Бремя крови

      Если не планируешь окочуриться или лишиться хотя бы пары пальцев, то зимой в Таглене нельзя давать легкомыслию себя захватить. Смерти подобно выскочить на улицу, забыв рукавицы или не надев несколько слоёв одежды под тулупы и шубы.       Чувствуя, как огнём горят отмороженные ступни и ладони — в такую погоду как ни облачайся, всё равно мёрзнешь, — Юнги толкнул дверь ближайшей едальни, обнаружив, что это ещё и распивочная.       Он прошёл внутрь, блаженно выдыхая ледяной воздух из лёгких и заполняя их жарким, густым, плотным воздухом трактира. С кухни ароматно пахло мясом и жиром. В зале со всех сторон доносился высокоградусный шлейф настоек.       Сквозь шум от множества людей Юнги не слышал, как голодно урчит его живот, но отчётливо чувствовал, что пора подкрепиться. Он протиснулся сквозь плотно стоящие друг к другу столы и приткнулся в угол у стойки. Народу тьма-тьмущая.       Он сидел пару минут, не снимая потрёпанного тулупа, который носил ещё его отец, когда был мальчишкой, но шапку и рукавицы всё-таки стянул. Поднёс красные ладони к лицу, пытаясь отогреть их тёплым дыханием. Вот странное дело: пальцы холодные, а внутри будто бы вместо крови разлился обжигающий металл, который ещё немного — и проплавит насквозь кожу.       Наслаждаясь ласковым теплом, окутывающим его со всех сторон, Юнги не заметил, как к нему подошёл молодой мальчик и что-то спросил. Он глянул на него и понял, что перед ним половой.       — Принеси чего-нибудь горячего.       — Супчика, господин? Навар такой, что аж ложка стоит.       — Давай.       — Водки для сугреву?       — Не надо водки.       Мальчик кивнул и убежал столь же внезапно, как появился, растворяясь в куче народа, забившегося в трактир.       — Не пьёшь водки? — раздался голос сбоку.       Юнги повернулся к соседу и увидел, как тот резко выдохнул и опрокинул в себя стопку.       — Не пью.       — В такой мороз чего б не выпить.       — А что до мороза, если водка не греет?       — Какая ж жизнь у тебя, что даже водка не греет? — парень, примерно того же возраста, что и Юнги, громкоголосо рассмеялся, но смех его потонул в смехе нескольких десятков таких же весельчаков, согревающихся водкой. — Хотя чего я, студенты же не водку пьют.       — Я не студент.       — Да вроде был студентом, — задумался и вгляделся в его лицо незнакомец.       Тогда-то Юнги его узнал.       — Фернер.       — Четыре балла, Юнги. Один снимаю за то, что долго думал. Привет, старина!       Альфы крепко обнялись, как старые товарищи, которые не виделись много лет. Впрочем, так и было. Пусть они не товарищи, а земляки, соседи, если угодно, и много лет ещё не прошло с их последней встречи, увидеть друг друга во вшивом трактирчике оказалось невероятно приятно. В свете последних неспокойных лет каждый год ощущался за пять, а то и десять.       Половой вклинился между альфами и поставил перед Юнги полную тарелку горячего густого супа с крупными кусками говядины. Юнги протянул ему монетку за суп и совсем уж смешную мелочь, что только болталась у него в кармане лишним грузом, лично мальчишке. В ответ получил счастливую добродушную улыбку.       Он накинулся на еду, будто неделю голодал. Горячий бульон обжёг нёбо и хлынул внутрь, разливаясь по всему телу живительным теплом. Фернер наблюдал за ним с понимающей усмешкой.       — Ну как дела? Рассказывай! Не про мороз же нам с тобой лячкать. Ты сказал, что не студент, но как же так? Разве ты не поступил в военное училище?       — Поступил, — Юнги низко наклонился над тарелкой и хлебал бульон.       — Попёрли?       — Сам ушёл.       — О как! Отчего же?       Юнги сел нормально и хмуро глянул на Фернера; ему сейчас не слишком хотелось говорить на эту тему, но и отмалчиваться было бы грубо. Спроси его кто-то другой, он бы точно не сдержался — ещё бы и с вопрошающим поругался, — но ссориться с земляком не хотелось.       — Чтоб в училище числиться, нужно платить.       — Разве ж твой папа не для этого продал тот старый отцовский домишко?       Юнги вздохнул. Внезапно для самого себя он пожалел, что не заказал водки: с такими разговорами было бы неплохо выпить. Настроя на откровенные беседы не было. После тяжёлого рабочего дня на морозе ему вообще не хотелось ни о чём говорить, даже языком двигать было невмоготу. Но пришлось. Обижать земляка себе дороже — кто знает, как чертовка судьба пошутит над ним в будущем и чья помощь может пригодиться.       — Папа заболел, деньги нужны были на лечение.       Фернер охнул, понимающе кивнул и следом почти неразборчиво пробормотал:       — Жив? Вылечили? Или…       — Жив. Ноги спасли, не стали резать, но не вылечили — они практически отказали. Папа еле ходит.       — И как он?       — Держится. Говорит, что в порядке, что ему лучше, что совсем не больно. Меня не хочет волновать, но я-то знаю, у него всё болит. Зелья и настойки помогают, но заканчиваются быстро и стоят слишком дорого, — Юнги горько рассмеялся, качая головой и возвращаясь к супу. — Сам понимаешь, простые люди гребут лопатой не золото, а снег.       — Да уж… Ну ничего, главное — жив, главное — ноги на месте. Дядюшка сильный, он так просто не сдастся. Ты не недооценивай его, я знаю, он боевой и не через такое проходил.       — Не то слово.       — За ним хоть кто-то приглядывает?       — Деревенские кто как помогают. Соседа нашего нанял, он к нему заходит, по хозяйству подсобляет.       На время альфы замолчали. Фернер налил ещё водки в стопку и застыл, не выпивая.       — Жаль, твоего отца нет. С ним уж было бы легче. Сколько лет прошло, как его не стало?       — Пять. Недавно годовщина была.       — Тогда за него, — Фернер выпил стопку.       — А ты что? — спросил Юнги, только бы переменить поскорее тему.       — Да так, — альфа в ответ лишь махнул рукой, — потихоньку. Вроде наконец-то попёрло. Служу одному офицеру в его личном отряде. Шишка важная, при себе людей достаточно имеет. Мы там и за охрану, и на побегушках, и всякое ещё. Но это ладно, зато платит хорошо.       — Сколько? — спросил Юнги и чуть супом не подавился, когда услышал сумму. — Что там за всякое такое, что он позволяет себе такую щедрость?       Фернер снова громко рассмеялся и пожал плечами.       — Да кто ж его знает. У тебя-то с работой порядок?       — Нормально, — Юнги с тоской вспомнил, как мёрз сегодня целый день на улице, чистя наваливший снег.       — Слушай, я так понимаю, тебе деньги лишними не будут.       — А кому они бывают лишними?       — Ты парень толковый, сообразительный, уж я-то знаю. А у нас… короче, место есть свободное, — голос Фернана зазвучал то ли неуверенно, то ли суетливо. Как будто он растревожился, говоря об этом. — Пока никого не нашли. Могу замолвить за тебя словечко. Работёнка не морозная.       — За что ж тогда столько платят? — хмыкнул Юнги и покачал головой, он знал, за просто так никто не будет отваливать кучу денег.       — А в личных отрядах по-другому и не бывает. Ты знаешь, обычно никакого напряга, но иногда приходится делать такое, что и этих денег мало покажется. Во всяком случае, не нужно зад на улице морозить с утра до ночи. Я просто предложил. Если не надо, то не надо.       — Я в личных отрядах ещё не служил, думаешь, меня могут взять?       Фернер тут же оживился.       — Да я тоже не служил, но, как видишь, взяли. Не дрейфь, — альфа с силой хлопнул его по плечу, да так, что Юнги покачнулся. — Устроим всё. Ты только это, если с господином нашим встречаться будешь, то особо не болтай. Он говорливых не любит. Сам вопросы задаёт, если надо. Покажешь себя хорошо — точно возьмёт, люди ему нужны.       — Ладно, — кивнул Юнги. — Попробую.       

·•°•·✧·✦·✧·•°•·

      — Тэхён!       Омега, услышав оглушительный крик, обернулся и тут же почувствовал, как что-то холодное прилетело ему прямо в лоб, ударило и рассыпалось на части. Не мешкая, он наклонился, зачерпывая в кулак снег, слепил из него снежок и отправил атаку в ответ, расплываясь в радостной улыбке. Обидчику снежок прилетел под глаз. Тэхён сожалеюще развел руками и пожал плечами, увидев покосившееся лицо мальчишки, в которого он попал. Тэхён случайно. Вообще-то он целился в лоб, но немного мазанул.       Сегодняшний день был замечательным! На улице впервые спустя много дней не валил снег, по такому случаю им отменили утренние занятия и повели детей на прогулку, пока было светло. Ребятишки носились вокруг приюта, словно им и не приходилось проваливаться по пояс в сугробы. Они строили замки и крепости, играли в войну, обстреливая друг друга снежками, а те, кто обладал более миролюбивым характером, лепили снеговиков в стороне, подальше от поля боя. Тем не менее редкие атаки долетали и до них. Один раз снежок сбил неустойчивую голову снеговику, которого слепили малявки. Те разревелись и постарались закидать старших снегом, но их самих чуть ли не с головой зарыли в сугробы.       Под конец прогулки, когда воспитатель закричал, срывая голос, пытаясь собрать шебутных детей, Тэхён услышал, как альфа из его группы говорит другому:       — Папка ругаться будет, — папкой они называли их любимого воспитателя. — Я весь промок. У меня снег даже в трусах.       — Ха-ха, а у меня нет, — посмеялся второй.       Тэхён усмехнулся, стоя позади альф и прислушиваясь к их разговору. Да, папка точно разругается, начнёт причитать, что из-за мокрой одежды они обязательно заболеют, что некому будет их лечить и что одежда вовсе закончится, если воспитанники будут возвращаться с каждой прогулки насквозь промокшими.       У Тэхёна вот трусы были сухими, он знал, что воспитатель ему ничего не скажет. И это хорошо, когда никто на тебя не ругается. День выдался таким весёлым, что ему хотелось продолжить веселиться. Скучных уроков не было, он набегался с ребятами до упаду, и кровь разгорячилась так, что даже в лютый мороз ему было жарко, будто он прижался к раскалённой печке. Озорство внутри после победы в снежной войне никак не угасало.       Пока воспитатель пересчитывал детей, Тэхён совсем близко подошёл к альфам и кинул за шиворот снег тому, у которого трусы не промокли. От обжигающего холода, внезапно коснувшегося горячей кожи, мальчишка завизжал. Услышав это, ребята загоготали. Воспитатель, желавший поскорее вернуться в тёплые комнаты, прикрикнул на них и повёл в приют.       — Это был ты! — возмутился альфочка, толкая своего друга.       — Нет, не я! Это Тэхён, я сам видел, — второй оттолкнул в ответ и указал на омегу, идущего за ними и бессовестно хихикающего.       Как сильно продрогли и замёрзли, ребята поняли только тогда, когда оказались в стенах приюта. Они разделись, разбежались по комнатам и залезли в постели, пытаясь согреться — пока носились по двору, не ощущали холода, но стоило им остановиться на одну минутку, как мороз ловил их, обрушивая всю свою силу на маленькие тельца.       Мальчики в его комнате, как и он сам, нырнули под одеяла, укутавшись с головы до пят так, что только чуть-чуть было видно лицо. Тэхён лежал на спине и смотрел в потолок, шевеля пальцами на ногах, на которые он надел самые толстые шерстяные носки. Он не любил носить такие — они неприятно кололись, и к этому невозможно было привыкнуть; слабые резинки не держались на худеньких щиколотках, и носки постоянно норовили соскользнуть. Но сейчас ему нравилось и то, как они покалывают, и то, как мягко обнимают ступни, не давя. Больше всего, конечно же, ему было приятно ощущать, что они тёплые и сухие. Перед тем, как надеть их, Тэхён прижал носки к горячему щиту печки, который частично заменял им одну из стен в комнате.       Ребята довольно обсуждали, что им отменили уроки, радовались, что целый день могли провести без противных и злых учителей, скучных книжек и утомительной зубрёжки. Они перемывали косточки, злорадно хихикали, вспоминая смешные случаи, а потом сами не заметили, как перешли к фантазиям о том, что приготовят на ужин. Волшебность дня обязывала, чтобы и ужин у них был соответствующим.       Тэхён их особо не слушал. Зацепился за пару фраз, но быстро увлёкся собственными мыслями.       Да, всё-таки отлично, что не было никаких занятий. Ещё бы, такое не каждый день происходит. Кажется, бури и метели, которые за последний месяц ни на час не утихали, настолько всем осточертели, что даже изверги-учителя, которые ничем, кроме как уроками, и не думали заниматься, решили, что сегодня они лучше проведут время на улице, чем в кабинете.       Он так глубоко ушёл в свои мысли, что не сразу заметил оживление и шум вокруг. Ребята забегали, засуетились, повылезали из постелей, аккуратно заправили их и стали куда-то собираться.       — Вы чего?       — Тэ, ты что спишь?! — крикнул один из мальчишек. — Там выбирать приехали.       Тэхён тут же выскочил из постели и стал приводить себя в порядок.       Иногда, впрочем совсем редко, случалось так, что взрослые приезжали в приют выбирать себе ребёнка. Это событие считалось покруче отмены занятий. Стоило только пройти слушку о том, что кто-то планирует приехать, все мальчишки, от самых малых до самых больших, начинали готовиться. Главное — знал каждый — не упасть в грязь лицом, показать себя в лучшем виде.       Все мечтали, чтобы их поскорее забрали из приюта. И Тэхён мечтал со всеми. Скорее больше потому, что все остальные мальчики страстно хотели вырваться наружу, бросить воспитателей и учителей, бросить других мальчиков, чтобы попасть в семью, где им всего будет хватать: еды, одежды, внимания и любви, а не потому, что думал о том, что в приюте ему не додают чего-то. Безопаснее было иметь такие же мечты, как у других, быть как все, чтобы не привлекать к себе внимания, не сталкиваться с непониманием и вопросами. Все мечтают о том, чтобы попасть в семью? Все ждут дня, когда приедут взрослые, и потому готовятся ко встрече с ними? Значит, Тэхён тоже будет.       Мечты — это про что-то далёкое, про расстояние и время. Тэхён знал, что расстояния и времени нет, есть только приют и сегодняшний день, в котором он живёт. Расстояние и время существуют в книжках, которые он читает на уроках, но разве оно есть в его жизни? Расстояние — это отрезок между двумя точками, у него же на карте есть только одна — приют. Что такое время вообще не понятно.       Взрослые говорят про прошлое, настоящее и будущее. Настоящее — это приют и Тэхён в нём. Прошлого у Тэхёна нет, потому что он никогда не был вне приюта. Кто-то может сказать, что вчерашний день — это прошлое. Но вчерашний день — это всё ещё приют и Тэхён в нём. Как его настоящее может быть его прошлым? Будущее? Будущее — это что-то такое, что только будет, но ещё не случилось. Но кто обещал, что оно обязательно случится? Кто сказал, что настоящее внезапно не прервётся? Получается, будущего тоже нет.       Ни расстояния, ни времени, а значит, и мечте негде развернуться.       Тэхён вытащил из-под кровати свою любимую красную тёплую кофточку, пригладил растрёпанные волосы, заметив грязь под ногтями, попытался её соскрести.       В приюте приходилось рано вставать, есть невкусную пресную кашу каждое утро, долгие часы проводить за занятиями, потом работать: стирать вещи, мыть полы, чистить снег, ухаживать за скотиной, которая их кормит. Ночью, когда печи остывали, становилось очень холодно.       Кроме того, он маг, а всех магов время от времени отводили в лес, где их поджидали голодные демоны. Они кусались и хотели сожрать их, пока учителя безразлично смотрели со стороны на то, как ребятишки пытались сопротивляться и бороться, бегали, плакали и кричали, принимая укусы демонов, неспособные им противостоять. Раны от демонов болели долго, даже тогда, когда затягивались, даже тогда, когда на первый взгляд не оставалось шрамов. Тэхён уже знал: шрамы всегда остаются, их может быть не видно, но они на самом деле есть. В прошлом году его укусил бесёнок, рана давно зажила, не оставив и следа, но иногда несколько точек от зубов бесят проявлялись на коже и сильно ныли.       И всё-таки жизнь в приюте была уже знакомой, понятной, привычной — как-никак родной. Это его дом. Кривой, косой, в котором много приходится трудиться, но другого у него нет. Разве можно по собственной воле захотеть уйти из дома в пугающую неизвестность без возможности вернуться? А вдруг вне дома будет ещё хуже?       Да, учителя у них очень злые, но вдруг приёмный папаша будет злее? Вдруг вместо подзатыльников и шлепков палкой по ногам и рукам он будет пороть? Вдруг вместо пресной, но всё-таки приличной порции каши придётся питаться объедками? А вдруг вне дома не найдётся ни одного человека, который обласкает больше, чем воспитатель? Ну кричит он на них, ругается, пугает страшилками, но он нежно треплет их по волосам, когда к нему подбегают, и всегда находит сухие платки, когда плачут навзрыд. Он каждую ночь, когда проверяет мальчишек перед отбоем, велит им укутаться получше в одеяло, чтобы не замёрзнуть ночью.       Разве всё это так плохо и невыносимо? Тэхён не мог знать. Ему не с чем было сравнить.       Воспитатели собрали ребятишек и отвели в большой зал, где у них проходили праздники. Их выстроили в бесконечно длинную шеренгу, вперёд поставили самых маленьких, старших — назад.       Касательно приёмных семей в приюте существовал старый спор, который так и не нашёл разрешения. Одни, обыкновенно старшие, утверждали, что маленьких детей забирают в семьи с большей охотой, чтобы растить как своих собственных — их легче полюбить и с ними легче сделать вид, будто они родные. Другие же, те младшие, которых так и не выбирали, знавшие внутренним чутьём, что им суждено прожить в приюте много лет, были в страстной уверенности, причина этому в том, что они слишком маленькие. Те, кто был старше на пару-тройку лет, могли помочь по хозяйству и заниматься делами как взрослые — с ними не нужно возиться. В такие непростые времена взрослые, приходящие в приют, смотрели именно на старших ребят. Малыши, в силу возраста, не были способны понять, что быть трудящимся рабом вне приюта — то же самое, что в нём, а то и хуже.       Дети возбуждённо переговаривались, кто-то заговорил о том, что краем глаза видел приехавших, и стал их описывать. Эту новость тут же подхватили и разнесли по залу. Как бы воспитатели ни пытались угомонить мальчишек, у них ничего не получалось. Дети умолкли только тогда, когда двери вдруг раскрылись и в зал прошёл директор, ведя за собой незнакомого тучного мужчину.       Они о чём-то практически беззвучно переговаривались, медленно проходя мимо выстроившихся мальчишек. Мужчина рассматривал каждого ребёнка, покручивал свой ус и то и дело поддакивал директору.       Когда господин проходил мимо, Тэхён поднял голову и столкнулся с ним взглядом. Он тут же опустил глаза в пол, чувствуя себя не в своей тарелке.       Взрослые обошли весь зал и вышли из него. Как только двери закрылись, ребята снова загалдели.       Сразу после просмотра их отвели в столовую ужинать. Все только и делали, что обсуждали приехавшего мужчину, задаваясь вопросами: выбрал ли он кого-нибудь или уехал один? Разочарованно делились чувствами из-за того, что их снова не забрали.       Когда воспитатель подозвал Тэхёна после ужина, омежка ничего не подозревал. Его отвели в сторону, о чём-то заговорили, чего он никак не мог понять. Про какие-то вещи, дальний путь. Он не сразу понял, что ему придётся покинуть приют, лишь потом дошло, что мужчина с усами выбрал себе воспитанника, и им оказался Тэхён.       Всё случилось так быстро, что омежка не успел даже попрощаться с мальчиками, с которыми жил в комнате. Его собрали в охапку, снарядили для дороги и вручили в руки приезжего господина. Тэхён не рыпался. Он не стал говорить о том, что не хотел никуда уезжать. Все же хотели. Как он мог не хотеть.       

·•°•·✧·✦·✧·•°•·

      Первые дни в новом доме протекали тоскливо. Тэхёна поселили в просторной комнате — в его собственной, о чём он никогда и помыслить не мог, — и, к несчастью, заточили там. Нет, он, конечно, мог выйти, но свободно разгуливать по дому первое время ему не позволяли. У дверей его ловили какие-то мужчины, судя по всему, стража. Они же приносили ему еду, выливали его горшок и поглядывали странно — смесью неприкрытой неловкости и недоумения от того, что им приходится иметь дело с ребёнком. Омежкой никто не был особо заинтересован.       В его комнате стоял большой шкаф, набитый книгами. Поняв, что особых развлечений ему не представится, как и какой бы то ни было работы, которой можно себя занять, он стал читать. Тэхён успел прочитать несколько книг, прежде чем случилась встреча с новым родителем.       Однажды один из мужчин отвёл Тэхёна в другую комнату, где был его усыновитель. Мужчина сидел за столом и занимался бумагами, но стоило ребёнку появиться в кабинете, он тут же отвлёкся от дел. Хмурое лицо разгладилось и посветлело, глаза ярко заблестели. Он развёл руки и приглашающе поманил к себе. Омежка нерешительно подошёл к альфе, который схватил его и усадил к себе на колени.       — Ну что, теперь мы живём с тобой вместе. Я твой отец, Тэхён.       Тэхён не хотел считать этого мужчину таковым, он знал, что это было не так, ведь у него отца никогда не было, нет и уже не будет. Но говорить об этом он не решался, понимая, что слова могли бы прозвучать обидно.       — Ты ещё такой крошка. Сколько тебе лет?       — Одиннадцать.       — Одиннадцать? — удивился альфа. — Я рассчитывал, что меньше.       Тэхёну снова не понравились слова, и он снова промолчал.       Так и началось пребывание Тэхёна в доме усатого господина.       Практически всегда дни протекали спокойно и вяло. Поначалу Тэхёну это нравилось. Его радовало, что больше не нужно заниматься, учить сложные мантры и заклинания, получать палкой по рукам от учителей, когда у него не получались мудры. Не нужно по глубоким сугробам бежать через лес, унося ноги от очередного голодного демона, который только и желал, что сожрать его.       В новом доме у него была красивая одежда, о какой мальчики в приюте не могли и мечтать. Ему подарили множество разных кофточек и штанишек — с оборочками, бантиками, тонким кружевом, — именно о таких мечтают омежки. На завтрак, обед и ужин ему подавали только лучшие кушанья, каких он никогда не пробовал. В доме усатого господина готовили очень вкусно. Поначалу Тэхён никак не мог привыкнуть к тому, что каждый его приём пищи походил на праздничный.       Со своим новым отцом он виделся редко. Мужчины часто не бывало дома, а если он и был, то работал в кабинете, только изредка зовя Тэхёна. Стражники — единственные обитатели дома, пугающие своей строгостью и неприветливостью, — практически не разговаривали с ним. Они задавали ему стандартные вопросы о том, не голоден ли он, хорошо ли себя чувствует и не нужно ли чего-нибудь, но ничего больше. На вопросы Тэхёна они не отвечали. Он попытался несколько раз довольно робко разговорить нескольких мужчин, но вскоре оставил эти попытки, отдавая предпочтение компании интересных книг.       Ночами он не мог уснуть. Лежал в тёплой просторной постели под тяжёлым одеялом и думал о том, какие же глупые у мальчишек в приюте мечты. На что им праздничная еда каждый день, которую приходится есть в одиночестве, красивая одёжка, которую никто не видит, скука дней, в которой нет ничего интересного и занимательного? Он никак не мог отделаться от странных чувств, обуревавших его в этом доме. Несмотря на все удобства, ему здесь не нравилось. Как бы он ни ненавидел учителей в приюте, они показались намного милее, чем холодные стражники в доме усыновителя.

·•°•·✧·✦·✧·•°•·

      Когда Фернер говорил о том, что работёнка не морозная, он явно лукавил. Всю первую неделю на новом месте Юнги только и делал, что торчал на улице и копал снег. Впрочем, каждый день он видел нового напарника, что не могло не обнадеживать. Значит, когда-нибудь его определят на другое место и ему не придётся только и делать, что чистить дорожки.       Хоть он был согласен и на это. За ту плату, что ему пообещали, он готов был день и ночь, не прерываясь на сон и обед, копать снег при любом самом жутком морозе.       Господин Онко, офицер, к которому он заступил на службу, сходу разъяснил все правила, а их существовало не так много, чтобы можно было запутаться.       Во-первых, он без прикрас дал понять, что Юнги предстояло быть в этом доме лишь безликим слугой, у которого нет ни мнения, ни права голоса.       Во-вторых, слуге без мнения и голоса не велено вторгаться в жизнь своего господина и нужно помалкивать обо всём, что он может увидеть или услышать в доме. Раскроет где-нибудь рот — мигом лишится языка. Будет смотреть, куда не следует, — останется без глаз. Попробует что-нибудь прикарманить — ему отрубят руки. Достаточно доходчиво.       В-третьих, от него ждали беспрекословного выполнения любого приказа. Он будет делать всё: заниматься хозяйством, охранять дом, если понадобится, то следовать за своим господином в качестве стражи. Озвучивая это условие, господин Онко дал Юнги последний шанс уйти, сказав, что если он останется, то назад пути уже не будет.       Тогда Юнги и подумать не мог о том, что следовало уйти.       К счастью, с самим господином Юнги практически не приходилось видеться. Ему проще было с ним не встречаться, тихо выполнять порученную работу и получать за это деньги. Господина он наблюдал всего лишь со стороны несколько раз в день, когда тот уезжал из дома и возвращался. Кроме почтительно склонённой головы при встрече, от него ничего более не ждали.       Со своими новыми товарищами Юнги быстро нашёл общий язык. Трудясь вместе по утрам, они обсуждали последние новости, а длинными тёмными вечерами при тусклом свете ламп играли в карты.       Прошло несколько недель, прежде чем он заметил, что в доме живёт ребёнок. Однажды, занимаясь делами на улице, он вдруг остановился, поёжился, чувствуя, будто спину ему прожигают, и обернулся, случайно ухватив взглядом чью-то фигурку, смотрящую на него из окна. Тогда он толком не разглядел, кто столь внимательно наблюдал за ним.       Позже, занимаясь стиркой, он увидел детские вещи.       Как-то за обедом он поинтересовался у Фернера:       — У господина есть сын?       — Сын? — переспросил альфа, растерявшись. — Ты о ком?       — В доме же живёт мальчик.       — Ах, это, — Фернер странно отмахнулся. — Что-то вроде того. Он взял его из приюта.       — Благородно.       В ответ Юнги услышал только короткий смешок, который не знал, как интерпретировать. Слишком многое было в этом звуке. Слышалась и горькая насмешка над, как показалось, его собственной наивностью, и упрёк за то, что вообще начал говорить о хозяйских делах.       В тот раз они на том и закончили, разойдясь каждый по своим делам.       В один из дней своей службы, когда господин Онко, взяв с собой большую часть отряда, куда-то уехал, Юнги не знал, чем себя занять. Он переделал всё, что от него требовалось, и прогуливался по дому, принимая вид строгого стражника, хотя по правде — просто глазел и пытался как-то себя развлечь. В конце коридора он услышал шорох, который очень ему не понравился. Положив ладонь на ручку кинжала, висящего на поясе, он пошёл на звук.       Дойдя до конца коридора, он остановился и внутренне выдохнул. Не налётчик, не вор, не преступник. В углублении стены он увидел притаившегося ребятёнка, смотрящего на него огромными перепуганными глазами.       — Чего прячешься?       Мальчик молчал.       — Играешь?       — Да, — совсем тихо ответил Тэхён, едва шевеля губами.       — Весело?       Омежка только покачал головой.       — Ты чего трясёшься? — спросил Юнги, видя, что ребёнок подрагивает, вжавшись в стену.       — А чего ты со мной говоришь?       — Отчего же не говорить?       — Никто не говорит.       Юнги не успел ничего больше сказать, как мальчишка оттолкнулся от стены и побежал по коридору, скрываясь за одной из дверей. Через несколько мгновений Юнги услышал тяжёлые шаги одного из своих товарищей, вышедшего с лестницы в коридор.       — Чего здесь торчишь?       — Чего-чего, — буркнул Юнги, шагая ему навстречу. Разве не очевидно? — Обход делаю.       — Да тут и обхаживать нечего, — бросил напарник и незаметно покосился на дверь, за которой минутой ранее скрылся мальчик. — Пошли, помощь твоя нужна.       Юнги кивнул и проследовал за альфой, чувствуя неприятное напряжение в мыслях. Что-то тут нечисто, показалось ему, но вскоре он забыл об этом, занявшись делами.       Через несколько дней Юнги вспомнил о недавней встрече с юным жителем дома, когда поздно ночью задремал на своём посту и вдруг проснулся от того, что ему показалось, что кто-то кричал. Спросонья он ничего не понял. Криков больше не раздавалось. Он подумал, что ему привиделось, а может, и приснилось, но всё-таки встал и решил проверить. Пройдётся немного, заодно разомнётся.       Ноги долго водили его по дому офицера, пока он совсем близко не подошёл к его кабинету, у которого стояло двое бледных стражников с каменными лицами.       — Чего ты тут шляешься? — глянул на Юнги один и несдержанно огрызнулся.       — Да так, — Юнги зевнул и потянулся, снова ощущая то зудящее в груди чувство, которое если приходило, то не давало ему покоя. — Мышцы решил размять.       — Мни где-нибудь в другом месте.       За дверями кабинета послышался слабый, тонкий, болезненный стон.       Стражники переглянулись, не замечая, как исказилось лицо Юнги.       — Что это?       — Что?       — Вы слышали?       — Мы слышим только то, что нам положено. И тебе советуем, если не хочешь проблем. Иди отсюда подобру-поздорову. Если заняться нечем, то бери лопату в руки и шуруй чистить снег. Там уже намело, не заскучаешь.       Юнги, понимая, что рискует ввязаться во что-то нехорошее, подчинился, развернулся и ушёл туда, откуда пришёл. Он вернулся на свой пост, облокотился на ближайшую стену и зацепился взглядом за окно, за которым раскинулась ночь.       Как бы он ни пытался себя отвлечь, услышанный крик, а после и тихий стон никак не шли из головы. Сознание охотно подкидывало ему мысли о том, что всё это издавал один человек, находящийся за дверьми кабинета. И это явно был не господин Онко — у того совсем не такой высокий голосок.       К собственному несчастью, Юнги был парнем умным и сообразительным. Он, как ни пытался быть глупым для благополучия своей шкуры, очень скоро понял, что к чему. Страшными догадками и предположениями он решился поделиться только с Фернаром, считая его единственным человеком, которому хоть немного, но может доверять в этом доме. Как-никак, земляки, люди, знающие друг друга много лет.       — Ночью кто-то кричал, — заговорил Юнги, убедившись, что поблизости никого нет и никто не услышит этого разговора.       — Кричал? — делано удивился Фернар. Юнги не мог не заметить притворства за ним, но сделал вид, будто не обратил на это внимания.       — Мне показалось, что это был детский крик.       — А-а-а, — протянул Фернар, его голос дал петуха, — так это Тэхён. Тот мальчишка, которого приютил господин.       — Тэхён. И чего же он кричал?       — Да кто ж его знает, — Фернар пожал плечами, достал из кармана какую-то штуковину и опустил к ней глаза, рассматривая. — Детишки, сам знаешь, какие непростые бывают. Получил за что-нибудь от господина. Он же ж человек военный, телячьи нежности разводить не будет. С ним разговор короткий. Поколотил, может, за какую проделку, а мальчишка тут же крик наводит. Может, выпорол. Кого из нас не пороли?       — И правда, — согласился Юнги, понимая, что откровенно говорить с Фернаром не может. — Он же омега?       — Кто?       — Мальчик, которого господин приютил.       — А ты откуда знаешь? — подозрительно спросил Фернар.       — Кофточки видел, когда занимался стиркой, — Юнги нацепил на лицо язвительную усмешку, внимательно присматриваясь к эмоциям на лице старого знакомого. — Альфы бантики и рюшечки обычно не жалуют.       Он чётко увидел, как опасение и испуг сменились облегчением.       — Ну да, омега.       — Будь я на месте офицера Онко, другого бы пацана приютил. Альфу. На кой чёрт ему омега. Альфу можно было бы обучить делу.       Фернар неубедительно рассмеялся.       — Ты себя на место хозяина не ставь. Не твоего ума это дело, думать, что бы ты на его месте сделал. Вообще лучше поменьше думай, Юнги. Как говорят, делай дело и гуляй смело. Лишнего в голову не бери. Своих забот хватает. Кстати, как папа себя чувствует?       — Неплохо, — Юнги кивнул и стал отвечать на расспросы о родителе, не в силах выкинуть из головы тревогу о том, что он угодил в очень нехорошую передрягу.       Время от времени, обычно поздно ночью, случалось такое, что детский крик разрезал тишину дома. В такие моменты Юнги весь обращался в слух. Он долго не мог успокоиться, чувствуя, как стучит сердце, даже тогда, когда за ночь в доме больше не звучало ни единого скрипа или шороха. Пару раз он, услышав крик, спешил подняться на этаж, где располагался кабинет господина Онко, но близко не подходил, понимая, что лучше не показываться. Он осторожно притаился за углом и слушал. В одну из таких шпионских вылазок он стал свидетелем сцены, которая утвердила его в том, что происходящее в доме никак не связано с проделками маленького мальчика и наказаниями за это.       Тэхёна — он запомнил его имя — выкинули из кабинета словно тряпичную куклу. Омежка свалился на колени перед безмолвными стражниками, дрожа. Из-за двери раздался глухой приказ, который Юнги не расслышал. Стражники подхватили ребёнка и понесли в его комнату.       В следующую случайную встречу, произошедшую только по воле судьбы, Юнги хотел расспросить Тэхёна о том, что с ним делает господин Онко, но стоило ему подойти ближе, как мальчик весь ощетинился и изменился в лице; в глазах застыли слёзы. Он испуганно пискнул и убежал в свою комнату.       Юнги смотрел мальчишке вслед и с болью для себя понимал, что красные полосы, торчавшие из выреза его рубашки, оставлены не им самим, а бурые синяки вокруг запястий получены не случайно. Когда детей наказывают за проделки, таких увечий не оставляют.       Последние возможные сомнения развеивало то, что неизменно после ночи, когда спокойствие дома разрезал дикий крик, все его товарищи были подавлены. Они, бледные и измученные, молчали до самого вечера, ходили угрюмые и огрызались по поводу и без; в их глазах застывало что-то тёмное, пугающее, ужасное. Юнги хотелось плюнуть им в лицо, кулаками побить их кислые рожи, ногами растоптать их гнусные тела. Но он только молча наблюдал со стороны и думал. Думал о том, как им хватает совести принимать во всём этом участие и как хватает бесстыдства закрывать глаза на то, что происходит в доме. Как они могут после того, что слышали, спокойно спать?       Юнги много об этом размышлял и в один момент с горечью обнаружил, что он делает всё то же самое. Он точно такой же, как и все обитатели дома офицера Онко. Альфа понимает, что происходит в этих стенах, трясётся от этого кошмара, но всякий раз пытается убедить себя в том, что ошибается, пытается закрыть глаза и продолжить жить дальше. Он думает о деньгах, которые ему платят, о том, что у него теперь их много и папа не страдает от болей, ведь лекарств всегда достаточно, но лишь до тех пор, пока не оседает на пол и не начинает плакать, точно младенец. Хрипы рвутся из груди. Юнги закрывает руками лицо и долго плачет. Он пытается вернуться к работе, однако, когда берёт в руки тряпку, которую стирал, понимает, что это маленькая кофточка того мальчика, Тэхёна. И снова начинает реветь. Хочется разбить голову о стену. Альфа ненавидит себя так же сильно, как господина Онко, который делает это с Тэхёном. Юнги проклинает себя и его, зная, что этому нет прощения, нет искупления за бездействие и смиренное принятие того ужаса и кошмара, которому он потакает из собственного страха, жадности и алчности.       Очередные сутки, проведённые в доме господина Онко, становятся последней каплей. Юнги долго не спал, не мог уснуть: только закрывал глаза, как демоны тут же пробирались в голову и не давали покоя.       Не имея сил и дальше терпеть всё это, Юнги встал, прошёлся, не замечая, как прислушивается, но, кроме завываний ветра за окном, ничего не услышал. Он не мог объяснить себе, почему в груди его что-то безостановочно ело изнутри, а в сердце поселилась какая-то хворь, которая не давала спокойно дышать. Ноги повели его на этаж к кабинету.       На последней ступени Юнги услышал глухое мычание. Он чуть не оступился. Борясь с желанием развернуться и убежать, альфа вышел в коридор. Всё как всегда: два бледных стражника охраняли вход в кабинет офицера.       Коснувшись пальцами ручки кинжала и взглянув на пустые лица без тени чувств, Юнги ощутил, как в нём нарастает решительность. Он ясно осознал, что больше не может отворачиваться, закрывать глаза и не видеть; не может равнодушно, подобно его товарищам, сносить того мрака, в который он угодил. Ни за какие деньги он не примкнёт ко злу, он больше не может быть соучастником этого ужаса.       Юнги быстро подошёл к товарищам, но тут же был оттолкнут ими в сторону.       — Пусти, — попытался снова пройти в кабинет.       — Уйди, — прошипел один из стражников.       Вслед за этим из кабинета раздался неприятный звук, похожий на звонкий шлепок, когда со всей силы бьют ладонью, заставивший Юнги стать ещё настойчивее.       — Какие же вы мрази.       — У меня есть приказ, — стражник достал из ножен кинжал. — Убирайся.       — А у меня есть совесть, — Юнги схватил собственный кинжал и, пока никто не успел одуматься, пырнул им товарища.       Брызнула кровь. Мужчина вскрикнул от боли. Второй стражник кинулся на Юнги и зацепил его остриём оружия, оставив рану на руке, но неглубокую. Юнги, не помня себя от свирепости, ткнул его тело кинжалом, отпихнув от себя, и толкнул дверь ногой.       На мгновение — совсем на короткий миг, за который невозможно даже моргнуть, — он застыл. Юнги чуть не лишился сознания, когда увидел офицера Онко со спущенными штанами и то, что он пытается сделать с Тэхёном.       Мальчик закричал.       Юнги влетел в кабинет, отпихнул полного, старого мужика от ребёнка, не чувствуя, как тот пытается схватить его, ударить, может быть, защититься или убежать — он уже ничего не чувствовал и не понимал. В нём была только ярость, чистейший гнев, перемешанный с леденящим ужасом. Юнги схватил мужика, с силой замахнулся кровавым кинжалом и ударил. Один раз, два, три. Тот упал на пол. Он продолжал бить уже мёртвое тело куда придётся: ткнул остриём в голый пах, в живот, хотел проткнуть ещё горло, но из захлестнувшей его жестокости выдернули новые вскрики мальчишки.       В кабинет подоспели другие стражники. Было непонятно, что они пытались сделать: помочь раненым товарищам, оставшимся в коридоре перед дверью в кабинет, схватить мальчишку или убить Юнги. Ясно было одно — ничего хорошего из этого не выйдет.       Один, кажется, это был Фернер, убедившись, что парни в коридоре мертвы и что его хозяин убит, сбежал. Другой кинулся на Юнги. За шумом борьбы никто и не понял, куда делся третий прибежавший на крик стражник.       Вдруг вспыхнул огонь. Кровь, залившая всё вокруг, отразила огненную вспышку, ослепляя. Юнги уронил кинжал, посмотрел на свои руки и оглянулся, не понимая, что происходит. На полу лежали мёртвые тела, на окне полыхали шторы, а огонь быстро перебрался на шкаф, забитый книгами.       Он так бы и стоял посреди лужи крови в кабинете, заполняющимся огнём, если бы Тэхён, который, размазывая слёзы и кровь по лицу, — её было так много вокруг, что и он весь перепачкался, — не полз бы к выходу, пытаясь застегнуть негнущимися пальцами пуговички на кофте.       Юнги затошнило.       Сзади его обдало волной жара, и он понял, что нужно как можно скорее спасаться. Пожар разрастался с немыслимой скоростью.       Он на негнущихся ногах зашагал к выходу, оставляя за спиной трупы людей, с которыми ещё несколько часов назад разговаривал. Юнги быстро наклонился над одним из убитых стражников, забрал его кинжал, потому что свой найти не мог, и вытащил деньги, которые были у него в карманах. Уже в коридоре он подхватил Тэхёна на руки и побежал что есть мочи вперёд.       Разум отключился — остались одни инстинкты, которые диктовали ему, что нужно убираться как можно скорее. Пожар довольно быстро станет заметен, придут люди, обнаружат убитых, и тогда ему уже будет не спастись.       Юнги в забытьи натянул на себя тёплый тулуп и, завернув Тэхёна, словно он действительно был маленькой игрушкой, во что-то меховое, первое, что попалось под руку, выбежал на улицу. В конюшнях он оседлал лошадь и поскакал прочь. Подальше от ужасающего дома, пережитой резни и кошмара. Яркое пламя светило ему в спину. Вдалеке послышались громкие голоса людей.

·•°•·✧·✦·✧·•°•·

      К утру они добрались до города. Юнги спешился, подхватил на руки Тэхёна и бросил лошадь. По ней, как он думал, его могли с легкостью найти.       Шок наконец отступил. На улице начало рассветать. Идя по пустынным улицам, Юнги ощутил, что продрог и устал. Руки болели, всё тело ныло, голова раскалывалась на части. Он посмотрел на тельце в своих руках и сквозь меха увидел две блестящие точки — огромные глаза, которыми на него смотрел Тэхён.       — Холодно? — еле ворочая языком, пробормотал Юнги и, кивнув себе в ответ, сжал ребёнка в руках сильнее. — Потерпи немного. Сейчас найдём, где отогреться.       В такой тёмный час было тяжело разглядеть хоть что-то на улицах города. Кое-где слабо горели огни, одним из таких мест оказался мелкий грязный трактир. Он ввалился внутрь, грохотом разбудил хозяина и спросил его о комнате.       Мужчина с сомнением посмотрел на гостя. В тусклом свете нельзя было разглядеть его вида, но даже так он заметил странные багровые разводы.       — Кто это? — кивнул хозяин трактира на Тэхёна в руках Юнги.       — Мой брат.       — Что с вами? Это кровь? — мужчина указал на пятно на лице Юнги.       — Мы… Наш отец-тиран напился и стал буянить, братишку моего поколотил, меня. Мы продрогли. Нам бы в тепло. Не переживайте, деньги есть.       Хозяин сомневался. Ему не хотелось связываться ни с какими тёмными делами.       — Хён, — простонал Тэхён, соображая, что на ближайшее время ему уготована роль младшего братишки, если он не хочет окоченеть от холода и помереть в какой-нибудь подворотне на улице. — Я замёрз, я так хочу спать.       — Ладно, — без особого желания согласился хозяин и повёл их в маленькую тёмную комнату на чердаке. Он взял плату с Юнги и с сожалением посмотрел на побитого маленького Тэхёна, которого тот стал раскутывать. — Надобно чего ещё?       — Поесть бы.       — Найдём. Пошли со мной, возьмёшь ведро с горячей водой. Умоетесь хоть.       — Спасибо, — Юнги благодарно кивнул хозяину трактира и, прежде чем уйти, усадил Тэхёна на потрёпанный матрас в углу комнаты, плотно обложив его холодными одеялами. — Сиди здесь, слышишь? Никуда не уходи. Не бойся, теперь с тобой всё будет хорошо. Я скоро приду.       Тэхён слабо кивнул.       Когда Юнги принёс еду и тёплую воду, они стали приводить себя в порядок. Он пытался помочь Тэхёну, но тот уворачивался от любого случайного касания и пытался забиться в угол. Оно и понятно. Они легли спать отогревшиеся и сытые, более-менее чистые. Тэхён на матрасе, уткнувшись в самую стену и свернувшись в клубочек, Юнги напротив, как можно дальше, на полу, завернувшись в свой тулуп.       Проспав несколько часов глубоким сном, они с трудом проснулись днём. Снова поели. Тяжёлую тишину прерывали только голоса людей в других комнатах и чавканье едой.       — И куда мне тебя пристроить? — произнёс Юнги, но больше для того, чтобы выразить собственное незнание и непонимание, что делать дальше, нежели поинтересоваться мнением Тэхёна.       — Не надо меня никуда пристраивать. Я сам по себе буду.       — Ты жил в приюте? Я могу тебя отвезти туда обратно.       — Нет.       — Почему?       Тэхён звякнул ложкой о миску и со злобой на весь мир посмотрел на Юнги.       — Отвезёшь меня обратно в приют, чтобы меня снова забрал из него какой-то… какой-то, — Тэхён не знал ещё таких слов, что могли бы описать человека, с которым ему пришлось столкнуться.       Юнги махнул рукой, мол, я понял, не продолжай.       — Как ты себя чувствуешь? — чуть позже спросил Юнги.       — Лучше.       — Этот урод ничего не успел сделать?       — В этот раз нет.       Юнги застонал. Невыносимо.       — Он тебя больше не тронет.       — Да. Потому что ты его убил.       — Так ему и надо, — прозвучало неловко и скомкано.       Юнги не знал, что ещё сказать. Он вообще не понимал, как говорить с Тэхёном после всего, что с ним произошло.       Должен ли он был о чём-то спрашивать мальчика? Или касаться этой темы было нельзя? Нужно ли ему самому знать подробности или лучше остаться в неведении? Чтобы чувствовать себя разбитым, ему хватало того, что он уже знал и видел, но разве вообще допустимо чувствовать себя как-то не так только из-за знания, когда этот мальчик, этот ребёнок, совсем ещё малыш, был вынужден всё это пережить на себе. Каково сейчас Тэхёну? Каково ему было всё то время, что он провёл в том ужасном доме?       — Почему он делал это со мной? — Тэхён поднял голову и посмотрел прямо в глаза Юнги таким взглядом, от которого альфе захотелось расплакаться.       Тэхён задавал ему этот вопрос как взрослому, рассчитывая, что Юнги, большой и смелый стражник, который убил Онко, точно знает ответ. Но Юнги не знал. И был не таким уж взрослым. Он, смотря в огромные глаза Тэхёна, ни с того ни с сего подумал о том, что ещё ничего не знает о мире и о жизни. Он сам был зелёным юнцом в сравнении с остальными людьми. Ему не исполнилось и двадцати.       — Потому что он больной ублюдок. Маньяк. Так быть не должно. Я не знаю, почему такие люди существуют, как заболевают, рождаются ли они уже больными. Но я знаю, что это ужасно, что ты, Тэхён, ни в чём не виноват и ничего не мог сделать. Другие могли и должны были что-то сделать, но они… — Юнги прикрыл лицо руками и постарался скрыть всхлип в кашле. Ему было невероятно стыдно; ему было так плохо, как никогда прежде. Он не мог простить себя за то, что не предпринял ничего раньше, что обрёк дитя на долгие страдания.       — Наверное, они не знали, — сказал Тэхён.       Юнги уткнулся в колени, содрогаясь сильнее. Слёзы его душили. Он не мог больше смотреть на Тэхёна, не мог глядеть в эти круглые и ясные глаза маленького человека. Альфа не мог выдавить из себя слов, не мог сказать, что все всё знали, потому что пришлось бы признаться и в своём грехе, пришлось бы объяснять, почему он так долго ничего не предпринимал.       — Двери всегда запирались. Было непонятно, что он делает. Может быть, они думали, что меня ругают? Что бьют за проступки? Но я не вредничал, чтобы меня бить. Они со мной никогда не разговаривали, до тебя только один раз какой-то стражник сказал, что у них такая работа — не разговаривать со мной. Я тоже долго не понимал, что что-то не так. Поначалу он был со мной милым: гладил меня, ласкал, сажал на колени.       Юнги взвыл, зажимая себе рот. Его колотило и ломало от наивного, детского, светлого непонимания сущности других людей. Тэхён верил в то, что никто не видел и не понимал, наверное, даже думал, что никто не может ему помочь, потому что он сам не может сказать о том, что с ним делают. Думал, что виноват, раз не рассказал. Позже сам признался в этом. Сказал, что Онко запугал его, пообещал, что отрежет язык, если Тэхён кому-то пожалуется.       — Я не хочу в приют, — омежка всё же расплакался.       Пусть он и не понимал своей маленькой детской головой чужих мотивов, причин, но всё чувствовал: боль, муки, страдания, страшный испуг, который не давал ему спать по ночам. Он знал, что ему опять сделают плохо, знал, что то, что делал с ним его усыновитель, взрослый человек не должен делать с маленьким мальчиком, а потому стыдился этого.       — Ты не можешь жить один, ты ещё слишком маленький.       — Я не вернусь в приют! — Тэхён подскочил и замотал головой. — Ни за что! Оттуда меня опять заберут, опять уведут! А если не уведут, то все узнают, что со мной делали.       — Тише, тише, — Юнги протянул руки и хотел коснуться Тэхёна, но тот отворотился от них, как от самой главной опасности. — Ладно, я понял. Я не повезу тебя в приют.       Тэхён шмыгнул носом.       — Я всё умею. Я… Я смогу жить один.       — Не сможешь.       — Смогу!       — Тише, — Юнги старался успокоить его.       — Я никуда не поеду! Никуда не пойду! Я буду жить один! Буду сам всё делать! Мне ни от кого ничего не нужно. Никто не даёт другим ничего просто так — за всё нужно платить, всё нужно отрабатывать. Я сам найду еду, сам найду дом. Я не хочу, чтобы со мной снова это делали!       — Никто не будет с тобой такого делать. Никогда. Никогда в жизни. Я тебе обещаю, Тэхён. Ты очень сильный мальчик и станешь ещё сильнее. Ты сможешь дать отпор любому, и больше никто не тронет тебя, слышишь? Я знаю одно очень хорошее место, где ты можешь жить.       — Один?       — Нет.       — Не пойду!       — Послушай, — Юнги смягчил голос и старался говорить спокойно с ребёнком, впадающим в истерику. — Ты сказал, что всё умеешь делать, верно?       — Угу.       — Умеешь убираться?       — Умею.       — Готовить?       — Чуть-чуть.       — Топить печку?       — Наверное.       — Не переживай. В том месте ты не будешь жить просто так, но от тебя никто не потребует ничего страшного. Ты будешь работать, идёт? Помогать по хозяйству. Это станет твоей платой за еду и кров. Договорились?       Тэхён, не веря, смотрел на Юнги.       — Человек, который там живет — очень милый дядюшка. Он омега, которому нужна помощь. Он уже старенький, плохо ходит; у него болят ноги, и ему тяжело делать всё одному. Если испугаешься, то сможешь от него убежать — ты прыткий и быстрый, ему тебя не догнать. Но я обещаю, ничего такого, что сможет напугать, не произойдёт. Он не сделает тебе никакого зла.       — Почему ты так уверен в этом? Почему думаешь, что он такой хороший? То, что он старый и плохо ходит, ещё не значит, что он не может быть злым, — Тэхён невольно вспомнил учителей из приюта; среди них были совсем немощные старики, но сил, чтобы больно бить палкой по рукам, хватало.       — Потому что он мой папа. Скажи, я сделал тебе что-нибудь плохое, Тэхён?       Мальчишка отрицательно качнул головой.       — Ты спас меня.       — Вот видишь. Как думаешь, меня мог воспитать плохой или злой человек? Он намного, намного лучше и добрее меня, Тэхён. Вот увидишь. Всё будет хорошо. Теперь всё будет хорошо, малыш, я тебе обещаю.