Дивлюся чи кохаю?

"Я официально хочу заявить, что я — уёбище ебаное"    20:06 "и я опять хочу на голод"   20:08 "пиздец блять"     20:08       Нигель взял с него обещание: сообщать о том, что волнует его, и никогда не врать. Ни-ког-да. Ладони неосознанно потянулись к плечам, обхватывая их и впиваясь ногтями в кожу, когда кнопочная «Nokia» отлетела в сторону. Тело зачесалось от нервов, а голова загудела, как мотоциклисты в ночь под его окнами. Нигель заставлял его есть: хоть что-то, хотя бы крошку. Вначале Саки прибавил два килограмма и сильно отекал, от чего на его туловище появлялось всё больше царапин. На нервной почве он чувствовал сильный зуд, пытаясь его успокоить он безостановочно раздирал свою кожу в кровь. Лишь бы это не приятное чувство прекратилось и он вылез из своей кожи.    Потом Саки похудел на 6 килограмм, удерживая вес на отметке "46". До желанной, заветной и сладкой цифры остался один килограмм. И он уверял себя, что точно остановиться. Он точно сможет остановиться, обязательно. Просто цифра была очень красивой: Его рост минус сто тридцать сантиметров. Такие параметры были у балерин, даже на десять сантиметров меньше.    Балерины были изящны, они порхали, словно бабочки. Их тело было легким и свободным, каждое их движение было пропитано чем-то прекрасным от головы до самых пят. А модели "героинового шика" были для него наравне с богоподобными созданиями этой дрянной планеты. Если бог и есть, то он создал их как ангелов. Чтобы Саки соответствовал им, ему бы пришлось весить... тридцать девять? Услышал бы Нигель эту цифру, увидел бы он, как выпирают его коленные чашечки. Саки не хотел знать, что было бы в таком случае. Саки не хотел и секунды об этом думать.       Он встал с кровати, поднимая матрас. Пластинка с пятьюдесятью белыми таблетками, половины из которых давно не было. Он не знал, от кого точно он прячет диуретики. Саки не мог сказать, что матери было до этого дело. Что ей было дело до чего-либо вообще. Женщина не ступала на порог дома уже третий день, и парень даже не знал, где сейчас его мать. Она всегда оставляла в прихожей двадцать евро, независимо от того, пропадёт она на двое суток или неделю. Именно по этим купюрам он определял, что мать ночью можно не ждать — идея провальная априори.       Он надавил на пластик, и фольга порвалась, позволяя ему достать одну таблетку. Он повторил это действие трижды, прежде чем положить пластину на изголовье кровати и поместить таблетки в левую ладонь.       Стук раздался настолько неожиданно, что Саки почти что подпрыгнул на месте, сотрясаясь всем телом. Брюнет резко вздёрнул голову. Он даже не обратил внимание на выскочившие из рук таблетки, полетевшие на пол в разные стороны. Но их не жалко выкинуть, они стоили всего пару евро. Хоть он и испугался до чёртиков.       — Обсрався, пїдор? — Нигель. Боже правый, как же он его напугал. — Ти б закривав балкон, бо заберуться до тебе блондини всякї, — видно было, что низкорослый пытается рассмешить Саки сходу, даже не успев попасть в комнату. Он слишком боялся увидеть разбитые глаза Саки и слишком любил его улыбку.       Забраться на небольшой балкон второго этажа было нетрудно. Он наслушался о таком способе проникновения от Теркеля и посчитал, что это достаточно круто, чтобы он попробовал тоже самое. С того дня Саки не одну ночь просыпался от шорохов и закидывал блондина всеми предметами дома. И тот должен был сказать ему огромное спасибо, что Саки избегал колющие и режущие, которые вполне могли попасть под руку. Но, несмотря на все маты и ругательства, дверь с балкона в комнату всегда была открыта. Каждый день и ночь, несмотря на полное отсутствие безопасности, хоть и только Нигель знал, как открыть окно на балкон снаружи.       — Я не став нічого писати, — Нигель сделал пару шагов, переступил порог, вставая у окна и опираясь на подоконник. Позади него почти закончился красивый, яркий закат, и последние его лучи освещали его блондинистые волосы красотой, не сравнимой ни с чем. Ни с одной, даже самой худой моделью.       Нигелю не нужно было это, чтобы быть для Саки самым красивым человеком на этой планете, — а просто прийду до тебе особисто. , — и он сделал шаг к Саки, стоящему у кровати, в чьих ногах валялись таблетки, и на чьей кровати, в половине метра от него и двух метрах от Нигеля лежала пластина, на обратной стороне которой было чётко написано название препарата. Саки казалось, что с него сейчас литрами начнёт стекать холодный пот. Он оцепенел, адреналин разогнал его сердцебиение, которое он слышал в своих ушах. Боже, как же пульсировало в голове.       — Що ти такий мовчазний? — Нигель сделал ещё пару шагов, отслеживая, что глаза Саки были направлены не на него. Вбок, к изголовью кровати. Ему хватило только протянуть руку, чтобы ухватиться за таблетки.       – Нет! — единственное, что вырвалось их горла брюнета прежде, чем он кинулся к Нигелю. «Furosemid-ratiopharm». Нигель выпустил таблетки из рук и те с шуршанием упали на пол.   Саки стоял, вытянув одну ногу вперёд, замерев, наклоняя туловище к блондину. Его длинные руки, вытянутые к Нигелю, резко прекратили своё движение, лишь пальцы ладоней сжались в кулаки, позже опускаясь. Нигель чувствовал, что его и без того хрупкая надежда становится все прозрачнее с каждым мигом.       – Одна зайва пігулка — і ти труп,   — голос его звучал слишком холодно. Саки на мгновение показалось, что в его голосе проскочили нотки ненависти. К нему ли? — Труп, блять! Саки, ти помреш! — указательный палец Нигеля с характерным звуком упёрся в его костлявую грудь. Глаза Нигеля подозрительно заблестели, а белки покраснели, — Мій палець провалюється між твоїми ребрами, стоячи в середині, твою матір, груди! Каждое слово, каждой звук был громче предыдущего, с каждой буквой в глазах его собиралось всё больше слёз, но блондин замолчал. Если он скажет что-то лишнее, то сделает только хуже. В другой ситуации он бы не заткнул рот и под дулом пистолета, но когда речь шла о вполне реальной и возможной смерти, то в горле вставал огромный такой ком, массивный, болезненно встающий поперёк глотки и не дающий больше ни одному связному предложению сорваться с губ.       Крупная слеза, собравшись у уголка легкого глаза, упала на пол. Прямиком на белую таблетку, тогда Саки бросило в дрожь и холод.       Его руки потянулись к Нигелю автоматически. Пальцы его утонули в белёсых волосах так, словно они пухом, сокрывая под своей пеленой бледную, почти серую кожу. Саки прижимал его макушку к себе так, словно он была самым хрупким карточным домиком, самым тонким слоем стекла, которое разобьётся от малейшего неверного движения. Словно Нигель был маленькой песчинкой сахара, а Саки мог с лёгкостью растворить его. И если силуэт растворится, выскользнет из его рук, пряди волос перестанут греть его пальцы, то ничего не будет иметь смысла. Прямая линия, соединяющая две души, два сердца — она порвётся.       – Я выкину все таблетки, все ебучие весы, — шептал он, гладя спину Нигеля — она мелко дрожала от плача, — только будь рядом. Будь рядом и я сделаю всё, что ты попросишь, — он бы не соврал, если бы сказал, что с каждой слезой Нигеля внутри него разрасталась крапива, обжигая все внутренние органы. Она проросла в само сердце, пробивая его насквозь.       — Я люблю тебя больше, чем худобу, больше, чем мальборо и больше, чем себя, — губы его, тонкие, бледные, холодные, усыпанные болячками и ранами, касались лба Нигеля аккуратно. Саки боялся, что он отстранится, уйдет и не вернётся. Он не мог потерять последний смысл и последнюю надежду, заставляющую сердце биться каждый день. Заставляющую просыпаться и видеть смысл в завтрашнем дне в те моменты, когда он не видел ничего во тьме, а мир был чёрно-белым, как старый мультик, очень нудный и не имеющий никакого смысла. И в такие дни Нигель освещал его дорогу, как млечный путь.       Его целуют солёными губами, мокрыми и влажными. Саки встаёт на колени, притягивая блондина к себе, в свободное пространство между его бёдер. И Саки задышал по-настоящему свободно, хотя у обычных людей – наоборот, именно в этим моменты сбивается дыхание. Ему казалось, будто Нигель наполнял его лёгкие кислородом каждый раз, когда захватывал его губу.       – Просто розкажи мені, що ще я повинен знати про твою нахабну худу жопу, – Нигель поправил волосы Саки, убирая пряди со лба, –  я  не зможу допомагати тобі тим, що довбатимуся з тобою в десны, , – Саки опустил глаза вниз, не выдерживая такого взгляда Нигеля. У него были щенячьи глаза – по таким глазам было видно всё, и скрывать что-то просто не представлялось возможным. Душа выворачивалась наизнанку, стоило только в них посмотреть. И таким его взгляд был только рядом с ним, он не дарил его никому, даже своей чокнутой мамаше, –  Скажи мені правду, Сакі.

***

Не было ничего честнее огромной тетрадки, толстой, с вложенными между страницами таблицами, сделанными от руки. Формулы расчёта индекса массы тела, график самых эффективных диет, которых насчитывалось больше пятидесяти, калорийность почти всех всех овощей, фруктов, молочки, мяса и напитков. Одних только вложенных таблиц калорийности, написанных на листах А4 от руки, было больше десяти. Казалось, что это была не тетрадь, а огромная папка. И отдавал ее Саки в руки друга так, словно вырвал из своей груди сердце и протянул истекающий кровью орган в его маленькие ладони. Но всё же он думал, что легче бы отдал Нигелю своё сердце – ему бы не пришлось жить с осознанием того, что сейчас он буквально голый перед Нигелем. Только это можно было назвать настоящей наготой. Сигарета сталкивалась с бетонной стеной уже пятый раз за три часа. Саки грустно ухмыльнулся, метафорически сравнивания себя с бычком, ещё сильнее вжимая его в стену, даже с какой-то злостью. Он считал, что курил меньше друга, но Нигель, такой гиперактивный и вечно весёлый, не сдвинулся ни на дюйм за все эти три часа. Блондин так и сидел на кровати, свесив с нее ноги и сжимая в пальцах раскрытую тетрадь, периодически листая страницу. Он предупреждал, что первая запись числилась ещё две тысячи четвёртым годом, сказал, что впервые попробовал проголодать и положил начало нынейшней проблеме зимой две тысячи второго. Это было первое рождество, в которое он не смог съесть ни крошки. Как и в прошлый праздник. Он бегал курить очень часто и порой сидел намеренно дольше обычного. Он не мог видеть такого Нигеля. И он хотел разбить себе лицо за то, что довёл его до такого состояния. Саки поджёг ещё одну сигарету. Блондин поднял руку, чтобы перелистнуть страницу. Он не мог вспомнить, когда ему было настолько дурно, и было ли когда-нибудь вообще.. Он узнал, что мать была в курсе, но через пару месяц переключила весь свой спектр внимания на быстрые романы и половую связь с обеспеченными мужчинами, что дарили ей подарки и думали, что они – одни единственные и неповторимые. В остальное время она работала, и Саки не разу не упоминал это, от чего становилось еще хуже. страница, вырванная и вложенная аккуратным квадратом обратно. без даты, без лишних подписей: я не могу контролировать ее действия,

её наличие дома и в моей жизни

я не могу контролировать

свою любовь к нему

поэтому я контролирую свой вес?

Я не справляюсь даже с этим Нигель тяжело вздохнул, аккуратно убирая листок в сторону и открывая вид на страницу, которую закрывал вложенный листок. Ровно середина тетради. 04.06.2006

блять я сейчас вскорюсь нахуй

на хую вертел фуро

Завтр: 30кк жрать не жрать вот в чём вопрос.....   блять ну только начало все налаживаться

почему снова всё по пизде пошло

Расцарапал себе глотку, Нигель успокаивал,  разодрал себе ноги. он гладил меня по голове

мне стыдно

я хочу поцеловать его пальцы.

      – И на каком ты моменте в моем личном пособии "как испортить жизнь себе и лучшему другу"?" – Саки посмотрел на него уставшим взглядом. Время перевалило за час ночи и комнату освещала только небольшая и очень старая лампа.       – Че дивишся, цілуй пальці, – Вместо ответа Нигель отшутился, захлопнув тетрадь. Он первым делом смотрел записи за этот год и бегло пробежался по всему две тысячи шестому, только потом начав читать с самого начала. И он был уверен, что не упустил ничего важного. Или его психика бы не выдержала ещё одной записи. Поэтому, когда его фаланги коснулось нечто шершавое, но мягкое, он подумал, что просто ловит глюк. Они оба слишком сильно перенервничали, а Саки чувствовал острую необходимость восполнить малейшее душевное спокойствие прикосновениями. Брюнет не чувствовал себя униженным даже тогда, когда склонится к ладони недоумевающего друга, и аккуратно взял её, оставляя касание губ на тыльной стороне его руки.       – Одягнувся в жіночому відділі і вжився в образ солодкого підора? – В голосе Нигеля даже не было издёвки. У него не осталось на неё сил. Как и сил на сопротивление своим желаниям. Он уложил ладонь на голову Саки и погладил волосы, закрывая глаза. Тяжелый вздох раздался в унисон.

  Они обязательно придумают что-то завтра. Пока сегодня они засыпают под рассвет, с открытого балкона доносится утреннее щебетание птиц, они оба

знают, что они в безопасности, пока их тела мягко прижаты друг к другу. Им не

страшно ничего