юнги!       — Феликс, постой! — вскрикивает он, когда понимает, что омега вот-вот свернёт за угол.       Услышав крик, Феликс останавливается у старого колодца, заросшего лопухами по пояс, и оборачивается, натягивая на лицо вежливую улыбку, что была у него и в мастерской.       — Что такое?       Юнги, переводя дух от непредвиденной пробежки, делает шаг ближе. Его взгляд скользит по открытому вырезу рубахи, видневшемуся под платьем, и он едва заметно кивает подбородком на его шею.       — Я… У тебя тут…       Феликс с лёгким недоумением проводит ладонью по коже, а затем смотрит на неё и замирает, увидев то, что заметил Юнги.       Следы глины.       — Благодарю, — произносит он и, не медля ни секунды, разворачивается и скрывается за поворотом.       Юнги морщится. Почему даже простая благодарность, сказанная им, звучит как скрытая угроза?       Поёжившись, он медленно бредёт, поджимая губы на каждом шаге — стопы мстят за беговые выступления, — к двери гончарной. Протягивает руку, чтобы ту толкнуть, думая о том, что хочет поскорее домой. Завернуться в одеяло по самые уши, хотя на улице невыносимо жарко, и он обязательно вспотеет, но это не важно, главное — уснуть.       Но вместо того, чтобы переступить порог и окунуться в рассказ Чана о гончарстве, Юнги звонко вскрикивает, подпрыгивая на месте, чуть не стукнувшись лбом об дверь, когда слышит за спиной напряжённый бас:        — Ты не видел Щуи?       — Чонгук, чтоб тебя! — вырывается у Юнги, и он резко оборачивается к виновнику своего испуга.         Однако гнев мгновенно тает, сменяясь волной тревоги. Взгляд альфы, тёмный и сосредоточенный, красноречивее любых слов говорит о надвигающейся буре.       — Что случилось?! — Щуи, привлечённый испуганным возгласом, выскакивает из гончарни, чуть не зашибив дверью Юнги. — О, Чонгук! Гдей-то ты пропадал? Всё утро искал, а шыш!       Щуи, кажется, готов уже обрушить на того шквал упрёков, но застывает с приоткрытым ртом, когда Чонгук без предисловий и мягкости обрывает его:       — Я перестал чувствовать Чимина.       А у Юнги, кажется, останавливается сердце.

***

      — Когда я выходил из дома, то заметил это на крыльце, — говорит Тэхён, отстукивая ногтями дробный ритм по поверхности стола. — Тут особо и любопытствовать не надо, она пахнет им, как будто он специально наво… наферомонил. Ну я и затащил её в дом, мало ли там сопрёт кто, тебя-то дома не было!       Юнги, Щуи и Чонгук стоят посреди кухни, застыв. Их взгляды прикованы к плетёной корзине, доверху набитой ромашками.       Юнги не впервые получает подобные корзинки и уже твёрдо знает: на дне его ждёт новая деревянная фигурка. Однако на сей раз ситуация отличается: между стеблями ромашек виднеется свёрнутый вдвое лист пергамента, напоминающий больше письмо, чем записку.       Юнги смотрит на пергамент не просто напряжённо. Он смотрит, как на змею, затаившуюся в зарослях травы, что вот-вот сорвётся с места и вонзит ядовитые клыки в голень.       — Юнги, не медли, прошу, прочти! — сипит Щуи, и Юнги всё-таки подходит к корзинке.       Его пальцы смыкаются на краешке пергамента, достают и тут же разворачивают.       Губы распахиваются, роняя судорожный, беззвучный выдох. Узнаваемый почерк выжигает сетчатку. Но поражает не это. Поражают слова. Слова на его — Юнги — родном языке.       Дорогой Юнги.       Так принято начинать письма у вас? Каюсь, я несколько раз подглядывал, когда ты читал письма от своих родных, и всегда они начинались именно так. Но не думай, что это просто формальность, для меня эти слова значат куда больше. Ты и правда мне дорог.       Я пишу тебе, чтобы ты не волновался. И как бы ты ни отнекивался, я знаю, что ты будешь. Надеюсь, потому что я тебе тоже дорог, а не потому что ты до сих пор считаешь меня ребёнком.       Мы никогда честно не говорили. Я лишь неуклюже пытался передать свои чувства, а ты неуклюже оборонялся. Не правда ли?       Каюсь ещё раз, я был не сдержан. Ревновал, злился, обижался…       Но не отставал.       Тогда, три года назад, я действительно был ребёнком. Просто мальчишкой. У меня ещё даже не наступил первый гон. Ты смотрел на меня как на что-то, что не требует излишнего внимания. И знаешь, я тогда понимал, что тебе ничего не нужно от такого, как я.       Но прошло время, я вырос. И всё равно, когда ты смотришь на меня, я вижу в твоих глазах того мальчишку. Того, кого ты не мог воспринимать всерьёз.       Обидно, что до сих пор никто не воспринимает, даже дедушка.       Но послушай меня: я не мальчишка. Я — альфа.       Тебе придётся это увидеть.       Шанс доказать это у меня отобрали. Но кто я такой, если смирюсь с отказом? Я ушёл выполнить божью миссию.       Не бойся за меня. Я вернусь. Я всегда возвращаюсь, как бы ты меня ни гнал. Надеюсь, когда этот день настанет, ты посмотришь на меня иначе.       Всё, что от тебя нужно, — это просто ждать. И, возможно, присматривать за дедушкой. Как бы он ни старался казаться сильным и бодрым, сердце у него слабое.       Я вернусь.       С любовью, твой Чимин.       — Ты был прав… — хрипит Юнги. Он медленно поднимает глаза с письма, впиваясь ими в нахмуренное лицо внимательно глазеющего на него Тэхёна. — Он сам… оборвал связь. Ушёл.       — О, духи… — сипит Щуи позади.       Раздаётся шорох. Юнги оборачивается как раз вовремя, чтобы видеть, как Щуи, посерев, закатывает глаза и тяжело оседает на пол, но сильные руки Чонгука тут же подхватывают его и усаживают на табурет.       — Лунеар, помилуй его… — бормочет Щуи. — У меня же кроме него никого нет…       Юнги застывает где-то между оцепенением и яростью, но его тело делает выбор быстрее, чем мозг успевает отдать команду, а потому он, сдавленно рыкнув, комкает письмо, швыряет в стену, а после срывается с места.       — Эй, Юнги! — окликает Чонгук.       — Иди за ним.       — Э, да почему я?!       Голоса Тэхёна и Чонгука тонут в оглушительном грохоте распахиваемой двери.       Солнце бьёт в глаза, слепя, а раскалённый воздух обжигает слизистую горла. Сначала быстрый, сбивчивый шаг, потом — стремительный бег. Стоящая на улице погода кажется не просто зноем, а продолжением того огня, что клубится на коже и пожирает изнутри. Песок на тропинке предательски вязнет под ногами, каждый шаг даётся с усилием, будто сама земля пытается его удержать.       Пусть пытается. Не получится.       Как же Юнги зол. Додуматься же надо было! Уйти, оборвать связь со стаей! Чтобы что?! Чтобы что-то кому-то доказать?!       Чимина не зря считают ещё ребёнком. Не из-за возраста — семнадцать лет уже не детство, — а из-за вот таких необдуманных, детских решений. Главный признак взрослого — не цифра, не количество умений, да даже не физическая зрелость.       Взрослый человек доказывает что-то себе, а не бросается на амбразуру, чтобы произвести впечатление на других. Взрослость — это готовность брать ответственность. За себя, за свои поступки, решения и… за тех, кто от тебя зависит.       А он что сделал? Бросил. Бросил своего деда, для которого он — единственная опора, единственная семья. Старый Щуи, отдавший ему всю свою жизнь, оставшийся со слабым сердцем один, — разве не он должен быть главной заботой Чимина? Разве можно так легко переложить эту ответственность на чужие плечи?       И как? Через письмо? Не сказал вслух, не посмотрел в глаза, не попросил — просто скинул свою ношу в нескольких строчках.       Как же Юнги зол.       Кажется, ещё немного — и от него самого останется лишь горстка пепла и чадящий дымок.       Как же он желает потрепать мелкого засранца по хребту, ноги переломать, чтобы тот больше уходить никуда не то чтобы не намеревался, а физически не мог. И кричать.       Кричать, кричать, кричать. Чтобы оглох, скотина.       Но Чимина уже нет в стае, а Юнги, не способный перевоплощаться в волка, даже если бы тот был рядом, не догонит.       Жажда выплеснуть эмоции тут же находит новую цель, и вот он уже взбирается на крыльцо и со всей дури лупасит кулаком об дверь.       — Юнги? — открывший её Феликс хмурится, его спокойствие сейчас кажется издёвкой. — Тебе нельзя тут…       — Ты знал! — орёт он, чувствуя, как напрягаются и рвутся связки. — Ты знал! Почему не сказал, почему не предупредил?!       — Я…       — Юнги, успокойся, — подбежавший Тэхён кладёт ладонь на его плечо, которую Юнги раздражённо от себя отпихивает.       Духи, да чего пристал вообще?!       Феликс выходит на крыльцо и встаёт в позу со скрещёнными руками и вздёрнутым вверх подбородком, что только больше выводит Юнги из себя.       — Как ты-то мог позволить ему уйти без благословения? — рычит, скалясь. — Или другим нарушать правила нельзя, а тебе можно?       — Я дал ему его, — отвечает Феликс невозмутимо, — и подсказал, как оборвать связь со стаей.       — Ты что…       — Он пришёл и сказал, что даже если я не благословлю, он уйдёт и так. Что мне оставалось?       — Сказать Щуи! Чонгуку! Да хоть кому-то! А не кидаться пространственными фразами!       — Это его судьба, Юнги.       — Погибнуть?!       — Возможно.       Юнги вскидывает руку. Ладонь, заряженная всей его яростью и отчаянием, летит к невозмутимому лицу Феликса, но замирает в сантиметре от его щеки. Юнги до боли закусывает губу, пока не чувствует во рту солоноватый привкус крови.       — Хосока здесь нет, ты можешь сделать это, — тихо говорит Феликс. — Уверяю, тебя не накажут.       — Да пошёл ты, — выплёвывает Юнги, опуская руку.       Он разворачивается и, грубо толкнув плечом Тэхёна, идёт прочь. Проходит, наверное, метров десять, может, двадцать, тяжело дыша и чувствуя, что, кажется, вот-вот сорвётся в истерику. Ноги подкашиваются, и он тяжело оседает на землю, колени вжимаются в протоптанную тропинку. Юнги пытается вдохнуть, но воздух упрямо не поступает в лёгкие, а он только захлёбывается сухими, беззвучными рыданиями. Мир плывёт, расплывается, сжимается. Сердце колотится в грудной клетке, как бешеное, и кажется, он сейчас умрёт.       Какая глупая, бессмысленная смерть.       Юнги дёргается, когда чьи-то тёплые руки ложатся поверх его сведённых судорогой пальцев.       — Эй, эй, тише, — голос Тэхёна доносится сквозь гул в ушах. — Всё будет хорошо.       — Не будет, — выдыхает Юнги, и это беззвучный шёпот, полный краха.       — Тебе нужно успокоиться и вдохнуть глубже. Давай, сосредоточься. Скажи мне, что ты видишь синего цвета?       — Что? — его взгляд на мгновение становится чётче, выхватывая из мутного мира серьёзное лицо Тэхёна.       — Меня папа так часто успокаивал. Давай. Что синее?       — Я… Я… Небо? — он беспомощно закидывает голову.       — Так. А что коричневое?       — Штаны… Это мои?       — Конечно, твои, — Тэхён усмехается, и в его усмешке нет издёвки. — А что жёлтое?       Юнги водит глазами по сторонам, пока взгляд не натыкается на две точки яркого, почти золотого света.       — Твои… Твои глаза.       — Да. А теперь дыши.       Юнги послушно делает глубокий, прерывистый вдох и чувствует феромоны Тэхёна. Они не давят, не требуют; они обволакивают, как тёплое одеяло, гася внутренний ураган. От них наступает странное, неестественное, но такое желанное спокойствие.       — Вот так. Вдох. Выдох.       И Юнги дышит.

***

      Щуи бежит по лесу, не чувствуя собственных лап. Он даже не осознал, как обратился и ринулся прочь в глубь леса. Долго не являл он своё волчье тело, а посему отзывается оно ноющей болью в костях; голова кружится, в глазах зги не видать. Спотыкается о коренья, бухается оземь, и его шерсть цепляет опавшие листья и сухие веточки.       Подбегая к хижине, он оборачивается в человеческую ипостась и, с маху дверь плечом толкнув, вламывается внутрь.       — Дживон!       Сейчас он поговорит со своим старым другом, попросит того найти его, Щуи, бестолкового внука и привести обратно домой. Нешто откажет?       Но, оглядев полумрак хижины, Щуи не находит Дживона. Он выскакивает во двор, вглядывается в пространство вокруг — нигде ни души. Кидается снова внутрь с дурной надеждой: а вдруг он здесь, просто не заметил? Куда он мог уйти? Буквально утром он ушёл на охоту и должен быть дома!       Щуи медленно подходит ближе… и застывает, качая головой. Ноги сами подкашиваются, и он с глухим стуком оседает на земляной пол.       Оставленный кулон, отмастерённый из молочного клыка Намджуна, который Дживон всегда носит с собой, может значить только одно…       Он тоже ушёл.       И возвращаться не собирается.