Ад пуст

Среди порожденных Богом уродцев всегда есть светлячки. Эти светлячки воинствующие. Каждый из них готов распространять этот свет, не зная, что цель не оправдывает средства. Остаются ли они при этом воинами света? В удушье Антон просыпается посреди беспросветной ночи. Из его глотки вырываются хрипы, а из носа тонкими струйками течет липкая, с металлическим привкусом кровь, словно ему ударяют кастетом в лицо. Кожа сереет, щеки впадают, и он шумно отхаркивает кровь на серую постель и хватается за тяжело ходящую вверх-вниз грудь под тусклой футболкой. Ему больно. Боль рвет его изнутри, точно из легких выбирается сам дьявол, и он, несмотря на темноту в глазах, справляется с тем, чтобы скинуть с прикроватной тумбы канцелярский стакан, полный ручек и карандашей. Ленивый и достаточно апатичный Сережа просыпается только тогда, когда слышит, как его карандаш катится по комнате: свое он защищать готов всегда. И он, вопреки представлениям Антона, не садится на постели, не спрашивает ничего и лишь мычит в закушенную губу что-то про желание спать. Исключительно громкий, каркающий кашель Антона выбивает из Сережи сон, и тот подскакивает на кровати и пялится голубыми глазами на задыхающегося Антона. — Ты че? Ты сдохнуть решил, что ли? Тебя-таки посвятили?! — выпаливает чередой Сережа. Ответа не слышно, потому что хрипы не получается прервать, и Сережа вынужден прошлепать голыми пятками к чужой постели и схватить Антона за плечи, сажая. Не особо это помогает, так как кровь хлещет и из носа, и из глотки. Есть сходство с каким-то кровавым водопадом, что-то из прошлой жизни мелькает в воспоминаниях Сережи, но они безбожно уничтожены и стерты, потому ничего конкретного он не улавливает, только флер. И в этом флере собирается, выдыхая, успокаивая себя, и берет Антона за подборок, чтобы поймать взгляд. — Я Олега позову, погоди... И Эда позову. Ты услышал меня? Да? — настаивает Сережа и, получив слабый кивок, вылетает из комнаты в чем спал. Пожаром двери кажутся его растрепанные волосы, а следы крови на постельном белье кажутся каплями густого клюквенного морса, и Антон, продолжая задыхаться, свешивается к полу и сплевывает все изо рта, лишь бы прекратить это хождение по мукам, но к языку снова подступает, и он кашляет осипше и глухо, теряя силу. Ему не сильно хочется умереть черт знает где в таких мучениях, и он искренне надеется, что Сережа сюда кого-нибудь приведет. Время не воспринимается воспаленным мозгом, и Антон, честно говоря, слабо осознает, проходит с пробуждения десять минут или все полчаса. И в прошлой, хорошей и милой сердцу жизни он не был открыт к рефлексии, а сейчас тем более. Но зато он осознает, что милосердие — важная человеческая черта. Какой бы ленивый и склонный к медлительности Сережа ни был, он за минуту решает мчаться и искать помощь для совершенно чужого человека, и Антону, захлебывающемуся здесь почему-то в собственной крови, идущей через глотку, становится стыдно за каждую гадость в отношении других людей — сколько девушек изнасиловано за время его закрытых на препараты в бокалах глаз? Сколько жизней сломано из-за желания получить деньги или одобрение начальства? А ему, такому моральному уроду, помогают... Пускай Сережа и не знает ничего о нем и может предполагать, что тот топит котят по вечерам пятниц, он все равно хочет ему помочь. — Ни Олега, ни Эда нет! Никого! — Сережа возвращается огненным вихрем. — Только Руслана притащил! Рус, сделай ты с ним что-нибудь, я тебя умоляю! Мне нужно Олега найти! Вошедший с совершенно спокойным выражением лица Руслан остается таким же, когда видит плюющегося кровью Антона, но раздражается из-за мельтешения Сережи и напоминания о том, что его сосед Олег спит с этим в край обленившимся и охуевшим рыжим истеричным пацаном. По его бровям видно, что он не особо рад и подъему, и появлению Сережи, но отказаться помогать и потом получить по шапке ему не хочется совершенно, и он здесь исключительно из-за требований свыше. И если удар по лопаткам можно назвать помощью, то Руслан справляется со своей задачей на «пятерку». А Антон, схвативший губами побольше воздуха, выхаркивает на пол сгусток темной крови и затихает, свисая с постели и тупо пялясь на то, что извергает его приспосабливающийся организм. Сережа, похлопав рыжими ресницами на это, хватает из шкафа серую накидку, вступает голыми, чуть испачканными пятками в мягкую обувь и бросает, выходя из комнаты: — Руслан, побудь с ним, я тебя прошу. — И исчезает, прикрывая дверь неслышно и аккуратно, как будто это поможет ему скрыться от вездесущих и контролирующих режим глаз.

***

Отлетевший спиной в бетонную стену и больно ударившийся затылком Олег жмурится и, чувствуя щекотливое проникновение в голову, рычит недовольно, пока Эд в своем раздувающемся кожаном плаще стоит над ним и вдумчиво копается в его мозгу. Сморщенные от отдающей в плечи, ноющей боли губы распахиваются, и Олег выдыхает: — Я не могу больше. — Можешь, — утвердительно кивает Эд, присаживаясь на корточки и плотно прижимая к ровному покрытию подошву ботинок. — Даже показатели на костюме, — он дергает несколько застежек и вынимает из кармана небольшую электронную коробочку, — так считают. Вставай, Олег. Ты должен быть как спартанец. — Я не спартанец. — Ты обязан быть в разы сильнее спартанца, — низким шепотом настаивает Эд, возвращая схему внутрь костюма. — Поднимайся. Я не зря тебя вытащил на полигон ночью. Ты не можешь так просто сдаться, Олег. Эд встряхивает его за плечи, а затем выпрямляется, мягким, шуршащим шагом отходит на несколько метров и становится в ожидании. Его хищный прищур выдает намерения, а сжатые кулаки напрягают, но Олег молча кусает щеку изнутри и ищет в себе злость. Собирает каждое плохо стертое воспоминание, складывает их воедино, стараясь получить цельную картину, но ничего не выходит, и в его сердце разливается ярость. Их с Сережей сюда затаскивают и теперь мучают, и если Олег способен делать шоу с драками, не получая никакого урона от Него, то Сережины представления всегда сопровождаются ударами энергии. А еще Птица, в образе которой Сережа сходит с ума каждый раз, когда распахивает черные крылья перед выходом на сцену. И Олег может это прекратить, если станет тренироваться чаще и упорнее. Знающий эти мысли Эд только подливает масло в огонь и незаметно крадет у него еще несколько воспоминаний, подчищая голову, и тогда Олег поднимается — сначала встает на колени, а следом выпрямляется, как Атлант, и замирает напротив Эда с перекошенным от злости лицом — точно овчарка, которая готовится рвать и метать. Его костюм тянет его к земле, давит на плечи, но ему не мешает это совсем, будто ни грамма эти провода и броня не весят, и он легко устремляется к спокойно стоящему Эду и заносит руку. Резко выстроенное энергетическое поле не дает ударить, но Олег выдыхает носом, рыча, дергает свободной ладонью рычаг на поясе и пробивает поле тяжелым ударом кулака в железной перчатке. Высвободившаяся энергия ударяется о бетонную стену позади него, отскакивает, направляясь в спину Олега, но тот приседает и, предсказывая удар Эда, перекатывается по земле. Вновь подскочив на ноги, Олег вытягивает из-под пояса железную, сходящуюся к тонкому концу миниатюрную биту и легко отбрасывает от себя клоки энергии, отправляемые на него Эдом. За каждой чужой рукой приходится чутко следить, и Олег выматывается уже к сороковому удару, но стоически держится еще десять и, ударяя по нагрудной кнопке, выпускает когти из перчатки и принимается расшвыривать вручную летящие шары энергии, приближаясь к Эду. Тот не делает и шага, но усиляет мощь, когда Олег оказывается в непосредственной близости, и отбрасывает его вспышкой назад после очередной отбитой порции энергии. — Очень хорошо, — отзывается Эд, оправляя свои взмокшие темные пряди, и снова подходит к полулежащему на земле Олегу. — В этот раз тебя даже не до стены отшвырнуло, прогресс. — Ты больно бьешься. — А ты шо думал? Ты мне девочка, шобы я жалел тебя? Ты воин, значит, терпи. — Еще давай. — Олег встает, втягивая носом воздух и разминая пальцы в железной перчатке, когти из которой так и торчат, из-за чего скрипит металл при каждом движении. — Подними меня в воздух. — Ты хочешь, шобы я сдох с тобой? — Мечтаю умереть с тобой в один день, а что? — стебется Олег, морщась от тянущей боли в плечах из-за тяжести костюма. — Фу, блять, мне такого и Егор не выдает, — фыркает дружелюбно Эд, отряхиваясь и приглаживая кожаный плащ на груди: модник. — Вставай давай. — «Поехали!», — цитирует что-то очень знакомое сердцу и памяти, но неузнанное, располагается посреди полигона, и Эд медленно скапливает в собственных ладонях шары энергии, которые затем врезаются в грудь Олегу и подхватывают его, начиная тянуть к небу под дистанционным руководством. Дыша глубоко носом и жмурясь во избежание траты сил, Олег обособляется от этой энергии, постепенно отделяя ее когтями и собирая вокруг себя как плацдарм, и Эд внимательно глядит за тем, как энергетические потоки послушно двигаются под чужим руководством и не слушаются его самого, подвергаемые влиянию костюма и мышления Олега, который противится их влиянию и берет их силу себе. Постепенно он взмывает на несколько метров, но полностью контролирует энергию и потому в определенный момент начинает выстраивать из нее лестницу вниз, но их нагло прерывают, вероломно вторгаясь на полигон. — Олег! Ты че делаешь с ним, Эд, убери это! — Сережа накидывается на Эда сзади, хватает за руки, чтобы направить в другую сторону, но энергия держится вокруг Олега, и это невероятно раздражает подлетевшего, напуганного Сережу. — Хватит его мучить! Выключай это! Ему же больно! — Ему не больно! — Эд хватает его запястье, отвлекаясь от Олега, и тот в момент разборок теряет и энергию, и влияние на нее, а потому обрушивается на землю с грохотом костюма и болезненным стоном. — Из-за тебя, блять, все! Какого хера ты выперся?! Режим! Еще и тренировку сорвал! — Ему больно! — восклицает Сережа и, не имея честной возможности высвободить руки, клацает возле чужого лица зубами, будто намерен откусить нос, вырывается и мчится к Олегу. Под осуждающим взглядом Эда он бросается на колени, хватает чужую взмокшую голову и гладит скатавшиеся волосы аккуратно, мягко, весь наполненный любовью и страхом, из-за чего стыдно ему мешать: он не делает ничего ужасного. Без размышлений Сережа расстегивает на нем костюм, дергая каждую застежку и нажимая все подряд кнопки, из-за чего его один раз бьет током. Его волосы смешно дыбятся, вставая, и его светлое лицо кажется невероятно смешным в ореоле рыжих прядей. Нагрудник с Олега удается снять, и он приподнимается, потный, уставший и хмурящийся от боли, а Сережа хлопочет над ним, как наседка. — И шо ты приперся, герой-любовник? — интересуется Эд, наконец подключаясь к снятию костюма, который стоит бешеных денег что здесь, что в действительности. — Не спится? — Ой! — Сережа застывает, опуская ладони на мокрую грудь Олега под потемневшей футболкой. — Шо? — Эд застывает, держа одну перчатку с выпущенным когтями в руках. — Там такое... Короче... — сев, Сережа выдыхает и под требовательным взором Эда заговаривает по делу: — В общем, там Антону стало плохо, его там кровью рвать начало, он чуть не задохнулся, я побежал Олега искать, вот, в итоге не нашел его, зато Руслана отвел к Антону, чтобы он там с ним посидел, и тебя, Эд, я тоже не нашел! Но мне, если что, на тебя вообще насрать, я Олега искал, а ты как сопутствующее обстоятельство, а вы здесь, блять, убиваете друг друга! А если бы с Олегом что-то случилось?! Да я бы порвал тебя на кусочки! — Попробуй, — огрызается Эд, резко изменившийся в лице, и переключается на часть костюма ниже пояса, чтобы быстрее разобраться с Олегом и помчаться на помощь Антону, блюющему кровью в театре. — Олег, раздевайся, нахуй, бегом, я отнесу его сам в наш тайник. Вы сейчас поднимаете свои задницы и бежите к Антону. — Эд встает, чтобы собрать части костюма, но застывает в раздумьях, кусает губу и, выдохнув, добавляет по-человечески шепотом: — Егора, пожалуйста, проверьте.

***

Вата со спиртом неприятно касается кончика носа, и полулежащий на подушках Антон морщится, машет головой и отодвигается подальше и от резкого запаха, и от мокроты. С помутненным, как у него сейчас, разумом сложно что-либо понимать, и он подсознательно уходит от неприятных ощущений и приоткрывает оба глаза до прищура, выискивая раздражитель. Над ним с ватой сидит Сережа, и это, если честно, не сильно удивляет: Антон уже знает, что он хороший и ладный парень, способный действительно помочь, несмотря ни на что. Но сидящий на Сережиной кровати в полной темноте Олег его чуточку напрягает, словно тот может предъявить ему за посягательство на внимание Сережи. — Че ты тычешь мне?.. — обескураженно шипит Антон на подаваемый стакан. — Пей, это Эд принес. — Опять отрава ваша, — выругивается он, морща нос, но послушно вливает в себя половину и, почмокав губами для распознавания ощущений и вкуса, опустошает стакан целиком. — Ладно, мне казалось, что будет хуже, спасибо. — Ага, еще б ты жаловался, проблема ходячая, — хмыкает Олег, явно недовольный сейчас тем фактом, что Сережа носится не с ним после тренировки, а с каким-то хлипким пацаном в кровищи. — Только появился, а уже наделал делов выше крыши. — Ну извините, что ваш любимый Эд меня сюда заволок, — Антон ерничает, продолжая держать пустой стакан в холодных ладонях, и обводит неуверенным взором собственную постель. — Это все моя кровь, что ли? — Ага. Сережин голос звучит глухо: он копается в тумбе со своей стороны. — А как я не сдох? — Хер тебя знает, — вместо Сережи отвечает Олег. — Место не освободил, жаль. — Че ты бычишь на меня? Я, что ли, хотел сюда завалиться? Мечтал, ага! — У Антона, невзирая на такую потерю крови, поразительно много сил на споры. — Спал и видел, как буду спать около твоего пацана! Еще скажи, что я ебал его уже, умник! — Че ты сказал?! — Олег, перестань! — вклинивается Сережа, вырастая перед вставшим с постели Олегом и кладя на его грудь обе ладони с едва проглядывающимися веснушками. — Ну ты чего, Волч? — Это уже шепотом. — А можно не здесь устраивать свою гомоеблю? — Белое пальто не пачкается совсем, что бы ни было, поэтому Антон, оказавшийся здесь по причине своих подработок в виде секса с мужчинами и женщинами, так легко возмущается вполне логичной нежности одного к другому. — Я тебе ебало разобью, если ты будешь пиздеть, меня никакой Эд не остановит, — предупреждает разъяренный Олег, пока Сережа тянет его из комнаты, и затем они оба уходят. Решивший изучить стакан Антон крутит его в ладонях, осматривает мелкий осадок на дне и принюхивается, побоявшись, что рецепторы ему отказывают. Запаха никакого, как и вкуса. В этом есть и свой плюс — можно без рвотных позывов есть в столовой. Но и хорошего мало, ибо последняя радость в этом театре — еда. Отбирать и ее уж совсем кощунственно. Он громко ставит стакан на тумбу, скидывает пятками окровавленную, собранную в ногах простынь на пол и наблюдает, как в нее впитываются следы крови на полу. Даже успокаивает немного, если сильно увлечься, и полчаса как минимум он пялится на этот процесс, а организм его замедляется, из-за чего клонит в сон. Между порывами дремы Антон размышляет над своими дальнейшими действиями (плана нет, но он старается, честно) и продумывает идею побега с искренним желанием отсюда свалить. Но потом, когда он отрубается на пару минут, ему видится Арсений в сценическом наряде, и убегать уже никуда не хочется, как ни проси самого себя, ибо Арсений радует глаз и тело. Особенно тело. Видимо, исключительно появившаяся ни с того ни с сего слабость лишает его возможности подрочить на воспоминание о поразительно утонченном, светлом, но при этом остром на язык Арсении. А головой-то очень хочется.

***

Сидя на корточках за кулисами, Антон готов сожрать себя самого от недовольства своим неумением постоять за собственную свободу. Его по причине непосвященности заставляют помогать выступающим, точнее, заставляет один конкретный человек, злость к которому разрастается в геометрической прогрессии каждый день, — Эд. Вместо того чтобы дать ему отлежаться, он тащит его за сцену и оставляет там под надзором тех самых двух девочек в шутовских костюмах, каких он видел на первом представлении. И сейчас Антон — вообще-то человек гордый — сидит на корточках и с недовольной миной под смех этих девочек перевязывает голени Олегу, чтобы затем сверху надеть утяжелители во избежание мозолей и травм не от боя. Мало того, что он к Олегу относится плохо после ночных возмущений, так еще и столь унижен сидением на полу перед ним. Просто восторг. Еще и девки эти смеются сбоку, дразнятся... А привлекающего взгляд Арсения все нет, и пока не говорится о том, кто будет звездой этого представления, чья тут главная роль и кому будут дольше всех рукоплескать. Но все разрешается, когда к Олегу подходит Эд в своем излюбленном кожаном плаще и отзывает его в сторону, из-за чего Антону приходится подхватить тряпки с фиксаторами, подняться и на негнущихся ногах потащиться следом. — Уши не грей, а то оборву, — предупреждает Антона Эд, стоит им уйти подальше от основной труппы, и продолжает шепотом, но таким, что Антону все-таки слышно: — Будешь дольше драться — Сереже меньше мучиться останется. Ты понял? Можешь поддаваться сначала, потом уже... Олег, решай сам. Он может заподозрить что-нибудь. — Я все понял. Олег кажется серьезным даже сидя, и Антон почему-то тщательнее вяжет узел на правой ноге, побоявшись потом получить от Эда за плохо закрепленные утяжелители.

***

Когда Антон наконец оканчивает ненавистное дело и дожидается середины представления, он незаметно от Эда сваливает из-за кулис и тащится по самым темным и пустынным коридорам театра без какого-либо понимания направления. Просто идет, будто его на мед влечет, как пчелу. В какой-то момент он слышит начало очередного номера, аплодисменты и хохот, но не боится, что Эд решится его искать и отчитывать: наверняка занят контролем остальных и бегает между залом и закулисьем, как немецкий дог. За это время можно и театр обследовать, слабые места найти, может, ход какой-нибудь обнаружить и свалить подобру-поздорову, а потом пусть ищут его всем селом, плевать. Так как по первому этажу в целом опасно передвигаться из-за опаздывающих зрителей со страшными рожами и возможного Эда где-нибудь в коридорах возле зала, Антон медленно поднимается на три этажа вверх и еще с минуту оценивает высоту в пролете, прислушиваясь. Здесь все уже темным-темно, но стены приобретают алый оттенок, и он догадывается — это, наверное, место обитания того самого Его. Куда-то сюда его неблагополучно водил Эд, где-то здесь Антон блевал от гнилого яблока и трахался с Арсением... А раз Он всегда следит за представлением, коридоры должны быть пусты. Антон поднимался наугад, а тут такая удача... Картины на темно-бордовых стенах его особенно не привлекают — он заглядывает под одну с надеждой на секретную, как в фильмах, дверь, но там обнаруживает, предсказуемо, стенку и идет дальше, тщательно прислушиваясь. Одна дверь приоткрыта, и Антон заглядывает в совершенно черную комнату, ничего не видит и продолжает идти до тупика. Но дорогу осилит идущий, поэтому что-то он все же находит... Точнее, он слышит. Отдаленный разговор двух голосов, один из которых принадлежит Арсению. Желание увидеть Арсения перебарывает любой здравый смысл, а, судя по его нахождению здесь, в представлении сегодня он не принимает участия, и Антон способен взглянуть на него только сейчас — и это играет свою роль. Каждую дверь Антон ощупывает взглядом, пытаясь понять, за какой же именно комната с Арсением, и через пару минут игр в экстрасенса он таки цепляет ручку одной кончиками пальцев и бесшумно открывает. В глаза ударяет светом из большого окна, словно солнце располагается прямо за этим стеклом, и Антон отворачивается, зажмуриваясь, но разговор уже слышит и пугается до безумия: перед ним, судя по ощущениям кожей, вспыхивает энергия и улетает куда-то за окно. Вывод делается разом один: Арсений здесь с Ним, и этот Он сейчас устраивает шоу, ожидая восторженной реакции. Вопрос «что со мной сделают, если заметят?» заполняет всю голову Антону, пробегаясь по мозгу огромными красными буквами, и он заставляет себя распахнуть слезящиеся от света глаза и найти через прищур две... макушки. Сгусток энергии больше не сгусток — это человек со светящейся лысиной. Прежде Антон бы посмеялся, мол, так блестит начищенная, как шар для боулинга, лысина, но сейчас ему становится страшно — какой-то человек обладает энергией, играет другими людьми в куклы и получает от этого немыслимое удовольствие... А Арсений, Эд и другие его приспешники — пособники. — Арсений, ударить его еще? Плохо дерется, тебе так не кажется? — звучит хриплый, старческий голос, и Антон в порыве удивления приподнимается на цыпочки и пытается определить хотя бы приблизительно возраст человека, которому принадлежит этот голос. — Ну что, Арсений? — Не надо, — выдавливает уже знакомым голосом Арсений. — Может, он просто копит силы. Раздается низкий смех, и темная макушка Арсения чуть колышется, когда он вздрагивает. Боится его, получается? А Эд никогда не выглядит боящимся. — Не убедил, — хрипит Он, а затем Антона ослепляет энергией, выпущенной Им в сторону сцены через окно без стекла. — Зачем! — Мы еще с тобой на Птичке отыграемся. Ты же хочешь им всем отомстить? Арсений молчит, шумно сглотнув. — Не хочешь? А мне казалось, ты мечтаешь быть единственным актером-примой. Разве не так? Тебе не снится ночами чудесный сон, где все они мертвы, а ты единственный любимец, мой и толпы? — Нет. — Мало бить тебя, все равно тащишь свое человеколюбие сюда. А ведь ты из-за них сейчас не на сцене, Арсений. Ты должен их ненавидеть. — Мне наплевать. — Ты лжешь мне. Антон не может отойти от шока, который накрывает его волнами каждое мгновение в этой маленькой, попеременно освещаемой комнате. К тому же он практически уверен, что скоро его почувствуют и увидят, и будет очень плохо что ему, что Эду, что замученному Арсению, который получает за всю труппу, вынуждаемый к ненависти. Но сердце его не пропитывается этим черным чувством, и все, чего добивается Он, — тусклость самого Арсения. Даже теперь он сидит не в чистой, выбеленной одежде, а в светло-серых штанах и тунике, что отлично видно Антону от двери. Но возраста Его он не способен определить, как будто его разум сразу туманится и путается, подобному змеиному клубку. — Нет, я не лгу, — выдавливает Арсений, а затем после очередной вспышки отправляемой энергии ахает и вскакивает, прижимая к лицу ладони: — Он погибнет там, Господин! — Ты думаешь, я не найду другую собачку для боев? От страха быть увиденным Антон начинает плавно спускаться на корточки, и это положение больше не кажется ему уничижительным. Теперь это его любимая поза. Он жмется к стене возле двери спиной и округлившимися до размеров монеты глазами пялится на вскочившего Арсения. И тот как назло не опускается обратно и в потерянном порыве шарит глазами по стенам, будто ищет что-то... И сталкивается своими горящими голубыми глазами с зелеными, блестящими у двери. У Арсения перехватывает дыхание, а руки опускаются, пока он продолжает изваянием стоять у собственного кресла. А Он так внимательно глядит на издевательства над Олегом на сцене, что не обращает на Арсения никакого внимания, что уж там... И пока Арсений взволнованно хлопает намокшими ресницами на Антона, весь покрывшийся румянцем, Антон в ответ изучает его лицо с добавившимися синяками и гематому на правой руке, которая ярким синим пятном горит на белой, как у снежного барса, коже. Свет из зала оттеняет Арсения, висящая напротив окна люстра мягко освещает не только зал, но и эту комнату, и Ему достаточно просто проследить взгляд Арсения, чтобы поймать Антона с поличным и стереть в порошок. С просьбой глядя на Арсения, Антон отрицательно мотает головой и бесшумно отползает в сторону приоткрытой двери. В любой момент Он может обратить на него внимание — и тогда все пропало. Поэтому Антон аккуратно приподнимает одну руку и, продолжая пятиться на корточках, тычет указательным пальцем на кресло. Как очарованный, Арсений уставляется на собственное кресло, и Антон уже готов попытаться сыграть на эффекте неожиданности — кинуться из двери вон и умчаться, используя скорость, — но тогда ему точно будет хуже, ведь Эд снимет с него скальп за эту прогулку, если до этого скальп с него не снимет Он. И вот Арсений, поняв просьбу, плавно опускается в кресло и едва-едва сдерживается, чтобы не коситься назад. А Он продолжает наслаждаться представлением, не видит удивленно-напуганного лица Арсения, и Антон успевает выскочить в коридор, прикрыть дверь и метнуться лисой до лестницы, мысленно умоляя Бога и всех, кто только есть, дать ему шанс добежать до первого этажа. Но за ним, к удивлению, нет погони, его не ищет Эд, и за кулисами он оказывается чересчур быстро, задыхающийся от долгого бега и хватающийся поэтому за грудь. И прямо там вскрикивает от ужаса, видя перед собой черное нечто с крыльями и темным гримом. — Что ты орешь? — Сережа оборачивается, переставая выглядывать на сцену из-за высокой шторы. — Еще скажи, что тебе не нравится мой сценический костюм. Я долго ждал этого момента. — Пиздец ты страшный, — выдает Антон и трет взмокшее лицо ладонями. — Это ты типа кто? — Я — твой ночной кошмар. — И хихикает высоко, довольно откидывая с лица рыжие прядки. — Олег очень долго дерется сегодня. Мне страшно. Ты видел, что там происходит? — Нет. — По факту, он правда не видел. — Сегодня Он совсем жесток с ним! Просто обезумел как будто... Это Арсений виноват, он же отказался выходить сегодня на сцену, взбесил его! — Серег, Арсений тут причем? — Не покрывай его! — настойчиво требует Сережа, снова высовываясь из-за шторы и беспокойно глазея на дерущегося с Русланом Олега. — Влюбился, что ли, в эту куклу фарфоровую? — Даром он мне не нужен! — плюется Антон. — Если бы Арсений сегодня вышел, Он бы не был так зол! — Кто тебе сказал, что Арсений отказался выходить? — Эд, кто еще? — Сережа буквально на месте устоять не может от волнения, потому начинает ходить от шторы до Антона, высовываться и снова ходить под хохот толпы и шум из театральной кладовки. — Понятно. Антону не хочется говорить, что Арсений опять в синяках, потому что тогда придется оправдываться. И заодно раскрывать карты, что черт не так страшен, как его малюют. Вместо сгустка энергии там обычный старикан с лысиной, и страх убавляется постепенно внутри Антона, который и недели здесь не обитает. Обычного старикашку можно прибить табакеркой или канделябром, к примеру... А они его все боятся. Просто трусливые приспособленцы, думает Антон, еще пять минут назад трясущийся кишками от мысли, что Он обернется и увидит его. — Сереж, сейчас ты пойдешь! — предупреждает появившийся из неоткуда Эд, шуршащий кожей плаща, и обращается к Антону: — Ты че такой взмокший? — Страшно, — придумывает на ходу Антон, делая вид, что ему интересна судьба Олега, и за это Сережа одаривает его непонимающим взглядом. — Когда меня посвятят, я тоже буду мучиться, как все? — Обязательно, мой трусливый друг, — Эд, очевидно, язвит просто из-за черт своего характера, но осадок остается все равно. — Сейчас к себе в комнату пойдешь, мне кажется, тебе еще херово после ночного пиздеца. Попробуй только вылезти оттуда, я тебе голову откушу. — А я думал, он посмотрит, как мне идет эта роль, — напущенно капризно фыркает Сережа, приглаживая черные перья. — Так, хватит устраивать здесь цирк. Это театр. Ты, — он хлопает Антона по лопаткам, выбивая кашель, — идешь спать, а ты, Сереж, на сцену, как тебя объявят. Понятно объяснил? Оба кивают Эду, и только затем он быстрым шагом удаляется к двери, кидает на них последний взгляд уже оттуда и исчезает, чуть не прищемив кожаный плащ. Тревожность Сережи сразу возвращается, но теперь он садится на деревянный пол и просто слушает, как Олег то рычит, то падает где-то в нескольких метрах от них, то бросается на Руслана и гремит утяжелителями в порыве гнева. Но Антон, получивший приказ, не может оставаться здесь, да и не хочется ему видеть человеческие мучения и побитого Олега, потому он честно выполняет данное Эду обещание и возвращается в их с Сережей комнату, где сразу же заваливается на кровать и лезет под тонкое одеяло в поисках одиночества. Когда он выжимает воспоминания из мозга, ничего путного не приходит. Он не знает, как выглядит его мать, какой диван у него в квартире, где он работает, чем живет... Только отрывки секса за деньги, притом яркие и почти осязаемые. Эда за это он ненавидит. Забрать все самое дорогое и спасающее в этом аду мог только подлый и низкий человек, чего бы он ни строил из себя прилюдно. Ничего теперь не греет, не тешит и не забирает из этого кошмара, так как и память у него вероломно крадут, очищая напрочь от всего доброго. Остаются только секс за деньги — и растворяющиеся в чужих бокалах таблетки снотворного.

***

Скрючившийся от боли посреди сцены Сережа мысленно считает до трех — раз, два... Не успевает, потому что энергетический шар, прилетевший в спину и подплавивший крылья, болью наполняет его тело. Впервые его так мучают, что он постепенно перестает видеть дальше пары метров и не способен подняться даже на колени. И если первую часть его очаровательного представления он чувствует себя уверенно, играя Птицу, вживаясь в эту роль до кончиков пальца и теряя свой мягкий голос в обмен на жесткий, надменный и грубый, то во второй части он просто-напросто подвергается избиению. Энергия прилетает постоянно, он не может бороться с ней, только лицо и грудь закрывает крыльями, дернув за аккуратные тесьмы, скрытые одеждами. По виску стекает пот, а в уголке губ скапливается кровь — он прикусывает язык в попытке сдержать стон. Сережа плохо осознает реакцию зрителей, не слышит ничего, кроме свиста энергии, оттого теряется в пространстве и надеется лишь на то, что скоро его оставят в покое, не видя реакции умирающего паука. Питающийся страхом и болью Он должен потерять к потерявшей силы кукле интерес, и потому Сережа не двигается последние несколько минут, закрыв лицо руками и потирая глаза, желтые линзы в которых больно щиплют и раздражают слизистую. Никогда не бывало такой жуткой, кошмарной боли... Как будто бы на нем теперь отыгрываются, мстя за то, что спектакль завершает не Арсений. Но Сережа не чувствует к нему прежней обиды, не ищет путей мести (Ему он никак не сможет ответить, а Арсений просто перестает быть целью) и терпит каждый удар стоически, скуля от того, как заряды бегут по мышцам и наполняют его тело, пульсирующее и ноющее. Наконец-то пытка для него оканчивается. Шторы смыкаются перед ним, лежащим в позе ребенка в утробе матери, зрители не рвутся поглядеть или кинуть цветов: он не любимый актер, он никто и ничто. Но все еще никакой ненависти к Арсению, полное затишье души, и, кажется, Сережа слышит свое гулко бьющееся сердце. Как только шторы закрываются, к нему подлетают другие актеры, всех распихивает Олег, все еще замученный после боя, и, благодаря отсутствию Эда, молнией выносит его из закулисья. Сережа на его руках размякает окончательно, голову роняет на еще влажное от пота плечо и жмурится до боли, словно это может прекратить боль от линз. Унеся его в их с Антоном комнату, Олег оставляет Сережу на постели, а затем приносит небольшое ведро воды и начинает сдирать крылья вместе с костюмом под непонимающим взглядом проснувшегося Антона. — Олег, глаза, — просит Сережа, подставляя спину под крепкие руки, снимающие крылья. — Линзы жгутся. — Сядь, я сам. — Че с ним, Олег? — забывший все распри и обиды Антон поднимается, но взмахом руки Олег велит ему не вмешиваться. Через адскую боль в теле Сережа садится, стирая с лица слезы, и Олег молча, игнорируя порывы и того, и другого, отнимает его руки от лица и грубо вынимает сначала одну, а затем другую линзу, швыряя их на пол во гневе. Больше Сережа Птицей не будет, Олег не позволит и сдохнет ради этого, если понадобится. — Олег... Олег, пусть Эд придет, пожалуйста, мне очень больно. — Сережа запускает пальцы в растрепанные, взмокшие, рыжие пряди и до стона тянет их в стороны, отвлекая от безумной боли в мышцах. — Я не знаю, что Он сделал, очень больно... — Антон, иди за Эдом, — требует Олег, сидя с обнаженной до сих пор грудью на коленях перед Сережей. — Пожалуйста, сходи, — добавляет тихо, обернувшись к обескураженному Антону, и тот вылетает из комнаты. Когда Олег придвигает ведро с водой, чтобы начать обтирать его и охлаждать горящее тело, Сережа отключается. Его пламенная голова обрушивается на постель, руки веревками опадают, а из уголков глаз текут удерживаемые до этого момента слезы.

***

Следующие несколько часов Антон, бегая то за Эдом, то за Олегом, об Арсении совсем не думает — помогает с Сережей. Они втроем переносят его под крышу, в комнату Эда, и оказавшийся там, к удивлению Антона, Егор спокойно включается в их деятельность, помогает снять с Сережи оставшуюся часть костюма и уходит на кухню с распиской Эда на требование лечебных отваров. А Антон — просто Антон. Он крутится вокруг злящегося Олега, сдерживая пыл, пока Эд делает что-то с Сережей за закрытой дверью. Изредка через дерево двери прорывается скулеж или стон, и Олег чуть ли не кидается на нее. Антон тогда на него вешается сзади, хватая, и никто Эду голову не сворачивает, революцию не устраивает. Даже поесть получается — Егор приносит им какие-то свежие булочки с творогом и хлопает непонимающе ресницами на вопрос о том, как их ему отдали. Связи. — Если Он сделал с ним что-то, я лучше сдохну, но пойду к нему и попробую убить! — заявляет Олег, стоит Эду их запустить в комнату к спящему Сереже. — Попробуй, я тебе снесу голову первее, спартанец! — одергивает отвлекшийся от копошения в деревянном сундуке Эд. — Просто переборщили... Нормально с ним все. Завтра очухается. Пышущий гневом Олег мечется от стены к стене, пока не усаживается на стул подле постели, на которой лежит бледный, ослабевший Сережа, и хватается за его хрупкие серые ладони. Почти как фарфор. Тронь — рассыпется. И Антону сразу становится неловко стоять рядом, глазеть на чужую историю, так еще и Егор о чем-то показушно мурлычет с раздраженным Эдом, и Антон чувствует себя в рассаднике своего стыда. Просто палисадник, в котором растут исключительно цветки стыдливых людей. Но и уйти как-то глупо, а стоять — неловко. Поэтому он стоит, больше боящийся показать глупым. — Да не лезь ты мне под руку, блядь! — вдруг вскрикивает Эд вместе с яркой вспышкой от стола: путается в каких-то своих реагентах или проводах, разложенных повсюду в этой комнате. Егор отшатывается, удивленный, пораженный, даже напуганный, выдыхает с ярким блеском глаз и, обведя униженным взглядом Олега и Антона, порывом ветра пролетает по комнате, чтобы вырваться в коридор и громко хлопнуть дверью. Оскорбляется, конечно. Еще и блядью называют, неприятненько... А Эду плевать — он достает очередной непрозрачный пакетик из деревянного сундука и продолжает свое злодейское дело, заключающееся в переборе проводов между собой. Видимо, что-то делает не так из-за лезущего под руку Егора, потому и вспыхивает. — Эд, ты клянешься мне, что с Сережей все будет хорошо? — не поднимая головы с бледных Сережиных ладоней, неуверенным голосом спрашивает Олег, стесняясь своей прилюдной слабости. — Да, — Эд выдыхает злобно, как-то суетливо, и оставаться здесь становится все тревожнее, да и атмосфера в его комнате-скворечнике гнетущая. — Олег, он со мной до завтра остается, иди на ужин. И ты, Антон, тоже. — Я не хочу. — Что? — Эд оборачивает голову, и его лицо в татуировках при свете настольной лампы кажется искаженным, чудовищным. — Ты хочешь, шобы я затолкал тебе в глотку жратву вместе с ложкой? — Не особо. — Антон делает шаг назад. — Ну я пойду тогда. — Ну пойди тогда, — передразнивает слащавым голосом тот в ответ, возвращаясь к проводам. Олег не уходит. Эд Олега уважает, как бы то ни было, и это заметно все больше. К Сереже он испытывает что-то... странное. Антон не может разобраться. А с Егором иногда кажется то теплым, то холодным, то горьким, то сладким, то мягким, то колючим. Это вряд ли любовь, так — взаимная помощь, выстроившаяся на чем-то очень странном. Так кажется Антону, пока он в раздумьях бредет по коридорам и чуть ли не вприпрыжку летит по лестнице, опасаясь и глядеть в сторону третьего этажа.

***

В столовой Антона сразу ошарашивает Макар, который, взмахнув перед его лицом какой-то свернутой бумажкой серого цвета, кивает на его тарелку с серой жижей, одну замызганную булочку с ничем и стакан киселя темно-бурого цвета: — Тебе тут подгон, — он крепко сжимает толстые пальцы на бумажке. — Отдаешь еду — отдам подгон. — Че за подгон? — Антон заинтересовывается мгновенно, пододвигаясь к Макару и с любопытством хлопая глазами на бумажку: не рассмотреть же ничего под его пальчищами. — Покажи! — Сначала жратва. А он настойчив. Еще и дразнит Антона, помахивая пятерней с бумажкой прямо перед его лицом. — Забирай. — Разгоревшийся азартом Антон в следующую секунду двигает к нему всю посуду с едой и протягивает раскрытую ладонь с требовательным изгибом брови. — Сюда давай. — Пожалуйста, — довольничает Макар, забирая его ужин, и без колебаний отдает сложенную надвое серенькую бумажку. — Тебе от какого-то фанатика пришло. Уже успел с кем-то замутить? Похвально. Загоревшийся Антон разворачивает бумажку и прячет ее в двух ладонях-лодочках, лишь бы не показывать Макару, готовому сунуть свой нос в любые чужие дела. Явно не через Макара Антону передают такие записочки, значит он ее где-то подбирает. За то время, потраченное на возню в комнате Эда, можно сотню таких записочек написать, чтобы всяких простофиль дурить в столовой, меняя анекдот на ужин. Но Макар, к удивлению, оказывается честным малым. Каллиграфическим почерком посредине бумажки выведено короткое послание, а ниже нарисована маленькая карта с подписью.

«Приходи на пустырь. А.»