Истории о любви и страсти в мире Магической Битвы

Тоджи Фушигуро

  Тишина дома обволакивает тебя, словно плотное одеяло. Ты лежишь на спине в кровати, одна рука под грудью, вторая уже давно скользнула ниже. Постель пахнет им — его одеколон, немного табака и что-то необъяснимо родное. Глубокий вдох. Ты скучаешь. Чертовски скучаешь.   Тоджи сказал, что задержится до ночи. Как всегда — что-то грязное, что-то связанное с деньгами, клинками и проклятиями. Но ты его любишь. Даже его опасность.   Сейчас ты представляешь, как он смотрит на тебя… как шрам на губе едва заметно приподнимается в насмешке.   Пальцы уже скользкие, ты выдыхаешь его имя:   — Тоджи…   — Я здесь, — раздается низкий, хриплый голос от двери.   Ты вздрагиваешь, резким движением натягиваешь одеяло до подбородка, но слишком поздно. Он уже видел все. Темные глаза слегка прищурены, рот скривлен в ленивой ухмылке.   Он стоит, облокотившись на косяк двери, все еще в черной майке и полуоткрытой куртке, с мокрыми от дождя волосами. Бессовестно красивый. Опасный. И все это — твой муж.   — Не знал, что ты так скучаешь, — тихо говорит он, не отводя взгляда от твоих бедер. — И даже не позвонила.   Ты молчишь. Сердце колотится, щеки горят, но между ног — все еще тепло и влажно. Он замечает. Он чувствует.   Тоджи подходит ближе. Садится на край кровати. Его рука ложится на твое бедро поверх одеяла — горячая, тяжелая, властная.   — Скажи, — хрипит он, наклоняясь ближе, — о чем ты думала?   — О… тебе, — выдыхаешь ты. — Как ты… трогаешь меня. Как ты смотришь…   — Хм, — он стягивает с тебя одеяло. — Тогда покажи мне. Как ты это делала. Не останавливайся.   Ты в панике смотришь на него, но в его взгляде нет насмешки. Есть пламя. Желание. Власть.   Тебе хочется спрятаться, но вместо этого ты прикасаешься к себе снова, медленно, смущенно, но неотвратимо возбужденно. Он смотрит, тяжело дышит. Его рука сжимает твое бедро сильнее.   — Вот так… — выдыхает он, проводя пальцами вдоль твоего бедра. — Медленно… А теперь быстрее. Хочу слышать, как ты дышишь, когда кончаешь без меня.   — Это… слишком, — выдыхаешь ты, едва сдерживая стон.   — Я — твой муж. Мне можно смотреть, — усмехается он, целуя тебя в шею. — И потом я все равно возьму тебя. Так, что ты забудешь, как испытывала предыдущие оргазмы.   Он не врет. Через секунду его рука заменяет твою. Грубая, умелая. Он знает тебя до каждой дрожи, до каждого изгиба. Его пальцы — грубые, быстрые, безжалостные. Ты закусываешь губу, хватаешься за его плечи, почти плачешь от жара, от стыда, от невыносимого желания.   Он хрипло приказывает:   — Смотри на меня, когда кончаешь.   И ты смотришь. И ты теряешься. И ты кричишь его имя, вцепляясь ногтями в его руку, в его плечи, в саму реальность.   Он целует тебя. Не нежно. Жадно. Собственнически.   — В следующий раз просто скажи, что хочешь меня, — шепчет он на ухо. — Или тебе нравится, когда я тебя ловлю вот так?   — Наверное… — хрипишь ты, дрожа под ним. — Наверное, я просто хотела, чтобы ты пришел домой быстрее.   Он смеется, низко, глубоко, и уже раздевается.   — Тогда не засыпай. Я только начинаю.  

Сатору Годжо

  Комната залита мягким вечерним светом. Окно приоткрыто, легкий ветер колышет занавески. Ты одна. Телефон на беззвучном. Сатору нет дома — он обещал вернуться ближе к полуночи, после какой-то миссии. Ты скучаешь.   Точнее, тебя разрывает от желания.   Ты лежишь на животе, между ног — подушка, под спиной простыня, горячая от тела. В голове — только он. Его руки. Его голос. Его изнуряющее "малышка", когда он становится серьезным. Ты двигаешься медленно, зная каждую нужную точку, дыхание сбивается все сильнее.   Ты прижимаешься к подушке, как будто это его бедро, и шепчешь:   — Сатору…   Щелкает замок входной двери. Слишком тихо, чтобы сразу заметить.   Ты не слышишь шагов. Он умеет быть бесшумным, когда хочет.   — Интересно, — вдруг произносит ленивый голос сзади, — это новый способ сказать мне "добро пожаловать домой"?   Ты вздрагиваешь и резко поднимаешься, сердце где-то в горле. Волосы лезут в глаза, щеки пылают. Он стоит в дверях спальни — не в форме, но с очками на носу, куртка все еще на нем, руки в карманах. И — этот его взгляд. Такой, будто он проглатывает тебя глазами.   — Сатору?! — ты с трудом дышишь. — Ты сказал, что вернешься позже…   Он закрывает за собой дверь и подходит ближе, не торопясь.   — Я соскучился, — отвечает он, снимая очки. — А ты… похоже, тоже.   Ты не знаешь, куда деть руки — прижать к груди? Подтянуть простыню? Он не дает тебе решить: уже сидит на кровати, рядом, смотрит сверху вниз и улыбается.   — Знаешь… — тянет он, прикасаясь к твоей щеке, — видеть, как ты думаешь обо мне вот так… это лучший комплимент в моей жизни.   — Это неловко…   — Неловко было бы, если бы ты думала обо всех мужиках, — хмыкает он, откидываясь на локоть, — а так... это чертовски горячо.   Ты пробуешь встать, но он тянет тебя за запястье.   — Нет-нет. Продолжай.   — Что?   — Я хочу посмотреть. Как ты это делаешь, когда меня нет.   Ты дрожишь от одного его тона. Он серьезен — но в его голосе нет злости, только… желание. Обжигающее, плотное.   — Сатору… — выдыхаешь ты, — это… странно.   — А мне нравится, когда странно, — шепчет он, целуя тебя в висок. — Особенно, если это ты. Давай. Я даже помогу.   Он снимает куртку и отбрасывает ее на пол. Его пальцы касаются твоего бедра, горячие, чуть дрожащие. Он скользит выше, чуть ниже живота.   — Где ты себя трогала? Покажи мне.   Ты медленно берешь его руку, направляешь туда, где все еще пульсирует от желания. Его пальцы ложатся точно туда, где ты только что была сама.   — Здесь?.. — шепчет он, скользя по тебе. — Вот так? Или ты любишь сильнее?   — Сильнее… — выдыхаешь ты, теряясь в дыхании.   — Ммм, жадная, — он улыбается, но в голосе уже нет насмешки. Есть жажда. Есть огонь. — Думаешь обо мне, трогаешь себя, стонешь — и все без моего ведома. Это… почти преступление, знаешь?   — Прости… — выдыхаешь ты.   — Не извиняйся. Просто… больше так не делай одна. Или хотя бы поставь камеру, — он смеется, целует тебя в шею. — Чтобы я тоже мог… поучаствовать.   Он не торопится. Каждое движение — словно он изучает тебя заново. Его поцелуи становятся глубже, пальцы — быстрее. Ты извиваешься, хватаешь его за волосы, и он только сильнее прижимается, мурлычет тебе в бедро:   — Моя девочка. Вся, до последнего стона.   Он доводит тебя до оргазма только руками. А потом — накрывает собой, целует, и срывает с себя одежду, пока ты еще не вернулась в реальность.   — А теперь моя очередь, — шепчет он. — Но знай: в следующий раз… ты зовешь меня. Поняла?   Ты киваешь.   — Громко, — добавляет он, уже входя в тебя. — Чтобы я слышал тебя из любой точки Японии.

Кенто Нанами

  Часы на стене показывают 20:41.   Кенто должен был прийти не раньше десяти. Ты даже проверила дважды, читая его короткое сообщение: "Не жди. Буду поздно".   Но ты ждешь. Ждешь, как всегда.   Разделась, приняла душ, переоделась в его любимую домашнюю рубашку — ту, что он оставил на спинке кресла. Она пахнет им. Тепло. Уютно. Надежно. Но внутри у тебя — неуютно.   Ты лежишь на кровати, раскинув ноги, под рубашкой — ничего. Пальцы скользят между бедер медленно, с осторожностью. Глаза прикрыты, воображение яркое: как он смотрит на тебя поверх очков, как голос его становится ниже, когда он возбужден. Как всегда говорит «это непрактично» — и все равно делает.   — Кенто… — тихо выдыхаешь ты.   И вдруг слышишь звук двери. Ключ в замке. Легкий, четкий щелчок. Он. Уже. Дома.   Ты застываешь, глаза расширяются. Ты не успеваешь спрятаться. Не успеваешь даже закрыть ноги.   Он входит. Не торопливо. Усталый, сдержанный. Классический костюм, пальто на сгибе руки, чемоданчик — в другой. Поднимает глаза — и видит тебя.   Тишина.   Он молчит. Просто смотрит. Несколько долгих, мучительно густых секунд. Затем ставит кейс на пол. Снимает пальто. Выпрямляется.   — Я пришел слишком рано? — его голос ровный. Чуть глухой.   — Я думала, ты…   — Очевидно, — он смотрит на твои пальцы. — Но, видимо, ты не только думала.   Ты резко натягиваешь подол рубашки. Сердце колотится. Но Нанами не двигается. Просто… стоит. Смотрит. Тишина между вами тяжелая, натянутая.   — Продолжай, — вдруг говорит он. — Я не против.   Ты моргаешь, не веря.   — Что?..   — Ты уже начала. Доведи до конца.   — Это… — твой голос дрожит, — неловко.   — Неловко будет, если я уйду в другую комнату и оставлю тебя без финала.   Ты не двигаешься. Он делает шаг ближе.   — Или хочешь, чтобы я помог?   Ты киваешь. Он расстегивает манжеты, аккуратно закатывает рукава — почти деловой жест, но от этого тебя бросает в жар еще сильнее.   — Широкие жесты — не моя манера, — говорит он спокойно. — Я не кричу. Не шепчу. Я делаю.   — Я знаю… — шепчешь ты.   Он садится на край кровати и аккуратно берет тебя за бедра.   — Ты возбуждена. Дрожишь. Пульс учащен. Смущение — поверх желания. Как обычно.   — Кенто, хватит анализировать… — выдыхаешь ты.   — Я просто описываю, как сильно ты хочешь, чтобы я сорвал с тебя контроль.   Он разводит твои колени, целует внутреннюю сторону бедра. Медленно. Равномерно. Как будто высчитывает угол и время. Каждый его жест — точный, выверенный, и от этого невыносимо возбуждающий.   — Однажды ты умрешь от того, как методично ты доводишь меня, — хрипло говоришь ты, хватая его за волосы.   — Тогда умру с гордостью, — отвечает он, и накрывает тебя ртом.   Ты не успеваешь даже вскрикнуть — его язык, его пальцы, его ритм точно знают тебя. Ты вскрикиваешь, захлебываешься дыханием, срываешь рубашку через голову. Он не дает тебе уйти. Не дает сбежать. Ни телом, ни мыслями.   — Посмотри на меня, — говорит он, не прекращая ласкать тебя. — Я хочу видеть, как ты теряешь себя.   Ты смотришь.   Ты кончаешь.   Ты почти плачешь от переполненности.   Он поднимается, весь сдержанный, только слегка тяжело дышит. Его очки чуть сползли.   — Я все же пришел вовремя, — тихо говорит он. — Не находишь?   Ты киваешь, прерывисто дыша.   — Но, — добавляет он, стягивая галстук, — в следующий раз не начинай без меня. Я говорю это не из-за ревности. А потому что я хочу участвовать с самого начала.  

Сукуна Рёмен

  Ты не знаешь, где он.   Иногда он исчезает на часы, дни. Не объясняет. Ты живешь между покоем и тревогой — потому что он может быть где угодно, делать что угодно.   Но ты скучаешь. Желание сидит под кожей, зудит. Его сила — она как след в тебе, даже когда он не рядом. Это больше, чем обычная потребность. Это… жажда.   Ты ложишься в постель. Простыня холодная. Тело — горячее. Рука скользит вниз, ты зажмуриваешься, прикусываешь губу. В мыслях — он. Всегда он. Его когтистые руки, его зубы на твоей шее, его голос, обволакивающий мозг как яд.   — Хочешь меня? — раздается голос.   Он звучит рядом. Прямо у уха.   Ты резко подскакиваешь. Он уже на кровати. Откуда — ты не знаешь. Просто появился. Как кошмар, как инстинкт, как проклятие.   Ты с трудом выдавливаешь:   — Сукуна…   Он ухмыляется, весь рот обнажен в наслажденной усмешке.   — Маленькая врунишка, — его пальцы касаются твоего подбородка. — Сказала, что не скучаешь. А сама стонешь от одной мысли обо мне.   — Ты не сказал, когда вернешься.   — Я не обязан ничего говорить, — шипит он. — Но ты… ты обязана ждать.   Он срывает с тебя одеяло, отбрасывает прочь. Его глаза — красные, пылающие, как две бездны. Руки — горячие, опасные, но ты не отступаешь.   Ты вся дрожишь. Но не от страха. От… предвкушения.   — Я просто… хотела…   — Трогать себя в моей постели без меня самого? — он нависает, резко, тяжело. — Думаешь, я это позволю?   Он хватает тебя за запястья и прижимает к матрасу, одной рукой, как будто ты невесома. Его другая ладонь скользит по твоим бедрам, между ног — резко, точно, без предупреждения.   Ты вскрикиваешь.   — Грязная девчонка. Уже мокрая. От одной лишь мысли обо мне. Проклятая, — шипит он, — и ты моя.   Он резко поворачивает твое лицо к себе:   — Скажи. Кому ты принадлежишь?   — Тебе…   — Громче.   — Тебе, Сукуна.   — Так и есть.   Он откидывается назад, но не отпускает тебя. Раздвигает тебе ноги, наблюдает.   — Мастурбировать без моего разрешения — запрещено. Но если ты уже начала... я хочу посмотреть.   — Ч-что?..   — Делай! — рявкает он. — На меня! Глядя в глаза. Или я сам выверну тебе душу и перетряхну, пока ты не научишься просить как следует.   Ты подчиняешься. Пальцы скользят вниз — теперь под его тяжелым взглядом, под гулом желания, страха, возбуждения.   Ты касаешься себя, как он любит. Медленно. С нажимом. Дыхание сбивается. Его грудь поднимается все выше. Он не двигается — пока.   Но ты чувствуешь, что на грани.   Он облизывает губу.   — Прекрати.   Ты замираешь.   — Я передумал. Я хочу сделать это сам.   Он срывает с тебя руку, грубо. Пальцы в тебя входят резко, глубоко. Второй рукой он держит тебя за горло, не сдавливая — просто напоминая: ты — под контролем.   — Вот так. Вот так ты должна кончать. Только от меня.   Ты извиваешься, захлебываясь стонами. Он склонился над тобой, шепчет прямо в ухо:   — Когда ты дергаешься подо мной, когда ты захлебываешься во мне — в этот момент ты жива. И ты моя.   Ты кричишь, взрываясь в оргазме, держа его за плечи, царапая кожу. А он только шипит от удовольствия:   — Хорошая девочка.   Он поднимается. На его лице — только ярость и похоть.   — А теперь… — он расстегивает одежду, медленно, — я вхожу в тебя, и ты даже не думаешь сказать "нет".   Ты киваешь, дрожишь, сама тянешь его к себе.   — Я не скажу.   — Умница, — ухмыляется он. — Научилась. Моя порочная, слабая, сладкая девочка.   И он входит в тебя резко, глубоко, без остатка.  

Наоя Зенин

  Ты знала, что он ненавидит, когда ты делаешь что-то без него. Особенно это.   Он говорил это прямо:   — Женщинам не положено трогать себя. У тебя есть я. Пользуйся, когда нужно.   А ты?   Ты скучала. Он ушел с утра, злой как черт, после какой-то семейной встречи. Вернулся ли он — ты не слышала. Просто… полежала в тишине. Под халатом — ничего. Под пальцами — воспоминания. О том, как он давил, как рычал, как царапал зубами. Наоя может быть жесток, но когда трахает — там есть пламя. Там есть зависимость. Он срывает с тебя маску, когда в тебе.   Ты стонешь. Тихо. Хочешь остаться незамеченной. И вдруг:   — Ты серьезно? — голос, холодный как лед, с той характерной издевкой.   Ты подскакиваешь. Наоя в дверях. Стоит, облокотившись, в расстегнутой рубашке. Глаза сверкают гневом и… возбуждением.   — Мастурбируешь? Пока твой муж в доме?   — Я думала, ты не вернулся… — выдыхаешь ты, натягивая халат.   Он подходит молча. Садится рядом. Смотрит на тебя — в упор, в глубину.   — Значит, ты думала. Много думаешь в последнее время. Слишком много.   — Я просто… хотела…   — Что? — перебивает он. — Хотела почувствовать что-то без меня? Хотела доказать, что ты сама себе хозяйка?   Ты молчишь. Он усмехается.   — Жалкая попытка. Ты могла позвать меня. Даже приказать. Я бы все равно пришел. Потому что ты…   Он хватается за твои волосы, рывком запрокидывает голову.   — …ты знаешь, как трахать мой мозг лучше всех.   Он заставляет тебя лечь обратно.   — Раздвигай ноги. Раз ты начала — давай, покажи, что ты там делала.   — Наоя…   — Раздвигай.   Ты повинуешься. Щеки пылают. Его взгляд прожигает тебя насквозь. Он тянется вниз — медленно, как будто ты его игрушка. Проводит пальцами по твоему бедру.   — Уже мокрая. Сама себя не удовлетворишь. Может, и к лучшему, что я пришел. Или ты реально думала, что пальцем можно заменить мой член?   Ты кусаешь губу, чтобы не застонать. Но Наоя уже знает. Он всегда знает, когда тебе хорошо.   — Дрогнула. Опять. — Он наклоняется, прикусывает тебе ухо. — Ты зависима от меня. А я — от тебя. Намного больше. И это — меня бесит.   Он резко стягивает с себя штаны. Не церемонится. Просто… нависает. Не в шутку. Наоя — всегда про контроль. Про право.   — Скажи мне: тебе нужен я?   — Да… — выдыхаешь ты.   — Скажи громче. Так, чтоб Зенины там, в гробах, слышали, как ты выкрикиваешь мое имя.   Он резко входит. Без подготовки. Без медленных ласк. Жестко. Глубоко. Его руки под твоими коленями, он двигается, как будто доказывает, что он — твой муж. Что ты принадлежишь ему.   Ты кричишь. Не от боли — от ощущения, как он снова ломает твой контроль. Рычит над тобой:   — Моя жена… мое тело… мой голос, мои стоны, мои ногти на спине. Все мое.   — Наоя…!   — Громче!   Он сбивается с ритма. Слишком хорошо. Слишком глубоко. Он ненавидит, что ты его так держишь, но трахает тебя так, как будто ты чертов воздух. Вода. Смысл жизни.   Он заканчивает внутрь. Всегда.   Он даже не спрашивает — ты его, и все.   Потом он лежит на спине. Не глядя, бросает:   — В следующий раз дрогни — и я привяжу тебя к кровати на неделю.   — Это угроза?   — Это обещание. И да…   Он поворачивает голову, смотрит с усмешкой.   — Ты охренеть как красиво кончила. Даже если ты — раздражающая.  

Сугуру Гето

  Ты одна.   Густая тишина в доме — почти комфортная.   Ты ложишься, руки блуждают по коже, поднимая легкую дрожь. Под халатом — голое тело. Ты проводишь пальцами между ног, тяжело дыша.   Ты не звала его. Не хотела казаться слабой. Но он чувствует, когда ты хочешь. Всегда.   Ты не слышала, как он вошел. Не слышала шагов. Только его голос — теплый, почти ленивый:   — Неужели… без меня?   Ты замираешь. Сердце грохочет.   Он стоит у дверного косяка, в черной мягкой одежде, волосы собраны в небрежный хвост. Его глаза блестят, как ночь перед бурей.   — Сугуру…   — Тсс, — он подходит ближе, садится на край кровати. — Не останавливайся.   Ты моргаешь, в панике.   — Я… просто…   — Знаю. Видел. Чувствовал. Ты не должна объяснять.   Он касается твоей щеки, гладит еле-еле. Его прикосновения — как туман: неуловимые, но затягивают в себя.   — Интересно. Что ты себе представляла? Меня? Как я держу тебя за волосы? Или как целую живот? Может, как трахаю тебя на столе, где ты обычно читаешь?   Ты прерывисто дышишь. Он улыбается мягко.   — Это лестно. Знать, что моя жена кончает от одного моего образа.   Он опускается ниже, ложится рядом. Не касаясь. Просто смотрит, как ты лежишь, раскинув ноги, руки дрожат на бедрах.   Он шепчет:   — Продолжай. Для меня.   Ты слушаешься. Пальцы снова скользят вниз. Но теперь ты — под его взглядом, под его словами. Он медленно поглощает тебя, и тебе уже не нужно прикасаться самой.   — Вот так. Медленно. Неторопливо. Ты же знаешь, как мне нравится, когда ты теряешь контроль красиво.   Ты стонешь, тихо, вывернуто. Он улыбается чуть шире.   — Ты слишком хорошо умеешь слушаться. Заставляешь меня… думать, что ты создана быть моей.   Он тянет пальцами по твоей шее, по ключице, по животу. С каждым касанием тебе все труднее дышать.   — Я смотрю на тебя и думаю… Ты ведь даже не знаешь, насколько я одержим.   Он наклоняется, губами касается твоего уха:   — Если ты когда-нибудь тронешь себя без моего разрешения, я не разозлюсь. Я просто… он шепчет, почти нежно: — …сделаю так, чтобы ты забыла, как двигаться. Ты не сможешь идти. Думать. Говорить.   Ты взрываешься под его голосом. Кончаешь сильно, дрожа, срывая дыхание. Он придерживает тебя, целует в висок, в шею.   — Моя хорошая. Ты так красива, когда не можешь сдерживаться.   Ты думаешь — он на этом остановится. Но он уже встает, медленно, вытягивается во весь рост. Снимает верх, затем низ. Одежда падает бесшумно.   — А теперь, — говорит он, обнаженный, властный, как храм и проклятье одновременно, — моя очередь.   Сугуру входит в тебя медленно. Глубоко. Гладко. И ни на секунду не отводит глаз.   — Посмотри на меня, — шепчет он. — Я хочу, чтобы ты видела, как тебя забирает твой муж.   Ты не можешь дышать. Не можешь думать.   Только чувствовать. Его. Всего. До последней капли.  

Чосо Камо

  В комнате тепло.   Тихо. Ты одна. Он сказал, что уйдет на час. Ты думала — хватит времени.   Ты легла, укрывшись наполовину, рука скользнула под пояс. Ты думала о нем. Как он дышит тебе в шею. Как обнимает тебя после. Как смотрит, когда ты кусаешь губу — взгляд, будто ты все, что ему нужно в жизни.   Ты только начала — и дверь приоткрылась.   Он встал на пороге. Молча. Тень на лице, как будто он застал тебя плачущей, а не мастурбирующей.   — Ты…   Чосо не договорил. Он смотрит на тебя, и глаза у него… странные. Не злые. Не осуждающие. Просто — голодные.   Ты прикрываешься ладонью.   — Прости, я думала, ты…   — Не извиняйся.   Он подходит ближе, медленно, как будто опасается спугнуть. Присаживается рядом. Его рука ложится на твою, покрытую жаром кожу.   — Ты думала обо мне?   Ты киваешь. Тихо. Он опускает взгляд — на твою дрожащую руку, на твое дыхание, на покрытые румянцем щеки.   Он проводит пальцем по твоим губам.   — Хочешь, чтобы я был здесь, когда ты это делаешь?   Ты почти шепчешь:   — Да.   Он целует тебя — мягко, по-настоящему. Не страсть, не агрессия. Это прикосновение, как обещание.   — Тогда… не останавливайся. Покажи мне, что ты чувствуешь, когда думаешь обо мне.   Ты замираешь, но он берет твою ладонь, осторожно направляет ее обратно между ног.   — Доверься мне. Я хочу это видеть. Это красиво.   Ты слушаешься. Двигаешь пальцами, медленно. Он не отводит взгляда. Его дыхание становится чаще.   Он гладит твою шею, плечи, грудь — так ласково, что ты дрожишь сильнее, чем от собственных прикосновений.   — Ты такая… настоящая, — шепчет он. — Такая… моя.   Ты извиваешься. Он шепчет тебе слова поддержки, нежные, чуть хриплые от желания:   — Да… вот так. Я с тобой. Я здесь. Я тебя чувствую.   Когда ты близка — он кладет руку на твой живот, прижимает. Твоя ладонь еще двигается, и ты взрываешься в оргазме, прямо под его взглядом.   А он — ловит каждый звук, каждое движение. Смотрит, как ты теряешься, и шепчет:   — Ты — самая красивая, когда не сдерживаешься.   А потом он тихо добавляет:   — Можно теперь… я?   Ты смотришь на него, вся в тумане. Киваешь.   Он уже снимает одежду, не спеша. Он ложится поверх, но держит вес на локтях. Входит в тебя медленно, глубоко, молча, будто каждое движение — молитва.   Ты обнимаешь его. Целуешь в висок.   А он только шепчет:   — Я тебя никогда не отпущу.   — Не нужно.   — Хорошо. Тогда… будь моей. Всегда.  

Хироми Хигурума

  Поздний вечер.   Ты думала, он все еще в ванной. Или, может, читает. Взяла себе немного свободы.   Твои пальцы касаются горячей кожи. В голове — он. Его голос, его дыхание, его строгий взгляд, когда он смотрит на тебя в зале суда, на свидании, в постели.   Ты уже скользишь глубже, глаза прикрыты, грудь поднимается все выше…   И тут…   — ...ты.   Голос с хрипотцой, низкий. Твой живот сжимается.   Ты дергаешься, оборачиваешься — он стоит в дверях спальни. В одной руке — книга, другая в кармане халата. Он не шевелится, не делает ни шага.   Ты торопливо прикрываешься одеялом.   — Хироми…   — Ты думала, я сплю?   Ты не отвечаешь. Он закрывает книгу, откладывает на полку.   Секунда паузы. И взгляд — строгий, прищуренный.   — Не скрывайся  под одеялом. Я… не злюсь.   Ты застываешь.   — Ты… хочешь уйти?   Хироми подходит ближе. Его лицо спокойно, но ты видишь, как у него чуть дрожат пальцы.   Он садится на кровать.   — Я должен был отвернуться, верно?   — Нет.   — Но я не хочу.   — ...не надо.   Пауза. Он гладит твою щеку. Тихо говорит:   — Хочешь, чтобы я смотрел?   Ты киваешь. Он снимает халат. Аккуратно. Не быстро. Внизу под брюками — уже видно, что он твердеет.   — Ты думала обо мне?   Ты снова киваешь. Он шепчет:   — Тогда не прячься. Я хочу тебя видеть.   Ты послушно убираешь одеяло. Воздух кажется обжигающим. Он смотрит, как ты трогаешь себя, не говоря ни слова. Его рука медленно ложится на твое бедро.   Потом — чуть ниже. Он не заменяет твою ладонь, он дополняет. Его пальцы — теплые, сильные. Он давит легко, ровно столько, сколько нужно, чтобы ты задрожала.   — Хироми…   — Не говори. Просто… чувствуй.   Он целует твои колени, бедра, живот. Медленно. Глубоко. Сдержанно.   Потом — его голос, почти в ухо:   — Можно?   Ты едва выдыхаешь:   — Да.   Он входит в тебя очень плавно, без спешки. Все его тело — как будто напряжено, будто он сдерживает бурю.   Но он двигается в тебе ровно, глубоко, медленно, пока ты не начинаешь стонать открыто. И только тогда — он ускоряется.   — Ты даже не представляешь, как это… доводит, — выдыхает он. — Когда ты зовешь мое имя, когда думаешь обо мне… сама…   — Я всегда думаю о тебе, — отвечаешь ты, захлебываясь.   И тогда он теряет остатки контроля.   Движения становятся жестче, влажнее, сильнее. Он держит тебя за руки, прижимает к матрасу.   — Больше никогда… не прячься. Хочешь — зови. Я приду. Всегда.   Ты кричишь. Он — рядом, внутри, все в тебе.   Он срывается, кончает глубоко, прижимая тебя к себе, лоб к твоему лбу.   Долго еще не отрывается. Только дышит, тяжело, носом в твою шею.   — Прости, — вдруг шепчет он.   — За что?   — За то, что хотел сделать это спокойно… и не смог.   Ты улыбаешься, вся в мурашках.   — Хироми… так и должно быть.   Он гладит твой лоб.   — Тогда… давай попробуем еще раз.   — Сейчас?   — Угу. Но на этот раз — ты не будешь начинать одна.