Дивлюся чи кохаю?

Саки полнеет, и он видит это.

      Саки тяжело дышит, вжимаясь головой в подушку, мычит протяжно и болезненно, слышит, как внутри закипает утренняя еда, злость и невыплаканные солёные слезы.       Слёзы бы лились из его глаз каждую секунду и после каждого приёма пищи, если бы сил на это хватало. Без диуретиков он сильно отекает, губы приобретают человеческий, здоровый оттенок, щёки не впадают и скулы не режут воздух.       И ему плохо. Так, сука, плохо..       –"Я не вылезу, только не сейчас" – и Нигель тащит его на улицу.       Он кутается в толстовку, закрывая свои щеки, своё лицо. Отёчность ещё никогда так не мучила его - сейчас его линия челюсти перестала быть такой резкой, и в лице начали преобладать мягкие формы.        Ему нельзя было полностью исключать таблетки, иначе его почки бы просто отказали. Но дозировку пришлось значительно уменьшить, а большие и яркие пятна от прикосновений и вмятины от резинки на толстовке были большими и глубокими, а его больной мозг не мог отпустить мысль, что это жир.       Что он набрал шесть килограмм чистого жира. До этого момента Нигель и не догадывался, что человека может быть так сложно убедить даже не в своём видении, а в очевидном факте.       Этот период и Саки и Нигель официально могли назвать самым сложным. Особенно для брюнета.

***

      Влажная салфетка летит в мусорное ведро, смятая, а пальцы блестят в свету противной жёлтой лампы в уборной. Он давно хотел заменить её, но руки не доходили ни у Саки, ни у, тем более, Нигеля, чьи смены заканчивались поздним вечером.       Брюнет хотел бы сказать, что его снова "рвало". Но насколько это будет верная формулировка, если он сам давил концом зубной щётки на корень своего языка, чуть ли не заглатывая её? И так то ли смешно, то ли мерзко это могло бы выглядеть со стороны, когда высокий столб, сгорбившись над унитазом и вдавливая свою локоть в некогда полный желудок задыхается, измазанный слезами, слюнями и соплями, раздрачивая своё горло зубной щёткой.       Как же хорошо, что узкая уборная физически не могла вместить в себе двух человек..       Саки вытер руки, вытер щётку и сидушку, но которую попали капли желчи и кровяной слюны. И смыл сегодняшний завтрак, словно хороня мёртвую рыбку, когда ему было лет, может, пять, отправляя её в канализацию. Дождался, пока бочок наполнится и смыл ещё раз, чтобы точно убедиться, что ни один кусок не переваренной пищи не остался там, внизу.       Закрыл дверь, включил свет, открыл дверь ванной, вымыл щётку, вымыл руки.       Облил своё лицо ледяной водой. Рот его раскрылся, словно у рыбы, безбожно выброшенной на берег и Саки отрывисто задышал. Вода была настолько холодная, что умывание граничило с пыткой и болью.       "Зато сойдёт отёк" - но ему всё ещё было больно, когда он вытирал лицо и руки горячим полотенцем с батареи.       Закрыл дверь. Выключил свет. В их комнате, одной на двоих, стоит приятный запах стойких духов, стиранной одежды и никотина. В отличие от всех остальных ароматов, последний Саки не ощущал, ибо к табаку у него уже выработалась толерантность.       Курить он начал значительно больше, особенно за последние два года. И его охватывал стыд. Ведь основательно он начал курить, когда понял, как никотин снижает аппетит. Сигареты вызывали прямую ассоциацию с минусом на весах. Но когда в день Саки сжигал и пропускал в свои лёгкие по пятнадцать штук, а вес рос вверх - веская причина, чтобы почувствовать стыд.       Большой шкаф-купе с зеркалом показывал ему более круглое лицо, всё так же менее выраженную линию челюсти и не такую большую пропасть меж ключиц. Он проблевался и через пару часов ещё больше отечёт.       – М-м, – протяжно сорвалось с его губ в пустоту, когда он ухватился руками за всё ещё острые плечи, рассматривая свою шею и лицо, – мечта, блять, – словно плевком выкатилось саркастичное ругательство.       Но в груди разливалось тепло, когда он плюхнулся на большую и скрипучую кровать. Саки постоянно боялся, что в особо интересные вечера они просто напросто сломают её, а за одно и себе что-нибудь, если они неудачно приземлятся.       На кровати, небрежно брошенной валялась белая джинсовка Нигеля. У нагрудного кармана был невесть откуда взявшийся винтажный значок группы "oingo boingo". Блондин так яро настаивал на том, что когда у группы будет тур, то они обязаны пойти на концерт, заслушивая их трэки в старых проводных наушниках.       Громкий смех Саки в тот вечер разрезал воздух, а Нигель хлопал глазами и, кажется, начинал злиться. – "Ну я шо, знав, що вони такі старі?" – стушевался Нигель тогда, кидая возмущённый взгляд на Саки.       Но сейчас тишина ласкала уши, июньское вечернее солнце освещало комнату, а гладкая поверхность значка ласкала подушечки пальцев.

20.06.

Нигель гладил мой живот, а я бы хотел оторвать его.

живот, не Нигеля.

Он любит меня. Правда любит, от этого мне хорошо. Я чувствую себя важным и нужным.

сегодня хуй знает сколько калорий. Зато было вкусно. Это была последняя запись в его дневнике. Он не имел смысла больше - у него был Нигель. Он был всегда, но теперь не нужно было скрываться и прятаться.       Больное горло и желудочной сок, вызывающий неприятное скручивание в животе казались мелочью. Рядом с Нигелем ему хотелось есть, хотелось взьерошить его уложенные феном волосы и быть покрытым грубым матом, ловя с этого смешнику.

Рядом с Нигелем было хорошо.

      Ключ в замочной скважине провернулся два раза, дверь заскрипела и послышался топот. У Нигеля не было привычки кричать что-то в духе: "Я дома!", оповещая о своём возвращении. Саки и так слышал топот чужих ног, звук, с которым рюкзак приземлялся на пол и протяжное "Бля-я-а". Нигель настаивал на том, чтобы погулять сегодня вечером, ведь прогноз погоды не обещал неожиданных дождей и ливней.       – Как смена? – ноги сами повели его в коридор, и Саки по привычке опёрся лопатками о стену, разворачивая голову к Нигелю, развязывающему шнурки.       – Та пиздець, а не зміна! – за ужином его явно ждёт интересный рассказ...

***

      Бледную кожу обдавал ветер, бесстыдно проникая сквозь большую горловину не менее объемной толстовки. Полтора месяца назад он бы околел к чёртовой матери, не чувствуя кончика носа и пальцев, превратившись в огромный ледяной столб, но он всё ещё не мог ходить в футболке и лёгких джинсах так, как это делал Нигель, идущий под боком.       Чем дальше они шли, тем меньше людей встречали, и тем пышнее становились деревья. На вытоптанной траве валялся шприц, буквально в полуметре справа, а пред их взором открылось большое, серое и заброшенное здание.       Впервые Нигель притащил его сюда в пятом классе и Саки был удивлён, когда по мере приближения начал вспоминать местность, окружающую их. С пятого класса они были здесь шесть, может, семь раз, но все эти разы их сопровождали разговоры, рвущие пополам сердце.       Они говорили вдвоём - и оба слушали, открывали свою душу, выворачивая её с остатками здравого смысла. "Место свободы" - да, наверное. И негласно они именовали плоскую крышу этого здания их местом. Местом, где их выворачивало изнутри - от боли и эмпатии.       Парни не говорили о том, что происходило в этой окрестности - будто забывая мигом всё, что срывалось с их уст со злобой или каплями слёз, застывших в уголках глаз. Саки не было стыдно за них, в отличие от Нигеля, который тут же прятал лицо или делал вид, что под дуновением ветра в его глаз залетел песок. В ту, четвёртую их встречу в стенах заброшенного здания, когда Нигель проронил слезу, был декабрь. Но Саки тактично промолчал, принимая отговорку про мифическую песчинку.       Молчание вот-вот разрежет барабанные перепонки, когда они поднимаются по такой непрочной лестнице. Это был бетон - серый, разрисованный граффити и заботливо укрытый пеленой пыли. У входа валялись доски, банки пива, какой-то пластик, пачки снэков. От центрального входа шло два коридора - влево и вправо, где были лишь пустые комнаты. Краем глаза Саки заметил, что слева поставили диванчик - уже дырявый, пыльный, с кучей пятен. Он бы не рискнул туда садиться.       Второй этаж они также миновали - он представлял из себя обычную, большую комнату, также усыпанную мусором.       На третьем Нигель продолжал молчать, а Саки чувствовал, словно его душат. Он не мог сказать ничего.

На четвёртом брюнет закурил.

      – Я бачив, що ти зважувався вранці, – Саки кажется, что ему режет уши сильнее, чем тишина, – Ти красивий, Саки.       "Пожалуйста, прекрати". Руки дрожат, почти роняя сигарету. Это как быку красную тряпку показать - он сорвётся и не сможет сдержать всё, что накопилось внутри.        Без остановки будет кричать, говорить, плакать, не замолкая ни на секунду: хочется выкатить всё.       Слова тонут в израненной глотке, превращаясь в большой булыжник, сворачиваясь комом, вызывая сухость во рту и дрожь в кончиках пальцев.       Накатывая волной цунами, страх будто обливает его ледяной водой, такой же, как в ванной после блёва пару часов назад. И он снова по-рыбьи открывает рот, губы его дрожат, а слова не идут.

Он же обещал себе быть красивым. Красивым для Нигеля.

      И снова пошёл не по плану, снова потерял контроль над ситуацией, ел ужины, завтракал и обедал, хотя раньше обходился сигаретами, кофе и дешёвыми газировками - потому что они были на заменителе сахара.       – Я боялся, – Саки ликовал, что смог сказать это, хоть и с большим трудом, – я боюсь, – губы сохнут, и брюнет облизывает их.       – Когда я вижу эти цифры, то мне страшно. Мне хочется сломать весы, я не верю, что это может быть правдой. Я не верю, что я вытираю ноги об самого себя же. Не верю, что с таким трудом сбросив весь этот вес, я так быстро набираю его обратно. Мне противно от того, что я вижу в зеркале. Мне стыдно за то, что ты видишь меня таким. – Нигелю подумалось на секунду, что его уши таранят полной чушью – но для Саки это было важно. Это была его жизнь и, нехотя, нужно было принимать этот факт, даже если он вызывал недоумение.       Закатное солнце скрылось за горизонтом почти полностью, оставляя лишь маленький след последних солнечных лучей до завтрашнего утра. Вместе с солнцем за горизонт заходил позитивный настрой двух юных парней, стоящих на бетонной крыше заброшенного здания в Копенгагене.       – Мне кажется, что моя жизнь обрывается. Я хочу жить её полноценно, но я не хочу набирать этот вес, – руки дрожат, бледные и такие же тонкие. У Саки всё ещё был недовес значительной степени, но это казалось таким неважным. Он мог бы быть тоньше - только эта мысль двигала им, заставляя сесть на холодный пол и зарыться руками в волосы, сжимая их, – я выблевал сегодняшний завтрак. И обед. Я не смог.       Злость мешается в груди с заботой и пониманием, разочарование и грусть - с эмпатией. Словно по крутой горе Нигель бежит вниз, чувствует, как щиплет нос, когда он разбивает его о камень и как его приятно гладят по голове ветви берёзы - так бы он мог описать те качели, что испытывал за всё время болезни брюнета, пока тот сам тонул, задыхаясь и залебываясь болотной жижей, противной и мерзкой, хлипкой, не дающей ему вдохнуть не секунды. Саки не гладили ветви берёзы после ударов – Саки добивали утопленники, хватающие его за ноги. Саки добивала жизнь, ставящая его раком. И только эта мысль позволяла не слететь с катушек окончательно.       Тревога, накатывающая каждое утро, когда он лениво мешал овсянку на воде чайной ложкой, когда смотрел в дверной проём, чтобы убедиться, что Нигель ушёл на работу и взвеситься, тревога от цифры, которую он увидит на весах - она бесстыже пускала мурашки по его коже, давила слёзы из его глаз по пути на работу, в автобусе, когда он натягивал капюшон своей толстовки, держась за поручень в надежде не привлечь внимание, вытирая рукавом влажные щёки.       Как сейчас, когда в носу предательски щиплет, а его подруга тут как тут - снова пускает табун мурашек и заставляет по привычке натянуть капюшон. Так, словно она впивается в его кожу, проникает в кровь, мучая сердечно-сосудистую систему, заставляя жизненно важный орган слева заболеть. Иногда кололо настолько, что Саки был уверен - пару секунд и сердце прекратит качать кровь по его телу.       И даже такая перспектива в своей степени радовала , ведь в гробу ему точно не придётся есть.       – Иногда есть мысль отрезать себе кусок живота или ляхи, знаешь, – Нигель подумал, что отрезать было нечего, – типо, не в шутку. Реально, по настоящему. А потом я бросаю ножницы в раковину как пугливая эмо-девка, когда вены вскрыть пытается, – теперь Нигелю совсем не смешно, – хочется жить нормально, но я хочу быть не худым, не тощим. Я хочу быть прозрачным, двадцати семи килограммовым, чтобы на меня прохожие с ужасом смотрели. И мне так похуй будет на их мнение, чел. Я тешу себя мыслью, что полюблю свое тело тогда, но знаю, что мне всегда будет мало, – приглушённый тканью всхлип ставит точку длинного монолога, когда руки, сложенные в замок, с давлением упираются в затылок, а лицо прячется в щель меж острых коленей.       Чужая ладонь гладит черную ткань и даже через неё Саки чувствует чужое тело, обжигающие дыхание у затылка.       Нигель садится рядом, совсем близко и пальцы Саки разжимаются, а ноготь его начинает нервно ковырять трещину в холодном и шершавом бетоне, второй ладонью поддевая перстень на указательном пальце, доводя то до первой фаланги, до натягивая на третью, перекручивая его вокруг своей оси.       –Мені подобається, як ти виглядаєш зараз, – ладонь Нигеля медленно подбирается к чужим пальцам, – Мені подобається, що ти почав сяяти. Коли ти їси і в тебе є енергія, то ти сияшь. Рідко, напевно, тому що більший час ти себе хуєсосиш, але в моменти, коли ти забиваєш хуй и просто живешь - мне стає так добре.       Нигель не врал; когда Саки мог бегать, шутить, кричать, совершая импульсивные поступки и отдаваясь тупой, временами, ребяческой радости - он сиял. У него не кружилась голова после каждого движения. Нигеля радовало это, а Саки огорчало - если он чувствует себя хорошо, то делает что-то не так.

То он не худеет.

      – Я хочу, щоби ти жил. Щоб ти сяяв.       Темнело так быстро, что было сложно отследить переход заката в тёмное ночное небо. Наверное, давно перевалило за одиннадцать вечера, когда Саки снял капюшон и посмотрел на Нигеля блестящими глазами. Не от слёз или горя, а от осознания того, что его принимают. Самый важный человек в его жизни принимает его. Ему необходимо было услышать, что Нигель не считает его жирным - и ноша будто свалилась с его шеи, ранее привязанная на огромную такую метаболическую цепь, душащую его.       Было много мыслей, всё ещё поедающих его изнутри. Что-то внутри кричало не верить в слова, срывающиеся из чужих уст, кричало не допускать ни одного куска еды в своё тело, отрезать себе поганый язык, живот, жир на ногах и руках вместе с дурацкими щеками - он Саки ловит чужую ладонь, гладя её большим пальцем.       Нигель понял его без единого слова, принимая каждый миг его благодарного взгляда.       – Так как там смена?

***

      Пачка "Мальборо" опустела полностью, когда Саки потушил окурок и край заброшки. Нигель смешно потянулся за ним, дёргая за край толстовки и оттягивая. Перепугался, что он спрыгнет. Саки прыснул в кулак от смеха, а Нигель стукнул его по предплечью.       – Ну и чё ты? Въебал ему? – продолжает Саки разговор, длившийся уже два часа.       – Ні, я йому в картоплю плюнув! – Чиркая зажигалкой, Нигель залился смехом, который быстро подхватил брюнет - и вот они оба ржут на заброшке в забытом богом уголке столицы Дании.       – Гля! – зажигалка чиркает снова, но уже не потухает, – мусора! – то ли испуганно, то ли восторженно восклицает Нигель, указывая на двух мужчин, стоящих у входа и смотрящих прямо на них. Блондин понял, что иметь дело с ними после комендантского часа явно не хочет - если честно, и до него тоже - особенно, когда под рукой не было паспорта. Вряд ли кто-то поверит, что круглолицому парнише с ростом в сто сорок сантиметров можно гулять так поздно.       – Хули встал!? Дропаем, блять!       Адреналин плеснул в кровь у обоих - неожиданно и быстро, когда с лестницы они буквально катились кубарем - чёрт побрал эти законы физики, и вылезли через второй этаж. Точнее, вылез Саки, проваливаясь носком кеда в бетонные вмятины - а Нигеля уже пришлось ловить и около двадцати метров бежать с ним на руках, отпуская лишь после толчка в плечо и осознания, что долго брюнет не протянет.

***

      – Это чё, пиздюки были? – охранник затянулся сигаретой.       – Наверное. Да похуй на них, – его коллега положил зажигалку в карман.