На взлёт

Чикагский аэропорт в час ночи выглядел как вымерший город. Самолёты замерли у телетрапов, двигатели молчали, перрон освещали редкие оранжевые фонари. Снегопад парализовал половину рейсов. Пассажиров давно отправили в отели, экипажи разъехались. Микки не уехал. Он сидел в кабине своего «Боинга», откинувшись в командирском кресле, и смотрел на тёмное небо через лобовое стекло. Рейс в Денвер отменили. Джекс ушёл в отель. Кесси и Мэгги — тоже. А Микки остался. Потому что дома его ждала пустая квартира, холодильник с виски и потолок с семнадцатью трещинами. А здесь, в кабине, было тихо и спокойно. Здесь он знал каждую кнопку, каждый рычажок. Здесь он был командиром. Он не заметил, как открылась дверь из салона. — Капитан? — раздался голос. Микки дёрнулся. Повернул голову. В дверях стоял Йен. В форме, с чемоданчиком в руке. Лицо уставшее, глаза зелёные — в темноте они казались почти чёрными. — Галлагер, — Микки выпрямился. — Что ты здесь делаешь? — Телефон забыл, — Йен показал на салон. — В хвосте, на подзарядке. — Он помолчал. — А ты? — Отдыхаю. — В кабине? — Моя кабина, — Микки развернулся к окну. — Забрал телефон — и вали. Йен не ушёл. — Слушай, — сказал он. — Нам нужно поговорить. — О чём? — О том, что ты перевёл меня в резерв. О том, что мы две недели избегали друг друга. О том, что через два дня меня, скорее всего, поставят в твой экипаж, потому что у Кесси температура, а Мэгги в отпуске. Микки повернулся. — Откуда ты знаешь? — Кесси сказала. — Йен вошёл в кабину, сел в кресло второго пилота — туда, где обычно сидел Джекс. Положил чемоданчик на пол. — Маленький мир. Тишина. Вентиляция гудела, приборы тускло светились. За окном — чёрное небо и редкие огни. — Ты ходил к психологу? — спросил Йен. — Это не твоё дело, — отрезал Микки. — Может быть. — Йен не отвёл взгляда. — Но я две недели сидел в резерве. Летал с чужими капитанами. Всё время думал — что я сделал не так. — Ты ничего не сделал, — сказал Микки. Голос сел, пришлось прокашляться. — Тогда зачем ты попросил меня убрать? Микки сжал подлокотники кресла. — Я не хочу об этом говорить. — А я не хочу гадать, — ответил Йен. — Мы уже две недели ходим мимо друг друга. Ты отводишь взгляд. Я делаю вид, что не замечаю. Может, хватит? — Выйди, Галлагер, — тихо сказал Микки. — Нет, — так же тихо ответил Йен. Микки повернулся к нему. Голубые глаза — в зелёные. — Ты меня не боишься, — сказал он. — Это бесит. — Я уже говорил. Я не боюсь тебя. — Зря, — Микки усмехнулся, но без веселья. — Потому что я боюсь себя. Йен замер. — Что это значит? — спросил он тихо. Микки отвернулся к окну. — Ты когда-нибудь бил кого-то просто потому, что они дотронулись до тебя? — спросил он. Йен молчал. — Я бил, — сказал Микки. — Пять лет назад. Пассажир схватил меня за плечо — хотел что-то спросить. Я не расслышал. Я просто… ударил. Сломал ему нос. Кровь, крики, полиция. — Он помолчал. — Компания уладила, но меня отправили к психологу. Сказали — либо лечишься, либо уходишь. — И ты пошёл? — Пошёл. Сказал всё, что от меня хотели услышать. Получил справку и вернулся в небо. Думал, что всё прошло. — Микки повернулся к Йену. — А потом ты врезался в меня. И я понял, что ничего не прошло. Йен сидел не двигаясь. — Я не знаю, что со мной, — сказал Микки. — Психолог называл это «тактильной гиперчувствительностью на фоне ПТСР». А я называю это «страх». Просто страх. Обычный, тупой, животный страх. Когда кто-то трогает меня, я не вижу его. Я вижу лицо отца. Слышу его голос. И я хочу ударить. Или убежать. Он замолчал. Выдохнул. — Теперь ты знаешь. Йен молчал несколько секунд. — Спасибо, — сказал он наконец. — За что? — Что сказал. — Йен провёл рукой по лицу. — Я знаю, как это тяжело. Говорить. Про то, что внутри. — Откуда ты знаешь? — спросил Микки. — Потому что я тоже был в психушке, — ответил Йен. — Биполярка. Лежал после мании. Меня пристёгивали к кровати, потому что я мог навредить себе. И я ненавидел, когда меня трогали. Каждое прикосновение — как удар. — Он помолчал. Но продолжил под заинтересованым взглядом брюнета. — Но это прошло. Не сразу. Не само. С терапией, с таблетками, с временем. Но прошло. Микки смотрел на него. — Ты поэтому не боишься меня? — Я поэтому знаю, что тебе не нужно, чтобы тебя боялись, — ответил Йен. — Тебе нужно, чтобы тебя понимали. Тишина. Долгая, тяжёлая, но не враждебная. — Зачем ты это делаешь? — спросил Микки. — Сидишь здесь со мной. Не уходишь. Зачем? — Потому что ты не один, — просто ответил Йен. Микки сжал подлокотники. — Я всегда один. — Был, — поправил Йен. — Не значит, что должен оставаться. Он встал, подошёл к выходу из кабины. Остановился у двери. — Через два дня у меня рейс в Лас-Вегас, — сказал Йен. — Кесси сказала, что не хватает людей. Меня, скорее всего, поставят в твой экипаж. — Я знаю. — Ты хочешь этого? Микки посмотрел на него. — А ты? Йен усмехнулся. — Я не боюсь тебя, помнишь? Он открыл дверь. — Галлагер, — окликнул Микки. Йен обернулся. — Тот инцидент… пять лет назад. — Микки замолчал. — Я ударил пассажира. Но он был не первым. Йен замер. — Первым был отец, — сказал Микки тихо. — Мне было тринадцать. Он прижимал меня к стене, душил. Я ударил его тарелкой по голове. Он вырубился. Я убежал из дома. Ночевал в подвалах, на вокзалах. Через три дня меня нашли и вернули обратно. Йен не двигался. — Он тебя… — начал он. — Не надо, — перебил Микки. — Я не хочу говорить об этом. Просто хочу, чтобы ты понял: я не лечусь, потому что не верю, что это лечится. Слишком много лет внутри. Слишком много боли. Йен кивнул. — Я понял, — сказал он. — До послезавтра, капитан. Он вышел из кабины. Дверь закрылась. Микки остался один. Он сидел в командирском кресле, смотрел на тёмное небо и чувствовал внутри странное, почти забытое тепло. Не любовь. Нет. Ещё нет. Но что-то, что может ей стать.