Истории о любви и страсти в мире Магической Битвы

Тоджи Фушигуро

Ты стоишь на кухне, прислонившись бедром к столешнице, и медленно потягиваешь чай. В комнате тихо, только редкое тиканье часов да шум воды в чайнике создают фон. Внезапно ты ощущаешь странную волну давления внизу живота. Оно... непривычное. Резкое. И вместе с этим — тепло между ног. Ты опускаешь взгляд. На полу растекается прозрачная жидкость. Ты моргаешь, ошеломленная. — Черт... — выдыхаешь ты, уже чувствуя, как сердце начинает колотиться в груди. Ты хватаешь телефон и звонишь. Первый и единственный номер в списке избранных. — Алло? — голос Тоджи грубоват, низкий, привычно ленивый. — Ты чего? — У меня... отошли воды, — говоришь ты, стараясь не паниковать. — Прямо сейчас. Дома. Молчание. Ты почти слышишь, как щелкает предохранитель в его голове, прежде чем все замирает и приходит в движение. — Я еду. Не вставай. Звонок обрывается. Ты знала, что он будет быстрым, но не ожидала, что через каких-то пятнадцать минут в дверь с грохотом влетит Тоджи — будто не просто ехал, а снес половину города, чтобы добраться до тебя. Он стоит на пороге, растрепанный, футболка скомкана на боку, черные волосы чуть влажные от пота. Глаза яркие, внимательные. И злые. Злые от тревоги. — Где? — спрашивает он, проходя мимо тебя и осматривая лужу у стола. — Сильно? Ты киваешь. Он подходит ближе, кладет руку на твой живот — грубая ладонь, но теплая, знакомая. Ты вздрагиваешь, когда накатывает еще одна схватка, чуть болезненнее. — Не сегодня... — бормочет он, почти себе под нос. — Черт, мы же не успели собрать чертову сумку. — Я собирала ее неделю назад, Тоджи, — выдыхаешь ты, хватаясь за его руку. — В прихожей. Он кивает, и вот уже ты на заднем сиденье машины, укрыта его курткой. Он ведет быстро, но уверенно, не сводя глаз с дороги. Он молчит, но рука его все еще лежит на твоем колене, крепкая, уверенная, будто через прикосновение передает тебе часть своей энергии. Несмотря на то, что ему неудобно так ехать, он все же держит тебя, пытаясь хоть как-то поддержать. И плевать ему на то, что рука начинает медленно затекать. — Больно? — наконец спрашивает Тоджи. — Уже... да. Но терпимо, — ты стараешься говорить спокойно, но голос все же дрожит. — Ты справишься, — он произносит это твердо. Без сантиментов. Но ты знаешь: в этих двух словах — вся его вера в тебя. Всю дорогу он молчит, но ты чувствуешь, как напряжено его тело. Он не привык терять контроль. И сейчас теряет. В больнице он буквально несет тебя на руках, даже когда ты пытаешься протестовать. — Поставь меня, я могу идти... — Хрен тебе, — бурчит он. — Уже воды отошли, чего ты мне тут бодрую героиню включаешь? Ты бы засмеялась, если бы не накатившая боль. Тоджи передает тебя в руки врачей, но сам остается в палате — наотрез отказывается уходить, даже когда ему говорят, что это «не обязательно». Он не уходит. Он держит твою руку, когда тебе больно. Не отпускает, когда ты кричишь. Гладит лоб и бормочет что-то неразборчивое, когда ты задыхаешься от боли. — Я с тобой, слышишь? — шепчет он, привстав, склонившись к твоему уху. Его голос дрожит. — Ты только дыши... дыши, как учили. Ты хватаешь его за рубашку, и он даже не морщится, когда ты чуть ли не срываешь ее с плеча. И когда, наконец, спустя долгие часы, твой крик сменяется тихим детским плачем, он замирает. В его глазах — что-то новое. Что-то, чего ты раньше не видела. Мягкость. Ошеломление. Гордость. — Это... — он с трудом сглатывает, глядя на крошечное тельце в твоих руках. Ты улыбаешься сквозь слезы. — Это ты. И я. Наш ребенок. Он медленно садится рядом. Его рука снова ложится тебе на колено. И только тогда ты замечаешь — она дрожит. Он молчит. Но потом, не глядя на тебя, тихо, почти шепотом говорит: — Спасибо, что выбрала меня. Даже такого, как я. Ты сжимаешь его пальцы. — Только тебя, Тоджи.

Кенто Нанами

Ты сидишь в кресле с пледом, поджав ноги, уткнувшись в книгу, которую Нанами принес тебе утром. Он — рядом. Как всегда в это время. Ровно в 19:00 он приходит с работы, кладет портфель на стол, снимает пиджак и подходит к тебе. Сегодня — не исключение. Он ставит чайник, приносит тебе травяной сбор, аккуратно поправляет подушку за твоей спиной. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, склонившись, чтобы поцеловать твой лоб. — Лучше, чем ожидала. Думаю, малыш решил дать мне передышку. Кенто слабо улыбается. — Это обнадеживает. Ты улыбаешься в ответ. Все кажется идеально. До момента, когда ты встаешь, чтобы дотянуться до книги на полке — и вдруг чувствуешь, как что-то щелкает внутри. И сразу же — теплая влага стекает по ногам. Ты замираешь. Опускаешь взгляд. Все происходит слишком быстро и слишком тихо. — Кенто… — зовешь ты. Он поворачивается. Медленно, спокойно. Но когда видит тебя и мокрый след на полу — ты замечаешь, как сжимаются его челюсти. Не страх. Концентрация. — Воды? — уточняет он. Его голос звучит ровно, но чуть тише, чем обычно. Ты киваешь. Он уже рядом. Не суетится. Просто берет тебя под руку, ведет обратно в кресло. — Сядь. Я позвоню в клинику. Ты наблюдаешь, как он говорит с дежурным врачом, коротко, четко. Никаких эмоций в голосе. Но ты видишь, как быстро ходят его пальцы, как он уже планирует все: дорогу, сумку, медкарту, даже плед, чтобы укрыть тебя в машине. Все под контролем. — Мы едем, — говорит он, подходя к тебе. — Через пять минут. Я вызвал машину. — Ты не хочешь... ну, не знаю... паниковать? — пытаешься пошутить ты, с трудом подавляя страх и волнение. Он опускается на одно колено перед тобой, аккуратно берет твою руку в свою. — Паника — не то, что нужно тебе сейчас. Моя задача — быть спокойным. Для тебя. И для ребенка. Ты глубоко вдыхаешь. — Ты — как стена. Он чуть улыбается. Только для тебя. — Я — твоя стена. В машине он сидит с тобой, не отпуская руки. Его взгляд направлен вперед, но каждый раз, когда ты напрягаешься от боли — он тут же поворачивается, чтобы посмотреть в глаза. — Уже чувствуется давление? — спрашивает он. — Да. Схватки начинаются. — Мы почти на месте. Ты справишься. Я с тобой. Ты впервые за этот день чувствуешь, как тебя захлестывает паника — страх, боль, неизвестность. Но он сжимает твою ладонь чуть крепче. — Дыши, — говорит Кенто. — Вдох — на четыре. Выдох — на шесть. Вместе. Ты слушаешь его голос. Спокойный, четкий, как метроном. Он — твой якорь. В палате он не уходит ни на минуту. Он держит твои волосы, когда тебе становится плохо. Он убирает с лица капли пота. Он разговаривает с врачами спокойно, но в его тоне сквозит ледяная угроза всякий раз, когда они делают что-то неосторожно. — Не прикасайтесь к ней без перчаток, — произносит он один раз, и весь персонал начинает двигаться куда аккуратнее. — Я не хрупкая, — шепчешь ты в перерывах между схватками. Он смотрит на тебя — серьезно, с гордостью. — Нет. Но ты — моя. Поэтому ты заслуживаешь самого бережного обращения. Ты слабо смеешься. Он гладит твои пальцы, считает вместе с тобой дыхание. Когда ты кричишь от боли — он не отворачивается. Он стоит рядом. Наклоняется. Его голос — почти шепот. — Я с тобой. Почти все. Еще немного. Ты хватаешь его за пиджак, вжимая ногтями в ткань. Он не вздрагивает. Даже не морщится. И вот — тишина. Короткая. И после нее — крик. Первый. Тонкий. Живой. Ты поворачиваешь голову. Акушерка передает тебе ребенка. Ты еле дышишь. И зовешь: — Кенто... Он подходит ближе, медленно, будто боится потревожить этот момент. Смотрит на вас с какой-то безмерной тишиной внутри. — Это... — он не заканчивает фразу. — Это твоя дочь, — шепчешь ты. — Такая же серьезная, как ты. Он смотрит на нее. Потом на тебя. — Спасибо, — произносит он, и в этих словах — гораздо больше, чем просто благодарность. Он садится рядом, обнимает вас обеих, аккуратно, бережно. Его руки — надежны. Его дыхание — ровное. А потом, совсем тихо: — Ты дала мне то, чего я никогда не ждал. Но теперь не смогу отпустить.

Наоя Зенин

Ты сидишь на кровати, переворачивая страницы книги, и краем глаза наблюдаешь за тем, как Наоя в соседней комнате делает что-то на ноутбуке. Он одет, как всегда, безупречно — белая рубашка, рукава закатаны, волосы аккуратно зачесаны назад. И даже сейчас, дома, в поздний вечер, он — воплощение контроля. — Наоя, — зовешь ты, лениво, почти мурлыча. — У меня ощущение, что малыш сегодня особенно активный. Он не отвечает, но ты знаешь — он услышал. Через пару минут Наоя появляется в дверях и идет к тебе. В его глазах — интерес, осторожность. Он не самый нежный человек в мире, но рядом с тобой умеет быть мягким. — Покажи, — тихо говорит он. Ты берешь его руку и кладешь себе на живот. Малыш, как будто почувствовав это, резко толкается. Наоя замирает, но ты видишь, как чуть подрагивают уголки его губ. — Он будет сильным, — шепчет он, почти себе под нос. — Это хорошо. И тут это случается. Резкая боль, такая, что ты вздрагиваешь. И сразу же — тепло между ног. Ты опускаешь взгляд и замираешь. — Черт... — Что? — Наоя тут же напрягается, его глаза становятся острыми, как лезвие. — У меня отошли воды, — выдыхаешь ты, и голос звучит удивленно даже для тебя самой. Наоя на секунду застывает. Только на секунду. А потом — все меняется. Он действует с почти пугающей четкостью. — Ложись. Не вставай, — голос твердый, как приказ, но в нем сквозит тревога. — Я вызову машину. Больницу предупредим. — Я собрала сумку заранее, — тихо говоришь ты. Он кивает. Уходит. Через минуту возвращается с сумкой и телефоном. Быстро, уверенно, точно. Все под контролем. Почти. Ты замечаешь, как он напрягает челюсть, как пальцы слегка дрожат, когда он помогает тебе подняться. — Не бойся, — говорит он, не глядя тебе в глаза. — Я рядом. Он не спрашивает, больно ли тебе. Он видит это. Он просто берет тебя на руки, как будто ты невесомая, и несет к машине. В машине он сидит рядом, одной рукой обнимая тебя за плечи, другой печатая что-то в телефоне. — Палату готовят. Врачей предупредили. Место — самое безопасное. Все будет идеально, — он говорит это, будто уговаривает не только тебя, но и себя. — Ты боишься? — спрашиваешь ты, уставившись в окно. Он молчит. Долго. А потом, не поворачивая головы, говорит: — Не того, что ты думаешь. Я боюсь, что не смогу тебя защитить, если что-то пойдет не так. Ты сжимаешь его руку. — Ты со мной. Это — уже защита. Он смотрит на тебя. И впервые за весь вечер его глаза становятся мягче. Он не улыбается. Но в этом взгляде — все, что тебе нужно. В палате он стоит рядом, когда начинается настоящее. Схватки накрывают тебя, и ты хватаешь его за руку, сжимая до боли. Он не дергается. Только становится ближе. — Смотри на меня, — приказывает он, и ты слушаешься. — Не на врачей. Не на стены. На меня. Ты кричишь — громко, тяжело. Но каждый раз, когда кажется, что ты не выдержишь — он там. У его контроля срываются грани: он встает, держит тебя за плечи, гладит по волосам. — Ты справишься. Ты моя жена. Моя женщина. Ты сильнее любого из этих идиотов. — Даже тебя? — выдыхаешь ты сквозь боль, с ухмылкой. Он сжимает губы, но не отвечает. Только целует твой лоб. — Даже меня, — признает он. — Сегодня — да. И вот — крик. Детский. Живой. Громкий. Наоя резко замирает. Он не подходит сразу. Стоит немного в стороне, пока тебе передают ребенка. — Иди сюда, — зовешь ты, усталая, но счастливая. Он подходит медленно, будто не верит. Смотрит на крошечное, морщинистое создание у тебя на руках. И не сразу осознает, что дыхание у него сбилось. — Это… — он замолкает. Протягивает руку, проводит по крохотной ручке. — Это твой сын, Наоя, — шепчешь ты. Он молчит. Долго. А потом тихо говорит: — Я сделаю так, чтобы у него было все. Все, чего не было у меня. Все, что ты захочешь для него. Я не позволю никому... Он не договаривает. Просто садится рядом. Его рука — на твоей. Его взгляд — на ребенке. Его сердце — полностью у тебя.

Сатору Годжо

Ты просыпаешься рано. За окном яркое утро, солнце нагревает подоконник, и тебе впервые за долгие месяцы удается выспаться. Ты потягиваешься, кладешь руку на живот — он огромный, круглый, и слегка пульсирует внутри. Годжо рядом нет, но это не удивительно — он часто в разъездах, миссиях, куда-то «сбегает на два часа», которые растягиваются на восемь. Ты только собираешься встать, как чувствуешь резкий толчок внутри. И… странное, предательское ощущение тепла между ног. Ты застываешь. — Только не это… Ты медленно встаешь, и капли воды падают на пол. Ты достаешь телефон и нажимаешь на самую верхнюю строчку: Сатору. Он берет трубку почти сразу. Ты слышишь фоновый шум, какие-то голоса — он явно где-то на улице. — Крошка! Доброе утро! Я купил тебе те круассаны с малиной — ты будешь орать от счастья, серьезно. Сейчас доеду, и… — Сатору, — перебиваешь ты. — У меня отошли воды. Молчание. Редкое, ценное. — ...у тебя что? — Ты меня слышал. — Ты… Ты шутишь сейчас? Потому что если это такой способ выманить меня домой, то… ладно, он работает, я еду! — Сатору, это серьезно! — ты резко повышаешь голос, и он тут же замирает. — Все. Я уже телепортируюсь. Ты только успеваешь дойти до дивана и сесть, как через пять минут слышится хлопок — в комнату влетает Годжо. Буквально. Он даже не снимает повязку, только сдвигает ее на лоб, и его глаза — голубые, яркие, взволнованные — ищут тебя. — Жива? Где? Ты? Ребенок? —Сатору подлетает, как ураган, падает на колени перед тобой, осматривая твой живот, твое лицо, твою пижаму, как будто ты — артефакт высшего уровня, который нельзя повредить. — Я в порядке, — выдыхаешь ты. — Просто начинается. Надо в больницу. — Ага, ага, больница. Подожди. Где твоя сумка? Я не помню, как выглядит сумка для родов! Это та с котиками или с Сейлор Мун? — Сайлор Мун, — хмыкаешь ты. — Левая полка, внизу. Он исчезает на секунду, возвращается с тремя сумками. — Просто взял все. Надо быть готовым ко всему. Вдруг врачам понравится мой выбор одежды? — Сатору! — Все-все. Не паникуй, это моя работа. Он помогает тебе одеться — с поразительной бережностью, совсем не так, как он обычно хватает вещи наобум. Его руки теплые, но ты чувствуешь, как он напряжен. Пока ты стонешь от очередной схватки, он притихает и кладет ладонь на твой живот. — Эй, — говорит он мягко, — малыш, не спеши. Папа еще морально не готов. Мама-то, как видно, уже в боевом режиме... Дорога в больницу — как гонка на выживание. Хорошо, что он телепортировал вас, потому что в обычной машине он, скорее всего, снес бы несколько перекрестков. В палате он носится из угла в угол, как тигр в клетке, но каждый раз, когда тебе больно, он оказывается рядом с тобой за долю секунды. — Дышим вместе, дышим! Так, как учили на курсах, помнишь? Ну... ты помнишь, потому что я заснул на третьем занятии... — Сатору, заткнись, — шипишь ты. Он моментально замолкает. Удивленно моргает. — Это… Это было сексуально. Даже в такой момент, ты убиваешь меня. Ты хватаешь его за ворот рубашки, когда накатывает следующая схватка. Он обхватывает твое лицо ладонями, держит взгляд. — Я здесь. Не отпущу. Ни за что, слышишь? Ты киваешь, уставшая, вспотевшая, измученная — но рядом он, твой Сатору. Болтливый, неуклюжий в быту, слишком высокий, слишком яркий, слишком идеальный. Твой. Когда ребенок появляется на свет, ты почти не слышишь его крик — только свой собственный, дыхание, пульс в ушах. Но потом — внезапная тишина. Ты поворачиваешь голову. Годжо замер, глядя на ребенка, которого врачи аккуратно завернули и передали тебе. Он не двигается. — Сатору... — зовешь ты. Он оборачивается к тебе, и впервые ты видишь его глаза полные слез. Без шуток. Без маски. — Это… — он делает шаг, потом еще. — Это мой… наш… я... я даже не знаю, что сказать. Ты улыбаешься, дрожащими руками притягиваешь его к себе, давая ему посмотреть поближе. Он опускается на кровать, почти не дышит. — Это ты, — говоришь ты. — В миниатюре. Он гладит крошечную щечку пальцем, острым, длинным, но нежным. — Если у него будет моя харизма — он обречен на мировое господство. — А если мой характер? — Тогда я сдамся добровольно. Вы смеетесь. Он наклоняется, целует тебя в лоб. — Спасибо, что подарила мне семью. И в этот момент ты знаешь: даже Годжо Сатору может быть тихим. Когда он смотрит на вашего ребенка и на тебя.

Сукуна Рёмен

Ты просыпаешься с ощущением, что что-то не так. Воздух в комнате плотный, тело словно натянуто до предела. Ты поворачиваешься на бок, и живот — огромный, натянутый, тугой — отзывается тяжестью и… резким, глубоким толчком. — М-м… — шепчешь ты. — Сукуна…? Он рядом. Всегда рядом, когда ты спишь. Наблюдает. Как тень, как зверь на страже. Сегодня — сидит в кресле у окна, пара глаз смотрит на тебя, как всегда — бесстыдно, лениво, но внимательно. — Что? — спрашивает он, и голос его ленивый, но под ним — скрытая настороженность. — Что-то... не так, — выдыхаешь ты, чувствуя, как по ногам стекает тепло. Ты опускаешь взгляд. Постель мокрая. — Воды… — говоришь ты, почти ошеломленно. — Началось... Он не двигается. Несколько секунд. Ни. Единого. Движения. А потом он поднимается. Нет — взлетает. В мгновение ока он рядом с тобой, и даже его улыбка — ухмылка, обычно злая, самодовольная — исчезает. — Повтори, — голос срывается на шипение. — У меня отходят воды, — говоришь ты. — Я скоро рожу. Ты ждешь реакции — грубости, смеха, шутки про «человеческие слабости». Но ее нет. Он молча поднимает тебя на руки. Не больно. Не резко. Он держит тебя так, будто ты фарфоровая. Не потому, что боится, а потому что это ты. — Ты не умрешь. Ни ты, ни ребенок, — рычит он. — Я не позволю. — Никто и не собирается… — шепчешь ты, растерянная от его тона. Он даже не отвечает. Уносит тебя в следующую комнату — он заранее оборудовал ее, хоть и делал это молча, ворча, называя все «глупыми человеческими ритуалами». Но ты знаешь: он все предугадал. Сукуна кладет тебя на кровать, прикрывает одеялом, призывает теневого двойника, тот исчезает, чтобы привести врача, потому что «никаким вонючим больницам» он тебя не доверит. Только тем, кого лично проверил. Тем, кто боится его больше, чем смерти. — Сукуна… — зовешь ты, когда накатывает первая настоящая схватка. Ты выгибаешься от боли, и он мгновенно возле тебя. — Дыши. Не дергайся. Это… только начало, — он скрипит зубами. Его руки касаются твоего лба, щек, живота. Нежно. Да, нежно, хоть ты и никогда бы не поверила, что скажешь это о Сукуне. — Почему ты такой тихий? — спрашиваешь ты сквозь стон. — Ты же обычно… — Ору? — он рычит, но не на тебя. — Не сейчас. Сейчас ты — моя царица. И я не позволю боли сломать тебя. Ты смеешься сквозь слезы. И почти сразу снова кричишь. Он не уходит ни на минуту. Он выгоняет всех, кто пытается приблизиться без нужды. Угрожает врачам. Не дает тебе потерять сознание. Клянется, что если ты перестанешь говорить — он вернет тебя с того света. Силой. Своей яростью. Своим проклятием. — Еще немного. Скажи, что ты со мной. — Я… с тобой… — хрипишь ты, цепляясь за его руку обеими своими. Он крепко держит тебя. А потом ты кричишь последний раз — и в воздухе, в этой комнате, звучит первый крик нового существа. Долгий. Пронзительный. Живой. Он замирает. Сукуна — проклятие. Король. Мясник, демон, убийца. Стоит как статуя, глядя, как тебе кладут на грудь маленький, теплый, дрожащий комок жизни. — Подойди, — зовешь ты. Он приближается медленно. Не потому что боится. Потому что не верит. Глядит на ребенка. Потом на тебя. — Это… мое? — Наше, — поправляешь ты. Он смотрит на крошечные пальцы, сжатые кулачки. Его пальцы — когти, грубые, проклятые — дотрагиваются до крошечной ручки. Малыш сжимает его палец. Сукуна замирает. — Он сильный, — произносит он. — Как и ты. Он садится рядом. Обнимает вас. Ты впервые чувствуешь, как дрожит его дыхание. — Этот мир не достоин его. Но он будет жить. Ты будешь жить. Он смотрит на тебя с той самой уязвимостью, которую он никогда не показывал никому. — Я сожгу каждого, кто попытается забрать у меня вас. Ты улыбаешься. — Ты не демон. Ты — отец. Он фыркает. Но не спорит. Он и правда — отец. И впервые за тысячу лет у Сукуны есть семья.

Шиу Кон

В доме — тишина. Часы ровно тикают на стене. Стильная, минималистичная обстановка, ничто не выбивается. Все так, как любит он: порядок, симметрия, спокойствие. Ты сидишь на татами у низкого стола, раскладывая травы, которые он принес тебе из своей поездки. Кон стоит у окна, спиной к тебе. Он читает что-то на планшете и только изредка бросает взгляд в твою сторону. — Ты не устала? — спрашивает он, не оборачиваясь. — Пока нет. Малыш шевелится, но спокойно, — ты гладишь живот. — Думаю, у него твой характер. — Не исключено, — говорит Кон сдержанно, но ты ловишь короткую тень улыбки в уголке его губ. Ты поднимаешься, чтобы достать теплую воду, и в этот момент это случается. Щелчок — почти физическое ощущение — и сразу же теплая влага по внутренней стороне бедра. Ты замираешь. — Шиу… — голос у тебя сбивается. — Шиу, у меня… воды отошли. Он поворачивается. Медленно. Но ты видишь это: в его глазах что-то ломается. — Воды, — говорит он, уже подходя к тебе. Его шаги быстрые, но точные. Он опускается рядом, смотрит на тебя, на мокрый подол, на твои расширенные зрачки. Ты киваешь. На секунду — абсолютная тишина. Даже его дыхание замирает. А потом он начинает действовать. Безукоризненно. — Идем. Медленно. Дыши, — его ладони подхватывают тебя под локти. — Все готово. Я все предусмотрел. Ты знаешь — он и, правда, все предусмотрел. Шиу подготовил дорогу, вещи, палату, врача, даже охрану по периметру, несмотря на твои протесты. Это — Кон. Он не оставляет мест для ошибок. Он усаживает тебя в кресло, вызывает машину. Его голос ровен, холоден, но только снаружи. Внутри — ты чувствуешь, как он сверлит пространство своей тревогой. — Ты чувствуешь боль? — спрашивает он. — Да. Начинаются схватки. Не сильно. Пока. — Мы успеем, — он говорит это не тебе, а самому себе. В машине он сидит рядом, держит твою руку. Он не говорит лишнего. Только: — Если хочешь — закрой глаза. Дыши. Я с тобой. Ты сжимаешь его пальцы, и только тогда видишь, как вздрогнул нерв на его скуле. — Ты боишься? — спрашиваешь ты. — Не за себя. — Я справлюсь, Кон. Он не отвечает сразу. Потом резко: — Ты не «справишься». Мы справимся. Я не позволю тебе пройти через это одной. В палате он не отходит. Он не выражает эмоций, но ты знаешь — его разум работает как часовой механизм. Он следит за врачами, за приборами, за каждым твоим вдохом. Ты кричишь — боль накрывает тебя, и ты хватаешь его за руку. Шиу не вздрагивает. Но глядя в его глаза, ты впервые видишь то, чего не видела никогда: страх. Он берет тебя за лицо, глядит в глаза. — Ты сильная. Ты знаешь это. — Только потому, что ты со мной, — шепчешь ты. Он сглатывает. Его лоб касается твоего. — Я не позволю тебе исчезнуть. Даже если придется порвать небо. И вот — ребенок. Маленький. Красный. Кричащий. Ты держишь его, а Кон стоит в стороне. Замирает. Пальцы у него сжаты так, что костяшки белеют. — Шиу, — зовешь ты. — Иди сюда. Он подходит. Смотрит на ребенка. — Мальчик? — спрашивает он тихо. — Девочка, — улыбаешься ты. — И она хочет узнать, кто тот холодный человек, который не сводит с нас глаз. Он наклоняется. Медленно. Его пальцы касаются щечки малышки. А потом — твоей руки. — Я не знал, — говорит он. — Что можно так… чувствовать. — Что именно? Он смотрит на тебя. Его лицо остается спокойным, но в глазах — шторм. — Слабость. Любовь. Ужас. Благодарность. Ты смотришь на него. — И что ты теперь с этим сделаешь? Он опускается на колени перед кроватью, кладет голову тебе на живот, где еще недавно была жизнь. — Я научусь жить с этим. Ради тебя. Ради нее.

Хироми Хигурума

День был обычным. Слишком обычным для конца беременности. Вы провели утро в парке, он держал тебя под руку, не позволяя тебе идти ни на шаг быстрее, чем нужно. Ты жаловалась на спину, он тут же опустился на колени на общественной дорожке, чтобы помассировать ее — без стыда, без смущения, просто потому что так правильно. Теперь вы дома. Он готовит тебе легкий ужин — строгий рацион, продуманный, как все у него. Ты присела на диван, в руках журнал, ноги в мягких носках на подушке. Смотришь, как Хироми, закатав рукава, старательно шинкует зелень. Его спокойствие — уютное, родное, надежное. А затем неожиданно ты чувствуешь влагу. — Хироми… — говоришь ты, не слишком громко. Он поворачивается. — Да? Ты опускаешь взгляд. Влага по внутренней стороне ног. Мокрая ткань штанов. Твой голос срывается: — У меня отошли воды. Он замирает. Не моргает. Не дышит. Не двигается. — Повтори, — тихо, осторожно. Но не как судья — как муж. — Воды. Сейчас. Я… рожаю. И тогда — что-то ломается. Но не в плохом смысле. Просто все законы, которые он чтил, перестают работать. Он бросает полотенце, забывает выключить плиту, — и уже рядом. — Все хорошо. Все хорошо. Мы готовились. Все под контролем, — говорит он, но ты чувствуешь, как дрожит его ладонь, когда он касается твоего живота. — Дышать, — повторяет он сам себе. — Нужно дышать. Не ты. Я. Прости. — Ты паникуешь? — спрашиваешь ты сквозь легкую волну боли, иронично. — Да. — Он отвечает честно. И это так по-хигурумовски, что ты смеешься даже сквозь боль. Он помогает тебе переодеться в сухое, аккуратно складывает мокрую одежду, хватает заранее подготовленную сумку. Звонит в клинику, и его голос звучит властно — так, как в зале суда. — Моя жена рожает. Мы выезжаем. Подготовьте все. А потом — машина. Он рядом. Держит тебя за руку. Его лицо каменное, но пальцы чуть подрагивают. — Хироми… ты ведь вел уголовные дела. Смотрел в глаза убийцам. Ты действительно сейчас боишься? Он кивает. — Потому что теперь на кону — не закон. А ты. В палате он — как щит. Он читает каждую бумагу, каждый препарат. Он мягко поправляет врача, если что-то «не в соответствии с согласованным планом». Он знает все — даты, риски, сколько секунд длится каждая схватка. Он даже вел таблицу, не забывая время ни одной боли, которую ты чувствовала последние недели. Ты кричишь. Тебе больно. Рвет тело. Хироми держит твою руку, и вдруг — тихо, неожиданно: — Если бы я мог забрать это на себя — я бы это сделал. Я бы подписал любой приговор. Лишь бы тебе не было больно. Ты плачешь от этих слов, а он уже вытирает твои слезы пальцами. Медленно. — Ты не должен был быть идеальным, — шепчешь ты. — Ты и так мой дом. И вот — ребенок. Крик. Маленькое, розовое, живое. Ты обессилена, но зовешь: — Хироми… иди сюда. Он приближается. Осторожно. Как будто боится. Его руки тянутся к ребенку, но замирают в сантиметре. — Я... вдруг почувствовал, что не достоин. Ты хватаешь его за халат. — Ты достоин. Он твой. Ты был рядом каждый день. Каждую минуту. И тогда он берет его. Мальчика. Крошечного, но теплого. — Он похож на тебя, — шепчет Хигурума. — Такая же тишина в глазах. Ты устало улыбаешься: — А я надеюсь, что у него будет твое сердце. Потому что ты не просто справедливый. Ты добрый. Это важнее. Он смотрит на тебя, на ребенка. И впервые за долгое время — плачет. Беззвучно, спокойно. Просто не может не плакать. — Спасибо, — произносит он. — За то, что поверила. Что выбрала. Что дала мне семью. И ты знаешь: он — уже не только судья. Он — отец.

Сугуру Гето

Ты знала, что это произойдет скоро. Срок был на днях. Сугуру знал об этом еще точнее — его шестое чувство работало не хуже любого врача. Он вел календарь. Подмечал каждый намек твоего тела. Но ты проснулась не от схваток. Ты проснулась от покалывания. Противного, настойчивого. Ты встала — и почувствовала, как что-то потекло по ногам. — Су… — только успела выдохнуть. Из кухни раздался звук: упала ложка. Он уже был в дверях. Волосы собраны, рукава засучены. На губах — мягкая улыбка, но в глазах… шторм. — Что случилось? Ты опустила взгляд. И этого хватило. Он подлетел к тебе в два шага. — Воды? Ты кивнула. — Да… началось. И он… Замер. На одну секунду. А потом — действовал с точностью и вниманием, которые были бы уместны на поле боя. — Садись. Медленно. Я поведу машину. Вещи уже в багажнике, — он говорил спокойно. Почти монотонно. Но ты знала: он едва держит себя в руках. Ты уселась на край дивана. А Сугуру встал на колени, обул тебе тапочки, поправил рубашку на животе, поцеловал твои пальцы. — Все хорошо. Я с тобой. Мы это сделаем. В машине он держал твою ладонь. Гладил по пальцам. — Помнишь, как я обещал быть рядом, когда настанет момент? — Угу… — Обещание в силе. Даже если мне придется поджечь все здание клиники, чтобы ты чувствовала себя в безопасности. Ты усмехнулась, стиснув зубы от накатывающей схватки. — Только, пожалуйста… не поджигай. — Тогда держись за меня. Не отпускай. В палате он сидит рядом, и, в отличие от других, не паникует. Сугуру — словно якорь. Вокруг все может рушиться, но он будет твоим центром тяжести. Его голос спокоен, дыхание ровное. Он не врач, но ты веришь ему больше, чем кому-либо. — Больно… — выдыхаешь ты сквозь сжатые зубы. — Я знаю, — он обнимает тебя за плечи. — Если бы я мог разделить эту боль — я бы забрал половину. Или всю. Ты смотришь на него, почти плача: — А ты не исчезнешь? Он прижимает свой лоб к твоему. — Только если ты прикажешь. А пока — я с тобой. До самого конца. И после. Ты кричишь. Сильнее, чем думала. Боли столько, что меркнут все слова. Но Сугуру не отходит. Ни на секунду. Он рядом — и это дает тебе силы. — Ты сильная, — шепчет он. — Моя девочка. Моя жизнь. И ты толкаешь. Снова. И снова. И вот — крик. Но не твой. Маленький, пронзительный, первый. Живой. Он смотрит. Молча. Врач укладывает ребенка тебе на грудь. И ты зовешь: — Сугуру, — он здесь. Гето уже рядом. Руки трясутся, но он не показывает. Только ты видишь, как напряжены его губы. — Смотри. Он смотрит. И впервые — улыбается по-настоящему. Не с грустью, не с тенью прошлого. А чисто. Как будто в ту секунду он вспомнил, каким был до всего. — Это… наш ребенок? — Да. Он садится на край кровати, гладит твое лицо, касается мягких волос малыша. — Я думал, что в моей жизни не будет искупления. Но, черт… если это не искупление, то я не знаю, что тогда. Ты хватаешь его за рубашку, тянешь ближе. — Это — начало. Он склоняется к тебе и ребенку. Его голос глухой, полон сдержанных эмоций. — Я никому вас не отдам. Даже судьбе. Даже проклятиям. Вы — мои. И в тот момент ты знаешь: Сугуру Гето — не просто бывший мятежник. Он — отец, муж, и твой навсегда.

Чосо Камо

Ты проснулась среди ночи. Тихий, липкий жар схватки прошелся по животу, и ты вздрогнула. Рядом — теплая рука Чосо, закинутая на твой бок. Он спал крепко — уставший после миссии, но дыхание ровное, лицо спокойное. Ты тихо подвинулась. И вдруг… Мокро. Тепло. Ты замираешь. А потом наклоняешься к нему и шепчешь: — Чосо… проснись. У меня отошли воды. Он просыпается мгновенно. Без резких движений, но будто в бою. Глаза раскрываются. Он садится. Смотрит на тебя. — Что? Ты киваешь, пытаясь дышать ровно. — Оно началось. Мы… Мы рожаем. Он смотрит в твои глаза. Долгую секунду. А потом… — Хорошо. Все хорошо. Он встает. Резко. Натягивает штаны, хватает сумку, уже кладет тебе под ноги полотенце, вызывает машину. Его движения не идеальны — он делает лишние шаги, чуть не забывает ключи, но ты видишь: он сдерживает страх. Потому что знает, каково — терять. — Ты не умрешь, — произносит он вдруг. — Что? Он оборачивается. — Ты не умрешь. И ребенок не умрет. Я не позволю. Даже если придется перебить половину города. Ты улыбаешься сквозь страх. — Меньше драмы, больше полотенец, хорошо? Он выдыхает — на секунду становится самим собой. — Извини. Я… просто… — Я знаю, — шепчешь ты. — Я с тобой. И ты со мной. В больнице он не отходит от тебя ни на шаг. Он не доверяет врачам. Не доверяет капельницам. Смотрит на мониторы, будто собирается сражаться с ними. — Чосо, — зовешь ты, когда накатывает схватка. — Мне страшно. Он сразу рядом. — Я здесь. Я держу тебя. Дыши, моя прекрасная. Ты хватаешь его за руку. Он не отводит взгляда. Он даже не мигает. Его сила — это не крики, не приказы. Это молчаливая, огромная, как скала, поддержка. — Помнишь, — шепчет он, — как я сказал, что ты — мой шанс на нормальную жизнь? Ты киваешь, почти плача. — Да. — Я больше не хочу жить без тебя. Поэтому… я с тобой. До конца. Ты кричишь. Много. Больно. Ты устаешь. Голова кружится. Но каждый раз, когда тебе кажется, что ты больше не можешь — ты слышишь: — Ты справишься. Чосо держит за руку. И целует лоб. И плачет, когда думает, что ты не видишь. А потом…Крик. Маленький. Первый. Ты держишь малыша. Это мальчик. Такой крошечный, что ты боишься дышать, чтобы не потревожить. А Чосо — стоит, замирая, будто перед алтарем. Он не может подойти. Просто смотрит. Губы дрожат. — Подойди, — говоришь ты. Он качает головой. — Я не могу. Он… живой. Он теплый. Я боюсь его потревожить. — Это твой сын, Чосо. — И поэтому мне страшно. Ты тянешь его ближе. Кладешь сына на его грудь. Он принимает его в руки. Замирает. Дышит часто. — Он… такой… настоящий. Ты гладишь его по щеке. — Ты не потеряешь его. Он смотрит на тебя. — Я не позволю. Потом склоняется над вами. Слезы текут без стыда. — Спасибо. За семью. За свет. За жизнь. И ты впервые видишь Чосо не как проклятого воина. А как мужчину, который обрел все, о чем не мог даже мечтать.