Ад пуст

Человек — Божье воплощение? Почему тогда же он столь грешен и опасен для себе подобных? Божье порождение не может быть чудовищем, но человек — чудовище. Был, есть и будет. Огромная комната, расположенная под крышей, залита легким и тонким светом луны, врывающейся сквозь распахнутое окно слабыми лучами. Разбредаясь, они обрушиваются на широкую кровать, едва прикрытую балдахином, на длинный деревянный стол, заваленный бумагами, книгами и папками, на темно-синий ковер с черными вкраплениями шерсти, на черное кожаное кресло едва ли не в самом углу. Не будь эта действительность таковой, там бы наверняка расположились иконы. Но сейчас — только сползший низко и расставивший широко колени Эд, гладящий своей большой татуированной ладонью светлый затылок сидящего перед ним на коленях Егора. Он сосет вдумчиво, берет глубоко, убирая зубы, глазами ярко сверкает, взмахнув ресницами, и своим пахом жмется к отставленной ноге, как собака. Просит удовольствия. Но Эд только направляет его, лишь чувствует замедление темпа, и Егор жадно доводит дело до конца и отстраняется, вытирая рукавом темно-красного жакета губы. — Ну и? — Он выгибает бровь, оставаясь на полу. — Шо «ну и»? — усмехается Эд, застегивая сначала молнию брюк, а затем и ремень. — Пошел ты к дьяволу, — Егор выругивается, начиная подниматься, но его за схваченное вовремя запястье тянут на бедра и усаживают мягко. — Клянусь, я больше к тебе, сука, не приду. Ты надоел. — Не приходи, — Эд пожимает плечами, а затем подхватывает с тумбы шкатулку, дожидается, пока кукла в белоснежном костюме споет свою часть, скручивает механизм ее головы и достает изнутри, из потайного места, небольшую вытянутую коробочку. — Придется цацки дарить кому-нибудь другому... Арсений, например, тоже очень хороший мальчик, я бы его... — Заткнись! — Егор сжимает его челюсть, разъяренный, вспыхнувший как бензин от спички, и рывком отпускает, больно ударяя о спинку кресла затылком. — Придурок. Ненавижу тебя. Ухмыльнувшийся Эд подает ему вынутую из шкатулки коробочку, но, видя написанный на лице отказ, сам ее открывает и демонстрирует аккуратный, сияющий драгоценностями браслет. Егор сразу кажется заинтересованным, протягивает ладонь и улыбается мягко, подчиняясь, когда Эд сам застегивает на его запястье браслет. У них очень странные отношения, и попытки скрывать их в коллективе отражаются на взаимоотношениях. Пока Эд занимается своим делом, Егор вынужден делать вид, что ненавидит его, и из-за этого немного проникается этим чувством. Но подарки топят его леденеющее сердце — и он принимает браслет, покачивая рукой и наблюдая за нежными переливами камней. — Лучше, чем у Арсения, кстати, — со спокойным лицом вкидывает Эд, постепенно расстегивая на нем жакет и серую рубашку. — Мне пришлось выходить не только из театра, но и за пределы Велливилля, шобы ты знал, на какой риск я иду ради твоих погремушек. — Спасибо, кисунь, — напускно слащаво мурлычет Егор, ерзая на чужих бедрах и всем своим видом показывая, что он с удовольствием проведет эту ночь здесь, в роскошной спальне, а не с соседом Олегом, который полночи будет вопить во сне. — Подрочишь мне, мась? — Блять, да перестань ты так меня называть! Я тебе могу голову всю переворошить и проверить, на скольких хуях ты сидел до меня, а ты выебываешься. Не страшно, не? — Нет, мась. — Он смешно фыркает, сбрасывая на пол жакет с рубашкой и сияя белоснежной гладкой грудью. — Правда подрочишь? У тебя такие пальцы, обожаю, когда ты... — Замолчи, мне и без этого трудно нас закрывать. Мгновенно прикрыв губы и согласившись с замечанием, Егор подается к нему и целует жадно, врываясь языком в его рот и вылизывая мокро десна, пока по его обнаженной спине ползут чужие горячие руки. Когда штаны на нем оказываются расстегнуты, одна из ладоней проникает под них и сжимает упругие светлые ягодицы: к Эду можно приходить и в красном жакете, и без белья. Кто проверит? Не до этого Ему, а другие и пикнуть боятся при Эде, так что... Так что Егор рад проводить ночь на крепком члене и с вожделеющими губами на теле.

***

— Мало что сочники мои пожрал, так еще и просыпаться не хочет! У тебя посвящение, вставай! — стоя возле кровати и агрессивно дергая Антона за плечо, чтобы стянуть на пол, кричит Сережа и наконец отстраняется, собирает руки на груди и претенциозно выгибает бровь. — Если тебе так хочется получать потом от Него и от Эда заодно, твое право. — И садится на свою постель, продолжая смотреть на приоткрывшего один глаз Антона. — Ты вчера сочники мои зачем сожрал? — Я не ел их, — переворачиваясь, тянет Антон и зарывается лицом в дырявую подушку. — Я спал? — Дольше положенного! Поблагодари судьбу, что Он не решил посмотреть, соблюдаем ли мы режим! — Ощущение, будто меня сожрала корова. А потом высрала и раздавила к тому же. — Фу, блять, мерзость! — Сережа отходит к шкафу и, не обращая никакого внимания на лежащего Антона, начинает переодеваться из серой пижамы в серые повседневные штаны и рубашку. — Грязь эту за пределами комнаты будешь говорить. Собирайся. — А ты зачем со мной идешь? Антон садится, шмыгая носом, и вздрагивает от мысли, что это за посвящение такое. В кого, интересно? В рыцари? Или ему роль дадут? — Я? — Он, не надев до конца рубашку, оборачивается и хлопает глазами на Антоново сонное лицо — Антон пялится на тонкую полосочку рыжих волос, уходящей к поясу штанов. — Ты упал, что ли? В детстве много били? Я завтракать иду, чтобы кто-нибудь типа тебя не сожрал мою еду! А ты идешь посвящаться! — В кого? — В Болеро, блять, — смеется Сережа, но быстро становится серьезным и под непонимающим взглядом хмыкает: — А, ты еще и тупой. Собирайся, умывайся и топай. — Куда? — Какой же ты деревянный! — Он взмахивает руками, расправляет одежду на себе и кидает в Антона новым повседневным костюмом, как будто Антону нужно наряжаться на это посвящение и нельзя прийти в том, в чем шастал вчера. — Одевайся, у тебя две минуты. Потом поведу тебя умываться, а дальше — сам. Собаку-поводыря нашел, блять. Меня уже Олег ждет! Пока Антон ковыряется, пытаясь под одеялом стыдливо переодеться и дергая при этом конечностями жутко смешно, Сережа с весельем расчесывается гребешком, заправляет пряди за уши и обувает серенькие тапочки на голую ногу. Потом, оглядев попытки Антона не спалить свою задницу, он морщит нос и выходит: он вообще-то при нем в трусах стоял. У него на лице так и написано, что он в рот ебал эту стеснительность после времени в театре и не видит смысла скрывать идентичную задницу или идентичный член. А Антон, хоть и спал в своей адекватной жизни с людьми, которых знал пару часов, не намерен демонстрировать кому-то свой зад. Переодевается он быстро, вступает в тапки и вылетает из дверей, нерасчесанный, вспушенный, сонный. В ванной Антон чистит пальцем зубы, посчитав, что за вопрос о щетке Сережа снимет с него скальп, трет лицо с холодной водой и мылом, треплет волосы и косится через мутное зеркало на умывающегося рядом мужчину с обритой головой и толстым крестом на веревке, вымокшей уже насквозь. Иногда этот крест стучится о раковину, и Антон вздрагивает, а стоящий у противоположной стены Сережа хмурится и трет запястья, видимо, подсознательно желая замедлить так время, чтобы из-за Антона не опоздать. Все-таки он не может бросить этого попавшего черт знает куда пацана одного, еще и с Русланом, как бы ни хотелось уже позавтракать. — Ну че ты там мылишь?! — вспыхивает Сережа, стоит Антону опять потянуться к мылу. — Вечером бани и душевые открывают, там будешь намываться, чистюля. — О Боже, я вечером смогу помыться... — Если посвятишься и не откинешь копыта. — У него на лице мелькает усмешка, но он ее подавляет и за локоть утягивает Антона из умывальной комнаты. Только посвящаться Антону, видимо, не судьба: буквально из воздуха возникает Эд в своем кожаном плаще, стоит им двинуться не в сторону столовой, а вниз по лестнице. У него полыхают глаза, ноздри раздуваются в гневе, и он буквально вырывает руку Антона у Сережи и грубо его отшвыривает в сторону. Благо на ногах Антон остается. — Нахер ты лезешь? Иди на завтрак! — кричит Эд на Сережу, глядя на его удивленное лицо, скрытое упавшими на лоб рыжими прядями. — Каждая мразь лезет управлять, а потом получается то, шо получается! Никого Он пока не посвящает, рано еще, не лезь не в свое дело, пока я вам ходы не перекрыл все к чертовой матери! Занятые перепалкой, они не сразу, в отличие от Антона, замечают, что вокруг собираются изуродованные, сверкающие темной энергией актеры, остающиеся в театре исключительно на праве уродливости внешней, которая заводит посетителей не меньше, чем уродливость внутренняя. Один пацан, блеснувший единственным зубом во рту, тянется к карману кожаного плаща Эда, но тот перехватывает чужую руку, и на ней в ту же секунду появляются глубокие ожоги. Взвизгнув и напугав остальных, пацан вливается в толпу и трясет рукой торопливо, словно может снять боль. — Ты на меня не ори! Ты знаешь, что мы повязаны! — Сережа закусывает язык, когда над его рыжей головой взметается тяжелая рука Эда в кожаном рукаве плаще. — Пошли все на завтрак, зеваки несчастные! — Разогнавший серую массу, Эд возвращает разозленный взор к Сереже и, невзирая на оставшегося рядом Антона, цедит: — Только пикни, я вырву тебе язык. Будешь лучшим по мычанию. И места своего не дождешься, найду замену! Ты понял меня? Сережа настойчиво молчит, делая вид, что не намерен подчиняться теперь, но вдруг его лицо заливается краской то ли стыда, то ли опасения, и он кивает Эду агрессивно, косится куда-то за его плечо и юркает в сторону лестницы тенью с рыжими волосами, забирая с собой в сторону столовой появившегося внезапно Олега, который бы разнес коридор в порыве защиты Сережи. Даже если бороться бы пришлось с Эдом, который легко разберется с подобным очагом неповиновения. — А ты шо встал? Пиздуй жрать, пока я тебя в карцер не швырнул! У вас расписание! Устраиваете тут самоуправство! — Хочу — и стою. — Ой, все, заебал, делай что хочешь. — Эд отмахивается от него, поднимает воротник на плаще и уносится вперед по коридору, шурша кожей и что-то недовольно высказывая себе под нос. Чем больше какого-то бреда вокруг и чем дольше Антон тут обитает, тем понятнее и привычнее становится обстановка. Даже Эд кажется не таким злыднем, хотя именно он, по мнению Антона, виноват в этом пиздеце («Все мы виноваты в этом пиздеце» здесь тоже подходит, но он так не думает). Какой-то страшный и ужасный Он, похожий на Гудвина из книжки, которую ему читала в детстве мать. И в противовес кошмару — милейший ангел Арсений. На фоне раздражающегося на пустом месте Сережи и сомнительно отворачивающего от себя Егора этот Арсений кажется воплощением всего чистого и светлого, что только может быть в этом адовом месте. Но разве может быть приспособлена к грязи чистота, подобная ему?

***

Острые птичьи лопатки больно бьются о плохо выкрашенную стену подсобки: Олег вталкивает Сережу за плечи внутрь, хлопая за ними хлипенькой серой дверью. До столовой они не добираются, потому что разъяренный и не имеющий возможности высказывать что-либо Эду Олег срывается на Сереже — очевидно, единственном, кто в этом кошмаре может быть ему близок душевно. Он всегда такой — кричит, бьет в стену, пуская трещины от кулаков, рычит в порыве агрессии, и готов стереть с лица земли город своей неуемной энергией. Пышущий жаром злости, он щелкает замком с надеждой, что их не застукают за запирательством и не отведут к Нему. Хотя... возможно, сейчас это и к лучшему. — Ты осознаешь, что, блять, мы все тут творим? — Конечно, — кивает Сережа, хмуря рыжеватые брови. — Я что, похож на идиота?! — Ты хочешь валяться еле живым, как Арсений? Этого хочешь? — Он встряхивает его за грудки грубо, почти как на представлениях, когда дерется с животным или разбивает лицо безучастного Руслана под улюлюканье толпы. — Птицу хочешь? Ты помнишь, что было с тобой после цикла твоего главенства в представлении?! Он еще неделю терроризировал тебя и пытался выжать последние соки! — Ничего я не хочу уже! — Не ори на меня! — Огромный, сжатый до побелевших костяшек кулак врезается в стену и пускает по ней трещины. — Эд со своими обещаниями только тянет нас на дно! А ты и рад дождаться, пока Он выкачает из Арсения и Егора все силы, чтобы поиметь их место на жалкие дни и потом лежать живым трупом! Ради минутной славы, Сережа! Они — биомасса, они забудут тебя сразу после того, как переступят порог театра! И делать что-то нам нужно самим! Без Эда, который наобещал нам золотых гор! — Справедливости ради, он всегда приносит мне шоколад и книжки после вылазки. — Какая справедливость?! В чем справедливость?! В том, чтобы, черт возьми, — снова жесткий удар в стену, с потолка крошится штукатурка, а Сережа сжимается перед таким взбешенным Олегом, — сгноить нас здесь?! С чего ты взял, что эта его идея не есть обман?! В последний момент Он все узнает и порвет нас на клочки! Он уже забрал у нас прошлое, Сережа! Он уже сделал это, нам остается здесь сдохнуть под его руками кукловода! Тебе вообще наплевать на это?! Разве ты не видел Арсения?! — Утром? — Сережа качает головой: — Нет. И мне безразлично это. Я хочу позавтракать, Волков. Свои срывы оставь для сцены, тебе еще нужно отделать Руслана, как отбивную. Изящно смахнув с лица рыжую прядь, Сережа ныряет под его упирающуюся в стену руку, обходит его массивную фигуру в темно-сером и замирает спиной к нему у двери, как будто размышляет. Как бы ни было, тело помнит что-то из нормальной жизни — и Олег, несмотря на ссоры, остается единственной константой как на подсознании, так и в новой действительности. Сереже сложно, но он оборачивается, опускает холодные ладони на волчью спину, вздымающуюся часто-часто, и шепчет: — Если бы Эд нас не покрывал перед Ним, мы бы давно были разлучены. Он не лжет, Олеж. — Мягкое, ласковое обращение утихомиривает пыл Олега, и тот, кажется, остывает немного под нежным шепотом. — И он с нами в одной лодке. И пацан этот несуразный как черт-те что тоже, пускай и не знает ничего ни про театр, ни про Эда. Мне жалко Арсения, но я не буду геройствовать из-за него. Пока у нас общая миссия, мы — целое. Потом, когда мы сможем с тобой быть только вдвоем далеко-далеко отсюда, я не стану и бровью вести из-за их проблем. Ты мне дорог и важен, и мое нутро тебя не боится, каким бы жестоким ты ни был. Я делаю все это исключительно ради нас. И если завтра кто-то предаст нашу цель, я вопьюсь зубами в его глотку, потому что у меня нет ничего важнее нас с тобой. — Я устал быть собакой для боев, заебался жить так, просто упахался. Он ненавидит нас всех. Даже ненаглядного Арсения отделал под бисквит, на который сели жирной задницей, — выплевывает зло Олег, играя желваками и ковыряя грязным ногтем пошедшую по стене трещину. — Он сотрет нас в порошок, если Эд не будет достаточно предусмотрителен. — Я знаю. И я работаю над этим. — Олег к нему оборачивается с немым вопросом в глазах, почти испуганный этой прозвучавшей кровожадно репликой, но Сережа закрывает его губы ладонью и мигом выпархивает из подсобки, окутанный запахом свободы, какой прежде Олег чувствовал только от возвращающегося из вылазок Эда. Догонять Сережу нет смысла — как бы он ни был ленив, он умеет с этим бороться. В нем есть сила воли, упрямство, но иногда он просто не хочет их использовать по назначению. Проявляет свою деятельность он только по поводу представлений, приемов пищи (реже) и каких-то странных ночных вылазок, про которые Олег узнает совсем недавно и с которыми теперь связывает эту пугающую фразу. Наверное, у всех есть свои секреты ныне — и у милого сердцу Сережи тоже, ведь Олег тоже не свят, иногда сбегает в город за ощущениями и возвращается с разбитыми костяшками и подозрением, что он сокращает количество зевак на представлениях, а соответственно помогает их миссии и оберегает страдающего в образе Ворона Сережу. Олегу ничего не остается, кроме как пойти за ним, и он покорно выходит из подсобки и следует в сторону столовой со своим привычно кирпичным выражением лица: здесь лучше проявлять самую малость собственных чувств, иначе это обернут против тебя даже те, кто клянется в верности и преданности. Доверять он здесь может только Сереже — это на подкорке записано без объяснений и добавлений из прошлого, выжженного из памяти зверским образом. Когда он добирается до столовой, Сережина рыжая макушка мелькает где-то на другом конце огромного серого помещения, у столов выдачи основных блюд и стеклянных витрин, из которых обыкновенно нельзя ничего брать — это называется развитием воли и стойкости. По крайней мере, Он так декларирует. Олег думает уже двинуться в сторону стола, подозревая, что Сережа сам возьмет их завтрак, как его ведет от воздействия порыва за спиной. В распахнутом плаще в столовую влетает только недавно увиденный Эд, из-за которого Олег так взбешен был прежде, и рыскает блестящими голубизной глазами по всему помещению, будто сокол, ищущий мышь для съедения. Хищник. Олег как представитель подобного же жизненного темперамента чувствует конкуренцию, оттого так хлестко высказывает все Сереже минутами ранее, но, кажется, Эд сейчас совершенно не заинтересован в том, чтобы покушаться на чужих возлюбленных и близких. Метнувш пару недовольных взглядов на пустые места за столами, Эд подлетает к одному из и грубо берет за плечо Антона, этого недавно оказавшегося здесь пацана, из-за которого теперь Олег не может приходить к Сереже на ночь тайно. — Пойдешь со мной, завтрак отменяется, — отрезает Эд громко, словно хочет дать всем услышать свои слова. — Посвящать тебя не захотели, но вот увидеть снова не прочь. Вставай, хватит жрать уже. — И откидывает ложку из его рук прямиком в стену, разъяренный, бешеный — как будто его укусила больная псина из города, после которой люди обычно заблевывают комнаты и коридоры, а потом безнадежно мучаются. Олег молча, потупив взор, остается практически в дверях столовой и поэтому оглушается на мгновение энергетикой, когда Эд, схвативший Антона за руку, проносится мимо фурией. Они исчезают за качающимися дверьми. Испаряются, словно и не сидел за столом Антон, словно не жевал эту мерзкую кашу его рот, словно ложка не холодила его тонкие длинные пальцы с покоцанными ногтями. И всему виной — Эд. Типичный харизматический лидер, который иногда становится полным безумцем и не страшится ни смертей чужих, ни смерти своей, потому что кладет большой болт на это ради поставленной цели. И Олегу здесь впервые становится настолько страшно. Что будет, если Эд в воспаленном мозгу решит, что Сережа — лучший инструмент для достижения якобы общих целей?

***

Говоря очень грубо, дорогу до того, что Эд представляет как «столовую Господина», Антон не помнит совершенно. О деталях и говорить нечего, потому что он и примерного расположения открывающегося темно-алого коридора не знает, возможно, его уводят куда-то за пределы театра: серость сменяется темными насыщенными красками. А Эд кажется напряженным, притом очень сильно, до часто вздымающейся грудной клетки под кожаным плащом. И Антон понимает почему — как только Эд позволяет ему войти в едва освещенную комнату, он чувствует, что сейчас отключится. Так было чертовски много раз, когда мешался алкоголь разной крепости на протяжении всего вечера в юности, и теперь Антона штормит, как куколку тряпичную на ветру, хотя в нем ни грамма. Воздух спертый, густой, забирается в легкие и наполняет их чем-то, по ощущениям похожим на гнилой мед. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, и Эд его такого беспрекословно тащит до кресла у вытянутого стола и сажает прямиком напротив сгустка энергии, переливающегося затемненными цветами. А сбоку.... сбоку, в паре метров от сгустка — облаченный во все белое Арсений, скула которого украшена темно-синим следом. Антона рвет то ли от страха, то ли от продолжающегося удушья, и он пачкает Эду плащ, когда переваливается корпусом через подлокотник и опустошает желудок от тех нескольких ложек каши, съеденных в столовой. Серые комки рвоты падают на черный ковер, и его за плечи грубо разворачивают к столу, выпрямляют и чуть не впечатывают в спинку, заставляя сидеть напротив сгустка энергии, не оформляющегося ни в фигуру, ни в форму. Между особенно сильными приступами Антон видит, как кожа плаща мелькает у боковой двери: видимо, отмываться уходит. А затем, когда Антону становится немногим легче, он с невероятным усилием осматривает забитый стол — запеченные утки в яблоках, жареная форель, горшки с молодым картофелем, свежайшие на вид фрукты, кувшины с напитками и невероятно чистая, блестящая от того посуда, расписанная под гжель. И рядом, в аккуратном кресле, Арсений с совершенно белым лицом и даже без тарелки перед собой, в отличие от сгустка, который-то и есть, наверное, не способен: рта-то нет... Арсений на настойчивый взгляд Антона не отвечает, молчаливо и покорно блуждает мягким взором по заполненному столу и перебирает темную кружевную скатерть белоснежными пальцами. И на этих белоснежных пальцах ногти испачканы чем-то темным, как будто бы землей, но у Антона все плывет, и он не способен определить точнее, а в подсознании рождается идиотская мысль о темном френче... Смешно ему, пока сгусток не пульсирует. — Поешь, — звучит от сгустка низко, тяжело, но бархатисто, и Антон пялится воспаленными глазами на это нечто. — Не привык еще к местной еде, проходили. Можешь поесть здесь, раз уж ты при моем театре. — А... — Антон борется: съесть что-нибудь с аппетитного стола или отстоять себя? — Вы кто? Проходит всего лишь секунда, и его желудок сворачивает от боли, а организм напоминает собой изнеможенный, такой, какой бывает, если пару дней не питаться вообще. Стыдно становится даже признаться себе, что еще секунду назад он готов был отказаться от утиной ножки или налитого красным яблока, словно только сорванного с дерева. Спелый, сочный плод привлекает глаза, и Антон косится то на него, то на вибрирующий сгусток, ощущая полное помутнение сознания. А затем, сглотнув шумно, все-таки берет и надкусывает яблоко с громким хрустом. Первый миг его рот заполняет невиданная сладость, и Антон тянет этот сок из яблока, вгрызаясь зубами до боли в деснах, но затем... Затем яблоко становится безвкусным и слишком мягким, и он отнимает его от губ с непониманием. На ладони лежит гнилой серый плод, из которого выползает червь. Антона рвет прямиком на подготовленный к завтраку стол, и сгусток довольно хохочет каким-то старческим смехом, отражаясь от стен волнами и ударяя ими непроизвольно согнувшегося в три погибели Антона. — Арсюш, тебе не смешно? Арсений молчит. Затем поднимает жалко упавшую прежде голову на Антона и сводит с сожалением брови, выдавливая: — Смешно, Господин. Округлившимися глазами Антон наблюдает за тем, кого еще вчера считал божеством. Ему, этому ангелу, правда может быть смешно от чьей-то боли, от ужаса, от этого низкого издевательства над личностью? Впрочем, какое-то тянущее чувство внутри никуда совсем не девается от понимания, что Арсений встроен и идентичен. Антону только больше хочется теперь узнавать его, как будто он — поросенок, а Арсений — злой волк, который пришел сдуть его соломенный домик. Наверняка этот злой волк Арсений знает толк в поросятах, как Антон. — Ну что так долго?! — Сгусток загорается на мгновение, и Арсений охает, прижимая к щеке, ближайшей к нему, ладонь. Бесшумно возникший сзади, видимо, вышедший из боковой двери и теперь миновавший Антона в кресле, Эд в чистом плаще мерным шагом приближается к сгустку, спокойно (в отличие даже от обожженного Арсения) останавливается во главе стола и, упорно глядя в пол металлическим взглядом робота, опускается на правое колено. В своем кожаном плаще он ныне настоящий рыцарь тьмы, служащий кому-то, кто и дьяволу надерет зад, судя по всему... Сгусток шевелится с тихим скрежетом, и Эд закрывает глаза и старательно прячет взгляд в темном полу. Антон не понимает ничего. — Хорошо, — бренчит сгусток, заливаясь темно-алым. — Налей новому актеришке выпить. Прежде чем встать, Эд стискивает зубы, и даже через заполненный стол видно, как играют его желваки. Чем он может быть недоволен? — Прошу, Господин, — тихо извещает Эд, когда наливает в большой золотой кубок вино и опрокидывает его куда-то в центр сгустка, а затем покорнейшим образом движется к Антону, вталкивает в его руки чуть наполненный бокал и становится снова сбоку от главы стола, от Господина. Антон не решается пить — к тому же он ловит сожалеющий взгляд Арсения. И он, конечно, не намерен пить ни миллилитра теперь, столкнувшись с издевательствами яблоком, но сгусток вновь вибрирует, словно дорогой, хороший вибратор из неплохого секс-шопа в нормальном мире, и Арсения перекашивает от боли — он поджимается, изменяется в лице, стискивает ладонями край стола и опрокидывает на себя случайно вазу с завядшими цветами, когда скатерть скользит вслед за его сжавшимися пальцами. Не зная почему, Антон выпивает глоток и замирает: его глотку обжигает, словно ему подают не алкоголь, а ацетон какой-нибудь... Он не может пить, но не может не пить одновременно с тем, потому что сгусток калечит все вокруг, кроме Эда, который, как изваяние, режет острым взглядом ковер на полу, заложив за спину обе руки в жесте преданной псины, которая вцепится в глотку по одному приказу. Но сгусток успокаивается, оставляет Арсения, прекращает воздействовать на Антона и после тихого щелчка испаряется из кресла, мелькнув лишь тонкой черной дымкой. А Эд стоит у его кресла, опустив голову, пока Арсений брезгливо убирает с себя завядшие мокрые цветы и старательно трет вымокшую, испачканную рубашку на себе дрожащими пальцами. — Это... — Антон сипит, глотая ртом спертый воздух, кажущийся ему райским наслаждением и свежестью после огненного напитка. — Это Он?... — Да, — выдыхает истерично Арсений, у которого грудь ходит взад-вперед от непередаваемого ужаса, отразившегося в его голубых стеклянных глазах. Синяк на скуле красиво оттеняет глаза, а общая бледнота делает его странным, почти пугающим, но Антон неотрывно смотрит за попытками убрать грязь с рубашки и кусает щеку изнутри, борясь с жжением в глотке каждую секунду, каждый вдох и каждый выдох. — Эд?... — жалобно обращается Арсений, прекративший бессмысленные попытки очистить рубашку. — Что? — Помоги. Сцепивший руки за спиной еще несколько минут назад Эд отрицательно качает головой, одаривает Антона цедящим взглядом и армейским, выверенным шагом выходит из центральной двери, оставляя их наедине. И это, говоря откровенно, Антона пугает и... напрягает. Он оказывается совсем не готов к тому, что поговорить с этим ангелом — даже с испачканной рубашкой Арсений выглядит ангельски — ему удастся чуть ли не на следующий день после первого столкновения. А еще он, как и любой оказавшийся в этом театре поначалу, внутренне рвется от противоречий: как этот ангел способен быть частью сущего кошмара? Разве красивые люди могут быть на стороне зла в действительности? Это только в фильмах злодеи чертовски привлекательны, но сейчас... Антон хочет его оправдать — и делает это филигранно. Мол, Арсений-то и сам не рад, судя по синяку на скуле и реакции на энергетические волны от этого сгустка. Да и вряд ли в этом мире (а Антон практически уверен в том, что это именно другой мир, а не какой-то заброшенный город с сумасшедшими или секта) возможно появление на свет ангела, ведь остальные, менее похожие на людей кажутся настоящими уродами. Соответственно, Арсения сюда таким же образом забрасывает. Только зачем вдруг этому сгустку человек без недостатков и грехов? Или они все-таки есть, но Арсений умело маскирует их за ангельской внешностью и слезливым видом на сцене? — Тебя Антон зовут? — спрашивает тихо оттирающий салфетками рубашку Арсений. — М-гм. Не заметивший желания поговорить, Арсений мгновенно закрывается и отдаляется весь, похолодевший к нему, и у Антона что-то внутри оскорбленно вспыхивает. Пока Арсений безуспешно трет рубашку (и размазывает при этом всю грязь еще больше), Антон с отвращением осматривает стол и размышляет над тем, будет ли курица такой же гнилой, как яблоко, после первого укуса. Набить желудок чем-то, кроме мерзкой каши, от которого его вероломно оторвали и бросили в итоге здесь, — пока единственное желание. Если первичная потребность в еде не удовлетворена, то и до мотивов Арсения ему далеко. — А есть это можно? — вдруг срывается у Антона с губ, и он под возмущенным взором голубых глаз жмет плечами, словно отказываясь от своих слов. — Ешь. — А оно гнилое? — Нет, это Он сделал, когда ты яблоко взял. Все свежее у Него. — Арсений поднимается из креслица и забирает еще стопку салфеток с другого места. — Не хочешь там, я не знаю, помочь? Я из-за тебя пострадал вообще-то уже не раз. — Я тут при чем? — Жирная куриная ножка в специях замирает у раскрытого рта Антона. — А при том. Шляться не надо было. И завтрак срывать тоже. Ему было весело, но не понравилось. — А ты откуда-то знаешь, а? — Антон нахохливается, как воробей, готовый драться с соколом до последнего. — Обслуживаешь его, что ли? Сразу после реплики Антон одаривает его ядовитой ухмылкой и засовывает ножку в рот, жадно стягивая и шкуру, и мясо в рот и царапая кость зубами с голодухи: осознает, что потом будет сидеть на столовских харчах и блевать от каши. Но поесть Арсений ему не дает, потому что резко преодолевает расстояние от одной главы стола до другой и отвешивает Антону звонкую пощечину своей беленькой ручкой. След остается внушительный, ножка вылетает изо рта, а еще что-то кровит на языке, и Антон надеется, что это не зуб, а десна, ибо здесь никто ему стоматолога искать не будет уж точно. — Че драться-то? — шипит Антон, сплевывая кровь, смешанную с остатками мяса, на выглаженную скатерть. — Чтобы ты знал, как разговаривать со мной. Нашелся здесь умник. Я спесь с тебя собью, если будешь демонстрировать свое псевдопревосходство! — А вот, видно, и первый недостаток ангела. — И че ты сделаешь? Этому сгустку пожалуешься? Че, реально, что ли, сосешь ему? — Нет! — вспыхивает снова Арсений и дергает на Антона скатерть, чтобы тарелки и кубки с напитками опрокинулись на него. — Я не такая шлюха, как ты! И закусывает язык, делая предусмотрительный шаг назад. Откуда это Арсений может знать какие-то подробности о том, как до театра жил Антон (а это и сам Антон помнит смутно уже, словно его память трут ластиками маленькие гномики)? Или он это в ответ выкрикнул, отзеркалив самого Антона? Но не отреагировать на это невозможно, и Антон, с сожалением стряхнув со своей серой одежды и курицу, и остатки яблока, и другую свалившуюся еду, поднимается из кресла с громким скрипом ножек о пол и направляется за отступающим Арсением. Он определенно ему сейчас вмажет. Но что-то происходит. План «Размазать кровищу и слезы по этому смазливому и надменному личику» отменяется, его будто и не бывало, и Антон шумно выдыхает и непонимающе морщит лицо от ощущения, что у него... встает член. Что, блять, за мир такой, где яблоки делают гнилыми, а член решает активничать именно перед дракой? От злости здесь возбуждаются? Идиотский мир. Конечно же, Арсений видит это и со смехом фыркает, подобно лисенку. Его нос-кнопка мелко дергается, и затем эмоция с лица уходит и сменяется на непонимание. И Антону остается только пройтись изучающим взглядом по нему, чтобы довольно усмехнуться — видимо, действительно в этом мире член встает на злость. Ничего хорошего в этом нет, он очевидно не намерен спать с этим ангелом, прислуживающим отродью, но тот факт, что стоит не только у него, снижает градус личного позора. Это как ходить голым одному и ходить голым в толпе голых. Многие от слабости душевной расположены к решениям толпы, и Антон всегда рад наличию такому хода по жизни: ответственность размазывается на всех. — Ты, блять, издеваешься? — взвизгивает Арсений, когда под напором Антона упирается лопатками в стену. — Не подходи вообще ко мне! — И отлетает, словно мячик, от стены к столу, словно нет нескольких метров и достаточно шага. — Стоит не только у меня, если ты заметил. — Но я не пру на тебя! — Ну, окей... — Антон передергивает плечами, опираясь спиной на стену и наблюдая за паникующим Арсением. — Стою. — Стой так, чтобы твой блядский хуй даже не был близок ко мне! — Недотрога, да? — делает попытку. — Или девственник? — Лиственник! — Зато точно понятно, что ты не из местных... обитателей. — Еще бы! — Арсений взмахивает руками в знак недовольства и, аккуратничая, остается у своего кресла. И сейчас, если здесь правда решающую роль играет злость, члены должны логично упасть, но они с Арсением так и стоят друг напротив друга с краснеющими лицами и топорщащимися штанами. У Арсения они еще хоть белые, а у Антона серые — и что-то в его потертой памяти хихикает, находя смешным вставший член в серых штанах. Разойтись? Нет, они так и будут стоять и пялиться, как две статуи... И какой-никакой результат это дает — осмелевший и почувствовавший превосходство Антон делает один шаг, затем — другой. Арсений молчит, и только глаза его блестящие бегают от его лица к паху. Возбуждает. Даже слишком. Возможно, сильнее, чем то самое порно в юношестве, где двое брали девушку так горячо, что у него отложилось навсегда в памяти именно это воспоминание из юности. Но оно куда-то молниеносно исчезает из его головы, и Антон решает, что мысль о чем-то дает исчезновение этого воспоминания, а соответственно, думать надо о чем-то неважном... Но мысли сами собой крутятся в голове, пока он идет к Арсению, и уже у стола он забывает любимую дворовую собаку. Зато есть Арсений, отступающий, а потому садящийся на стол. Хорошо, что ума ему хватает сдвинуть посуду и блюда, чтобы не запачкать окончательно свою белоснежную одежду. — Ты красивый, — хрипит Антон не своим голосом, и Арсений закусывает губу, сводя колени плотнее. — Очень красивый. Колени раздвигаются то ли самостоятельно Арсением, то ли уже Антоном, который встает вплотную и опускает крупные, с тонкими пальцами ладони на его бедра и мнет их завороженно через белоснежные брюки. Остолбеневшего Арсения, член которого, вопреки поведению хозяина, крепнет и пачкает смазкой белье, что очень хорошо видно из-за цвета одежды, раздевать очень просто — Антон даже не прилагает усилий к тому, чтобы снять с него испачканную рубашку и стащить белоснежные брюки, открывая светлое, в родинках, тело. — Тебе еще лучше быть голеньким. Зачем ты носишь эти лохмотья? — Это не лохмотья, — шипит Арсений, покорно подставляя пах под чужие жаркие прикосновения. — А без трусов еще лучше будет. — Он лишает его последнего элемента, скрывающего член, и сразу же обхватывает его всей ладонью, размазывая естественную смазку. — Да ты чудесный, оказывается... И совсем не ангел, как мне показалось. Потом хочу посмотреть, как ты сосешь, тебе наверняка очень идет член во рту. Арсений высоко стонет, не сдерживаясь, и пальцы на его члене увлажняются грубым плевком, отчего он только больше плывет. Задницу его жадно мнут другой ладонью, лапая то одну, то другую половинки, а член полыхает под резкими движениями, и Арсений поскуливает и ерзает по скатывающейся скатерти, прикрывший глаза и расставивший широко ноги. Ему хорошо, и Антон внимает ярким эмоциям на изменяющемся лице, каждую новую проглатывает и желает видеть еще одну какую-нибудь. Его собственный член становится все тверже, и в какой-то момент Антон спускает со своих бедер штаны с таким же серым бельем и надрачивает уже два члена. Отсутствие поцелуев их практически не смущает: оба хотят просто дойти до пика в этом внезапном порыве. И стоит сохранять эту относительную нейтральность, но Антон так не думает, потому что распахнутые алые губы влекут, манят, потому что он не способен сдерживаться. Он целует его жадно, сразу бросается вылизывать его рот с похотливыми звуками, и Арсений мечется под его прикосновениями и долго, надрывно стонет, словно вышедший из лучшего порно актер. На сцене Арсений совершенно иной, как Пьеро — но распластанный на этом столе, с разведенными по-шлюшьи ногами и стоящим колом членом он в разы краше. И такого Арсения Антон не перестает считать ангелом и считает так, когда наблюдает за мерно выплескивающейся ему на руку спермой. Арсению не нравятся касания опадающего члена, Антон понимает это сразу, поэтому оставляет его, размашисто дрочит себе кулаком и, впервые за эти минуты поймав Арсеньев мерцающий взгляд, рывком стягивает его с поверхности стола. Скатерть сползает за ним, где-то в метре обрушивается на пол кувшин вишневого сока, но упавший на колени Арсений забирает все внимание. С открывшейся внезапной жадностью он погружает член в рот, втягивает щеки до острых скул и, вопреки тому, что захлебываться в слюне, сосет торопливо и по-блядски. Темные волосы закрывают его лицо, путаются, между собой сцепляясь, и Антон несдержанно трахает его глубокими толчками в рот и совершенно беспардонно спускает на его покрасневшее лицо с яркими глазами-звездами. Сперма остается на кончиках волос, сползает по губам, остается подтеками на скулах — это блядство Антон созерцает несколько минут, пока Арсений, остающийся на коленях, тяжело дышит и перебирает тревожно пальцы, словно его разом вытаскивают из этого флера секса и кидают в повседневность вновь. Ни о театре, ни о Нем, ни о боли Антон не размышляет: его тело еще помнит послеоргазменные импульсы, а член, заправленный в серое белье, еще влажный и отлично напоминает, как этот поющий ангельские серенады рот принимал его глубоко и жадно. — Охуенно, — опираясь бедрами на стол, выдыхает Антон и стирает запястьем с собственного лица собравшийся пот. Арсений ничего ему не отвечает, только скатерть дергает на себя опять и, невзирая на падающую посуду, вытирает лицо от спермы. Опять закрывшийся, он кажется отталкивающим и далеким, и Антон не осознает, почему так резко стреляет к нему тогда возбуждением. Но ощущения, что Арсению не понравилось, нет. Да и он не выглядит обиженным, скорее, сбит с толку и потерян, что для его сценического образа характерно, а актеры, когда не знают, как себя вести, обязательно играют свою главную роль. И Арсений не исключение. Но в одном он-таки становится исключением из правил — никто еще после секса с Антоном молча не убегал, схватив одежду. А он убегает, едва завернувшись в мокрую грязную рубашку и всунув лишь одну ногу в штанину. Просто бежит позорно, смывается, хлопает дубовой дверью входа и оставляет только еще витающий в воздухе запах секса и свободы.