Дивлюся чи кохаю?

      Потом Саки узнал, что в мужском семени есть калории, а Нигель думал, что делать ему минет - противнее некуда.

***

      Они часто просыпались вместе с того дня. И, чего греха таить, иногда голые. Саки чувствовал тепло, полностью обволакивающее его грудь, когда на его ухо шептали комплименты разного рода и содержания, но он не сомневался, что его любят. Что кому-то нравится гладить и целовать его острые плечи, недовольно бурча про излишнюю худобу и кости, неприятно впивающиеся в кожу Нигеля. Но он чувствовал себя любимым, нужным и важным. Когда после секса, прижимаясь к его боку и упираясь копной мягких и шелковистых волос, блондин гладил его грудь и шептал те слова, что вылетая из его рта уже ощущались в воздухе чем-то тёплым, мягким и приятным. Чем-то, что заставляло разворачиваться по пути в аптеку ради импульсивной покупки диуретиков.       После того дня Саки плакал неприлично много, понимая, что нужно отпустить то, от чего он так хотел избавиться много лет, много лет, которые оставляли от его души только гниющие куски, подобные кускам мяса, которые забыли на подоконнике на слишком большой срок - он гнил, гнил изнутри, изнывая от желания сорвать себе глотку в немом крике, который не услышит никто, оставляя его в страшной тьме, покрывающей его словно второй слой кожи.       Еда в желудке была подобна острым шипам - по ночам он мечтал разрезать свой желудок и вырвать все содержимое, он кричал и царапал свою шею, грудь и торс, оставляя под ногтями кровь, изнывая от того, как царапины горели, кровоточили и вздувались большими полосами. Нигель зацеловывал их своими губами, иногда понимая, что нужно сделать перерыв. Если Саки будут посещать такие истерики после каждого грамма еды, попадающегося в его желудок, то совсем скоро на его теле не останется ни единого живого места. Нигель боялся не меньше чем он и, сжав зубы, прикусывал себе язык - он не позволял себе говорить лишнего, хотя внутри всё кипело от злости. Злости на ситуацию, на свое бессилие касательно происходящего и, отчасти, на Саки, хоть он и понимал, что вины брюнет не нёс никакой.

02.06.2007

Мне кажется, что сердце не должно так колоть

может лучше будет умереть

-..так! - Саки поднял взгляд от тарелки, которая опустела только на два ломтика огурца и, как прикинул он на глаз, пятьдесят грамм курицы, - Ти хочеш вважати себе жирним!? Тоді будь ласка, я визнаю це. Ти навіть не намагаєшся, ти нічого не робиш! - Слова разбиваются о его разум, подобно стеклянной бутылке, раскроившей голову резким ударом. Он никогда в жизни не сможет выкинуть из своей памяти ту смесь разочарования и злости. Брюнет снова погружается в чувство полного одиночества, которое сковывает его руки тугим узлом колючей проволоки. Будто на планете нет такого разумного существа, которое способно разделить его чувства и сказать, что он не ошибка природы, что он не один такой урод на земле. Что его могут понять и принять. Зачем он говорит это, зачем эти слова так больно впиваются в его кожу, проникая в кровь и заставляя ощутить полное оцепенение. Все жизненные процессы в его организме остановились на тот миг, когда разъярённые зелёные глаза смотрели с вызовом и злостью таких масштабов, что она, казалось, вот-вот встанет чёрной тенью позади Нигеля.       Стены давят на него, стремясь расплющить, как букашку давит массивная подошва ботинка. На него давят родные глаза, которые сейчас стали самыми чужими среди всех, пытаясь навязать ему то, что он старается слишком мало, когда он делал каждый укус с таким напряжением и силами, что по его спине тёк холодный пот ужаса и ненависти к себе, а камень, огромный булыжник в его горле давал сделать глоток с огромным трудом. Блондин хотел заставить его вылечиться за пару недель, вылечиться по каким-то своим меркам, которые для Саки были слишком завышены. Он не мог подстроиться под них - он бы не вывез, он не хотел думать о том, чем бы он мог закончить. Он снова не чувствует поддержки, ведь она сменяется на давление слишком быстро и сильно - и Нигель ни один раз устраивал ему такие качели. Саки чувствует себя одиноким и брошенным, наверное, не имея возможности вытерпеть страха, когда ладони Нигеля громко бьются от стол, заставляя столовые приборы зазвенеть, а стул с громким звуком падает на пол от того, как быстро и резко подрывается блондин, - Якщо ти завтра здохнеш до чортової матері, то добре. Ти, сука, знущаєшся з мене!       В какие-то моменты брюнету казалось, что Нигелю важно только то, что он видел снаружи - главное, чтобы во рту Саки оказалось как можно больше пищи, внутреннее состояние его интересовало меньше, ведь казалось, всё лежит на поверхности - если Саки начнёт есть, то проблема сразу испариться, будто её никогда и не было. И будут они жить себе счастливо. Да, точно, план был беспроигрышный, казалось бы. Его проблему принимают в штыки и Нигель категорически отказывался воспринимать его фразы о том, что еда заставляет его приходить в ужас и страх и один только взгляд на пищу заставлял его пальцы задрожать. Он чувствует внутреннюю ярость, возможно ему хотелось бы кричать и сказать что-то в ответ, но его шею сковывает, словно судорогой, потому что боль, причиняемая от слов Нигеля в тот день была настолько сильна, что он не мог ничего сказать в ответ. Когда входная дверь захлопнулсьа и последнее, что он увидел - удаляющиеся белые локоны, которые развивались в воздухе в каждым его резким, размашистым и грубым движением. Он не знал, когда в последний раз его одолевал такой сильный зуд и когда он так яростно кидал тарелку на пол, крича что есть силы - его горло защипало, глотка быстро пересохла, но он не мог остановить звук, рвущийся наружу и адресованный внутрь, глубоко в себя. Почему он не может быть нормальным? Почему он доставляет столько проблем? Почему он еще жив?

Он мог злиться только на себя

      Саки доставлял проблемы своей матери, доставлял проблемы всем вокруг, но он не мог простить себя за то, что был ходячей проблемой для Нигеля. Для Нигеля, чьи руки были самыми нежными, самыми мягкими, дарящими своими невесомыми прикосновениями чувство нечто родного и домашнего, пахнущего сигаретами и чертовски приятным шампунем и бальзамом, который Саки всегда называл пидорским, не признавая вслух, как любил зарыться носом в мягкие пряди, перебирать их, накручивать на пальцы, наблюдая за тем, как те блестят на свету. Блестят, как блестят его зелёные глаза, в которых видна жизнь, душа и любовь, чистая и невинная, никак не сочетающаяся с характером Нигеля. Но он любил так, как не каждый был способен. И мог ранить так, что сердце физически начинало колоть и болеть с такой силой, что Саки был уверен, что оно перестанет качать кровь рано или поздно.       Этот вечер Саки помнил обрывками, еле уловимыми в сознании. Его душило, знобило, тошнило, руки тряслись а сердцебиение было слишком быстрым, рвущим грудную клетку. Он помнил, что ладони его были залиты кровью - он собирал осколки, которые остались после того, как стеклянная тарелка разбилась. Его пальцы немели и дрожали сильнее обычного и ему казалось, что всё происходящее вокруг - всего лишь очень, очень дурной сон. Саки проснётся, а мягкие руки будут гладить его позвоночник, оставляя поцелуй в плече, как он любил делать с недавних пор.

02.06.2007

меня душит       Страница насквозь пропиталась кровью. Мне кажется, что я умру

***

      Такой была их первая, самая большая ссора. Она не шла ни в какое сравнение с глупыми спорами, бессмысленными взаимными ругательствами, что срывались с губ не с целью оскорбить, а скорее придумать самый странный мат, состоящий из нескольких уже существующих. На "ебанине пиздокрыльной" Саки победил, когда друг разрозился хохотом.       Брюнет не знал, в какой именно момент его голос был сорван окончательно, а мышцы охватила предательская усталость. Он не помнил, когда заснул, но точно знал, когда проснулся. Третьего июля в два часа ночи - его ладони жгло, жгло сильно, заставляя зашипеть. В тот вечер адреналин не дал ему вкусить всю ту боль от кучи маленьких и глубоких царапин на тонкой коже. И сейчас он, видимо, получил двойной удар боли. - Дебіл сука недороблений, - злобное шипение раздавалось над ухом. Только сейчас он хотя бы частично пришёл в себя. Он почувствовал, что сидит на холодном полу, опираясь головой о спинку кровати, что руки его щедро залиты шипящей жидкостью, которую Нигель выливал из белого флакона. Нигель? Он здесь, он сидит рядом с ним, промачивая его ладони салфетками - Ниегль, - глаза Саки блеснули в ночной тьме. Он поморщился от того, как больно было разговаривать. Ему приходилось прилагать слишком много сил, чтобы его голос был слышен хоть немного, - Нигель, Ниегль, мать твою, прости меня, - на попытки броситься в объятия блондин шикнул, продолжая аккуратно стирать остатки крови с его ладоней - Йобанувся? Не можна Тобі вибачатися, - увидев, как Саки поморщился от боли, он принялся дуть на раны, залитые перекисью, - Ти молодець, ти справляєшся і стараєшся, я повівся як, - Нигель взял из небольшой сумки белый бинт. Подобие аптечки, лежащей у Саки на кухне, - як ебанина пиздокрыльная..       Но никто из них не засмеялся, они уткнулись взглядом друг в друга. Саки ещё не знал, что его телефон разрывался от звонков и сообщений последние несколько часов. Нигель хотел бы сам прописать по своей роже, когда дошёл до дома и понял, какой херни наговорил. Но когда пятнадцатое извинение осталось без ответа он понял, что что-то было явно не так. Если бы Саки сильно обиделся, он бы написал в ответ пару ласковых, но точно не оставил Нигеля в тишине. - Я люблю тебя, - на одном выдохе вышло из легких Саки, прежде чем он снова зашипел от боли. Чёрт возьми, как долго он кричал?

Нигель понял, что дивився и закохувався все більше