На взлёт

Йен остался в салоне, когда все уже ушли. Пассажиров давно высадили. Кесси и Мэгги унесли подносы, убрали аптечки, проверили туалеты. Джекс выключил двигатели и ушёл в сторону терминала. Только Йен сидел в последнем ряду эконома, смотрел в иллюминатор и не двигался. — Ты чего? — спросила Мэгги, заглянув в салон. — Все уже ушли. — Сейчас, — ответил Йен. — С тобой всё нормально? — Да. Мэгги не поверила, но не стала спрашивать. Пожала плечами и ушла. Йен остался один. Он смотрел на пустые кресла. На пол, который час назад был залит соком. На то место в проходе, где он врезался в Микки. «Я врезался в него». Он закрыл глаза. Руки на талии. Ткань кителя под пальцами. Живое тепло через форму. Лицо Микки в нескольких сантиметрах — бледное, испуганное, чужое. «Я сделал это. Я его сломал». Йен сжал кулаки. Он не знал, сколько просидел так. Минут десять. Пятнадцать. Потом встал, проверил, всё ли выключено, и вышел из самолёта. *** Метро Чикаго ночью — место не для слабонервных. Йен сидел в пустом вагоне, прислонившись головой к стеклу, и смотрел на туннель. За окном мелькали огни, станции, редкие люди на платформах. В голове — карусель. «Ты в порядке, капитан?» «Выйди». «Я могу чем-то помочь?» «Ничем. Просто… выйди». Йен зажмурился. Голос Микки — чужой, хриплый, сломанный. Не тот, который орал на брифингах. Не тот, который цедил «Галлагер, руки от моей двери держи подальше». Другой. Тихий. Испуганный. Я напугал его до смерти. Я, блядь, напугал командира воздушного судна до такой степени, что он не мог говорить. Йен ударил кулаком по сиденью. Парень напротив покосился на него. Йен посмотрел в ответ — и парень отвернулся. Поезд замедлился. Объявили не его станцию. До дома было ещё три. Йен вышел. *** Квартира Йена была маленькой, дешёвой и съёмной. Одна комната, кухня-ниша, душ, который забивался раз в неделю. На стенах — ничего. Ни картин, ни фотографий. Только на подоконнике стояла старая кружка с отбитой ручкой — единственное, что он забрал из дома Галлагеров. Йен зашёл, бросил ключи на стол, снял форму. Китель упал на спинку стула. Рубашка — следом. Он надел старые штаны и футболку, достал из холодильника пиво. Открыл. Выпил половину залпом. Сел на диван. Включил телевизор — для фона. Не смотрел. В голове — Микки. Как он побледнел, когда Йен врезался в него. Как отшатнулся от его руки. Как не мог говорить. Почему он так испугался? Это же просто прикосновение. Я не бил его. Я просто хотел удержаться. Йен допил пиво. Открыл второе. Хотя нет. Не просто прикосновение. Я знаю, что он не выносит, когда его трогают. Джекс рассказывал. Кесси говорила. Я видел, как он вздрагивает, когда кто-то подходит слишком близко. «Но я не подходил. Я просто потерял равновесие. А он… он смотрел на меня так, будто я его ударил». Йен поставил бутылку на стол. Может, для него это одно и то же? *** Йену двадцать. Он только что вышел из мании. Недели в эйфории, когда не нужно было спать, когда мир был слишком ярким, слишком громким, слишком быстрым. А потом — обрыв. Пустота. Больничная койка. Он помнил руки санитаров. Не злые. Профессиональные. Они держали его, когда он не мог стоять. Касались его, когда он не хотел, чтобы его касались. Они пристёгивали его ремнями к кровати, чтобы он не навредил себе. Успокоительные в вену. Холодные пальцы на запястье. «Всё хорошо, Йен. Ты в безопасности». А он не чувствовал безопасности. Он чувствовал только страх. И руки, которые держали его, не отпускали. Йен открыл глаза. Психушка осталась в прошлом. Но он помнил. Он помнил, как боялся прикосновений. Как вздрагивал, когда медсёстры трогали его за плечо. Как хотел крикнуть «не трогайте меня» — но не мог, потому что голос пропал. Так вот как он себя чувствует. Йен сжал пустую бутылку. Я знаю эту боль. Это когда чужое тело — угроза. Не потому что тебя хотят ударить. А потому что ты уже был бит. И тело помнит. Он встал, выбросил бутылку в мусор. Открыл третью. Не пил. Просто держал в руке. *** Телефон завибрировал. Йен посмотрел на экран — Кесси. Он взял трубку. — Галлагер, — сказал он. — Ты дома? — голос Кесси был ровным, но Йен чувствовал напряжение. — Да. — Капитан ушёл, — сказала Кесси. — Через служебный. С ним всё нормально? Ты не знаешь? — Откуда мне знать? — Йен усмехнулся — горько, без веселья. — Он со мной даже не разговаривает. — Он вообще ни с кем не разговаривает, — ответила Кесси. — Я спросила у Джекса. Тот сказал, что Микки всю дорогу молчал. — Он в порядке? — спросил Йен. — Не знаю, — помолчав, ответила Кесси. — Я предлагала помочь. Он сказал — «выйди». Йен закрыл глаза. «Выйди». — Ты не виноват, — сказала Кесси тихо. — Слышишь? Это не из-за тебя. — Откуда ты знаешь? — Потому что я знаю Микки. Он… — Кесси замолчала. — Он не любит, когда его трогают. Ты не специально. — Это не оправдание, — сказал Йен. — Я знал. И всё равно. В трубке повисла тишина. — Завтра у него рейс? — спросил Йен. — Не знаю. Я не видела расписание. — Ладно. — Йен потер лицо. — Спасибо, что позвонила. — Ты как? — спросила Кесси. — Нормально. — Врёшь. — Вру, — согласился Йен. — Но не хочу об этом говорить. — Ладно, — сказала Кесси. — Держись. — Держусь. Он положил трубку. Смотрел на потолок. *** Йен сидел в темноте, пил пиво — уже безвкусное — и думал. Он думал о Микки. О том, как тот смотрел на него в первый день. О том, как сказал «ты меня не боишься?» и услышал «нет». Он не привык, чтобы его не боялись. Он привык, что все отводят взгляд. А я не отвёл. Может, поэтому он меня и бесился? Не потому, что я рыжий. Не потому, что я новенький. А потому что я не боюсь. Йен допил пиво. А теперь он меня боится. Не меня — моего прикосновения. Потому что для него прикосновение — это боль. И я стал частью этой боли. Он сжал бутылку. Я не могу это исправить. Не могу заставить его забыть. Не могу вернуться в прошлое и не врезаться в него. Но я могу не лезть. Могу держать дистанцию. Могу… быть рядом на расстоянии. А если он попросит меня уйти? Если напишет заявление? Йен закрыл глаза. Тогда я уйду. Но не раньше. Потому что, если я уйду сейчас, он решит, что это он виноват. Что это он сломанный. А он не сломанный. Он просто… боится. Как я боялся. *** Йен встал, выключил телевизор, допил пиво. Подошёл к окну. Смотрел на ночной Чикаго. Огни, редкие машины, далёкие самолёты, которые заходили на посадку. Я останусь. Не геройство. Не жалость. Просто — правильное решение. Он не один. Даже если хочет быть один. Даже если отталкивает. Я знаю эту боль. Я не брошу его в ней одного. Йен отошёл от окна. Лёг на диван — кровать была, но не хотелось идти в комнату. Закрыл глаза. Перед сном он снова увидел лицо Микки. Бледное. Испуганное. Голубые глаза, которые смотрели на него — и не видели. Я не твой враг, Милкович. Я просто хочу, чтобы ты это понял. *** Йен проснулся от будильника. Голова болела — пиво не помогло. Он встал, налил кофе, посмотрел на форму, висевшую на стуле. На кителе — оранжевые пятна. Сок. Там, где он прижался к Микки. Йен снял китель, отнёс в ванную. Замочил в холодной воде. Пятна отстираются. А что делать с тем, что у меня в голове? Он не знал. Но надел чистую форму, застегнул пуговицы, завязал галстук. Сегодня не было рейса с Микки. Сегодня он работал в резервном экипаже — другой самолёт, другие пассажиры, другой капитан. Может, к лучшему. Йен вышел из дома. На улице было серое чикагское утро. Холодно. Ветрено. Он шёл к метро и думал об одном: Увижу ли я его сегодня? И что я скажу, если увижу? Ответа не было.