Ад пуст

И кто признается, что подлостью свет губит, шепча и выдавая? А их — моря. От их шепота светлячки тают. Есть ли теперь шанс в этом маленьком мире? Есть ли продолжение этой истории? Насыщенный, плотный запах жареного распространяется по всей комнате-скворечнику. Окна плотно зашторены, а дверь заперта на замок и щеколду — к тому же Эд безапелляционно создает барьер и закрывает их от внезапного вторжения, контролируя обстановку в ближайших коридорах. За прошедшие с травм дни он почти не выходит из комнаты — восстанавливается, зная, что невозможное возможно, а потому и трещины способны зарасти при постельном режиме и отдыхе. Несмотря на это, он продолжает разработку своего костюма для того самого дня, дня, когда он докажет Ему свою силу и уничтожит зло, от которого отпочковался сам когда-то. Это настоящий мозгоштурм, да и Эд не занимается ничем кроме, наконец найдя причину не заниматься театром и уделить время исключительно своей безопасности. Все эти ночи он вшивает в костюм программу поглощения применяемых только к нему энергетических ударов, и иногда его нещадно бьет то током, то энергией, которую он пускает для проверки. Против этих экспериментов посреди болезни оказывается Егор, который теперь жарит яичницу на сооруженной еще давно плитке, искренне веря, что никто не учует запаха: слишком далеко Эд забирается в стремлении отдалиться, да и блок должен с этим справиться. Обычно они так не рискуют, но шикуют все равно с помощью редких выходов Эда в город — у них зачастую есть возможность съесть маленькую шоколадку, выпить вина или позавтракать бутербродами с сыром. Вкус в еде у местных жителей все-таки ничем не отличается, какими бы монстрами они ни были. Впрочем, даже у них иногда не бывает того, что есть у Эда в тайных складах и на полигоне, потому что на широкую ногу живут исключительные господа. — Слышишь? — отвлекаясь от записей, разложенных по постели, Эд поднимает голову и осматривает благодарно спину Егора, стоящего на другом конце комнаты. — Там у меня в ящике есть штука такая, черная, под чертежами. Подай, а? — А ты отдохнуть просто не хочешь? — Егор накрывает сковороду крышкой и, вопреки словам, брошенным недовольно, подходит к ящикам в столе. — Под чертежами? — Да. Такая штучка, из нее красный провод торчит еще. Обрубленный он там еще. Видишь? Присев на корточки, Егор перебирает чертежи, мельком глядит на них, но внимания не заостряет, добирается почти до дна и вынимает двумя пальцами черную коробку с торчащим, небрежно обрубленным проводом. В его продолговатых дрожащих пальцах она кажется огромной, и Эд задумчиво кусает губу, примеряясь, а затем кивает и садится на постели по-турецки. Как только Егор отдает ему недоделанный прибор, часть какого-то очередного эксперимента, он сразу хочет вернуться к плитке, но его осторожно ловят за запястье и притягивают, вынуждая сесть рядом. — Ты шо, еще обижаешься? Егор намеренно выдерживает долгую паузу, бессмысленно смотря в одну точку. А потом, пожав плечами и повернувшись к Эду, заговаривает с напускной обидой: — Я, может, тоже такой костюмчик хочу. — Дурак, — прыскает Эд, пододвигаясь, и целует его за ухом совсем нежно, аккуратный и внимательный сейчас. — Ну хочешь, я тебе розовый сделаю? — Хочу черный, нахуя мне розовый? — Шобы красивше всех быть. Конечно, Эд хорохорится — и розовую краску, подходящую для металла, тканей и бронежилетов, вряд ли можно найти здесь. Возможно, в действительности такая и есть, но здесь нужно довольствоваться малым. — И чтобы заметно было, ага, спасибо, — смеется Егор, оттаивая наконец: эти дни он проводит с ним, заботится, беспокоится, помогает с ногами, но не целует и даже не смотрит глазами-сердечками. — Так сделаешь? — Над тобой я еще не думал. — Он прищуривает глаз, задумавшись. — Защиту начну тебе делать тогда, а потом уже... На сковороде под крышкой яичница разражается громким шипением, и Егор подлетает с постели, резко выключает газ и, оборачиваясь со смехом в глазах, принимается накрывать стол. Конечно не романтический ужин для двоих при свечах и с вином, но тоже неплохо, учитывая, что изредка Егор вынужден питаться в столовой и делать вид заурядного актера. Ему многие завидуют, но никто не догадывается, что это не приносит ему никакого удовольствия. Зависть окружения, конечно же, — а еда очень радует, потому что жрать эту серую массу из редко чередующихся продуктов невозможно было уже после первого месяца. Исключения есть: например, Макар, которому отходят порции Егора, если он чинно завтракает, обедает и ужинает вместе с Эдом. — Ты хочешь кофе? — спрашивает Егор после того, как ставит на стол две тарелки с яичницей. — Сделаешь мне? — Сделаю. — Тогда хочу. Пока Егор занят туркой, единственной в этом месте, и кофейным помолом, Эд заканчивает изучение принесенной ему коробочки с проводом, оставляет ее и записи и, ухая, поднимается на ноги, чтобы сесть за стол. Трещины тянут, напоминая про боль, но спина и межключичная зона уже не жгутся и не сдавливают. Все бы хорошо, если б не ноги, которые тут же хотят его уложить обратно в постель. — Ну куда ты! — Вздохнувший Егор оставляет кофе вариться и подхватывает Эда под локтем. — Ты так неделю пролежишь. Вечно тебя куда-нибудь несет... — Ну не ворчи, уже как дед старый. До стола добираются без происшествий, и Эд, пробурчав благодарность, наконец принимается за ужин. Позже Егор приносит ему кофе и опускается на стул рядом, осторожный к лежащим на краю записям, которые по всей комнате разбросаны кучами. Он молчит не только из-за того, что все немы и глухи, когда едят, но и из-за того, что думает. Тщательно обдумывает свои ощущения, ковыряя остывающую яичницу и из-под челки бросая короткие взгляды на занятого едой Эда. Он все-таки любит его, понимает это всем сердцем и остатками души, но не признается себе: боится. Боится осознания, что готов умереть не за идею и не за данное слово, а за него, человека, состоящего из сил Его, кажущегося страшным и безумным в порывах и лицемерно остающегося в рядах помощников Ему, потому что врагов всегда нужно держать близко. А еще важно уметь контролировать эту близость, иначе заденет, разорвет и выбросит.

***

Когда Арсений выступает, вечер он всегда проводит с Ним, измученный, уставший, потративший все силы на пение, и тогда у Антона совершенно нет шансов с ним встретиться. Несколько раз вечерами они, выбравшись по отдельности, говорят с полчаса в терновнике, но каждый раз Арсений заставляет их не задерживаться, отправляет Антона к Эду и уходит, сам почему-то не пользуясь возможностью очистить память. Это легче, чем блокировать щупальца, которые лезут изучать голову, и Антону с каждым днем все легче отказываться от воспоминаний, потому что после произошедшего в столовой у него изредка болит грудная клетка, словно ее медленно протыкают иголками. И он, конечно же, не готов испытывать что-либо подобное от Него. Однажды ему выдается возможность выйти на сцену, заменяя в массовке Егора, и энергетический шар, оказывается, бьется намного больнее, если успевает набрать скорость. А он успевает. И больше Антон на сцену не выходит, потому что Эд договаривается с Ним, аргументируя это непосвященностью Антона. И Антона с божьей помощью оставляют в помощниках актеров — но еще не вечер. Дни идут, Эд все меньше появляется прилюдно, Сережа все чаще пропадает по ночам (к Олегу, что ли, бегает и не боится?), у Олега все больше синяки, Арсений все сокращает и сокращает их встречи, а Макар все ест — хоть где-то остается стабильность. Руслан, кстати, почти не цепляется к ним. Но это исключительно везение и умение ходить тем коридором, потому как после очередной встречи с Арсением Антон, возвращаясь тихо в комнату, налетает именно на него. Драться как Олег он не умеет, кидаться энергией как Эд тоже, из вариантов только биться за свои чувства как Сережа. Как будто бы неплохой план, учитывая, что Руслан никогда не оказывается на Его стороне, просто не примыкает к Эду и иногда вступает с ним в конфронтацию. Ради веселья, что ли? Что ему с этого? — Нагулялся? — Твоими молитвами, — шикает Антон, стараясь его обойти, но Руслан слишком широкий для этого. — Че тебе нужно, а? Макару я жратву отдаю, а тебе что начать? — Отдавать, конечно, не надо, — с интересом осторожно начинает Руслан, косясь на выступающий под Антоновой кофтой кулон. — На ночку дай мне, а? — Зачем тебе? Антон настроен скептически. Мало ли не отдаст потом или Эд снимет с него скальп за такое самовольство... Да и сомнительное предложение. — Мне? — Руслан усмехается. — Это тебе нужно, а то я могу и рассказать случайно, что ты с Арсением в сад бегаешь, Ему не понравится... Он вообще не любит, когда его куколки-фавориты уделяют внимание другим. А сейчас Арсений как раз в фаворе. Смекаешь? — И что дальше? — А посмотришь. — Может, ты нахуй сходишь? — Это оставь себе, пригодится, — язвит он в ответ Антону, цепляя за живое. — Я не Олег, кидаться не буду, но и кулон не отдам, ясно? — И что же ты будешь делать, если я, — в ладонях Руслана появляется небольшая свечка, и он покачивает ее, чуть не роняя, — сделаю вид, будто бы ты хотел спалить Его театр. Поверь, Он тебя сотрет в порошок за это детище. Нравится перспектива? Антон прикидывает площадь пожара, если Руслан все-таки бросит свечу, и сравнивает с наказанием в том случае, если он сейчас закричит и выстроит все в свою пользу, воспользовавшись моментом. Шестеренки вращаются в мозгу со скрипом, но вращаются — это невероятный успех в условиях чужого мира. И, понимая, что и в том, и в другом случае плохо будет обоим, а не только Руслану, Антон принимает единственно верное решение — и цапает горящую свечу, прижимая к внутренней стороне ладони фитиль и закусывая губу в ожидании боли. Выпустивший свечу Руслан аж делает шаг назад, будто выходя из спячки или транса, а после резко устремляется по коридору к своей комнате и, почти не шумя, врывается в свою комнату. Глаза у него бешеные в эти секунды, и Антон, держа свечу, не понимает, чем же так его пугает. Или он попросту не ожидал, что Антону легко будет пожертвовать какой-то там кожей ради встреч с Арсением и кулона? Впрочем, это уже не так важно, так как все отстояно силой и умом, потому Антон идет к своей комнате и, войдя, видит переодевающегося Сережу. — Я не смотрю, — тараторит он, не отпуская свечи, но и не зажимая более фитиль ладонью. — Еб твою мать! — Сережа пугается, почти подлетая, и разворачивается к дверям. Глаза его расползаются по всему лицу, а брови взлетают на лоб, как чайки за хлебом. — Че с тобой? — Руслану отпор дал в коридоре. Не видел его? — Антон... — Пораженный, он неопределенно взмахивает ладонями, напрочь забывая о том, что стоит в одних штанах, болтающихся на поясе. Непонимающе Антон косится на него, и тогда Сережа залезает в ящик тумбы, выуживает с самого дна чуть треснутое зеркальце в розовом чехле и сует его тому в руки, как бы вынуждая заглянуть. И Антон заглядывает — на него с немного искаженной поверхности смотрит во всем очень похожий на него самого человек, но глаза... Глаза светятся ярким белым светом, как машинные фары, и зеркало от испуга выпадает из рук на пол, стукаясь и захлопываясь. — Это че такое?.. — Вообще-то такой вопрос должен задавать я, — фыркает Сережа, касаясь его щеки в осторожном жесте. — У тебя точно все нормально? Эда позвать? — Зачем? — Антону все еще дурно после увиденного в зеркале, а еще страшно. — Чтобы он сказал, что за хуйня заставляет твои глаза освещать комнату! Прохладная ладонь накрывает веки, и Антон покорно прикрывает глаза. К удивлению, он видит исключительно привычную темноту, а потому сразу распахивает глаза, щекоча ресницами руку Сережи, который огромными глазами пялится на его лицо. Сам Антон не видит этого света и считает, что его разыгрывают нагло и в лоб. Но теперь резкий побег Руслана кажется ясным, и сложно не верить в то, что его глаза источают яркий пронзающий свет. — Бред какой-то... Ты что делал перед этим? Замявшийся от неловкости Антон молчит с полминуты, не зная, стоит ли говорить ему правду про Арсения, но выдать что-то подходящее необходимо, и он, осознавая глупость любой придуманной на ходу лжи, сознается: — С Арсением я был. — Нормально, — кивает Сережа. — Ладно, глазастый, завтра к Эду пойдем. Только если ты будешь светить своими фарами и не дашь мне поспать, я буду кидаться в тебя всем подряд. — Договорились. Когда Антон-таки укладывается в постель и отворачивается к стене, хлопая ресницами и надеясь увидеть хоть какой-то намек на свет, уже сонный Сережа отзывается со своей части комнаты: — Ты с закрытыми глазами? — Нет. — Значит больше не светятся... Очень странно. — И шорох одеяла, которым Сережа обожает укрываться по уши.

***

Пальцы оплетают ручку двери, но Эд не решается войти сразу, с десяток секунд восстанавливает дыхание, сбившееся из-за волнения, осматривает татуировки на пальцах и только затем стучится другой рукой. Внутри комнаты хрипит разрешением Он, и Эд, стиснув зубы, входит внутрь и в знак приветствия кивает. Вместо привычного Его в рабочем кресле у стола светится энергетический шар. С удивлением поведя бровями, Эд останавливается в полуметре и склоняет голову к плечу, не спеша говорить и что-либо делать. А затем шар громко лопается, ударяя его разлетающейся энергией в грудь и лицо, но он, несмотря на толчок, стоит на ногах твердо и лишь сглатывает шумно. Зажившие трещины на ногах напоминают о себе резкой болью, но она достаточно быстро сходит на нет, а картина на стене сбоку отъезжает в сторону — из потайного хода выходит низкорослый, с лысиной, пожилой мужчина. Впервые Он без предупреждения появляется без какого-нибудь магического обличья, поэтому Эду сложно скрывать удивление на лице. — Хорошо я тебя тогда, да? — каркает хрипящим голосом Он, садясь в кресло. — Почему не приветствуешь? Сжав челюсти, Эд опускается на одно колено и опускает голову в знак уважения. Но никакого уважения он более не испытывает, он злится, ненавидит и старательно делает вид, чтобы вести свою игру до конца. Иногда нужно сыграть чужого ради победы, и Эд, стоя на колене в полуметре от кресла, заговаривает, не подняв головы: — Арсений и Антон вступили в связь. — Давно? — Злится, очевидно, ведь Эд его чувствует, научившись отделять энергию от истинных эмоций. — Не так давно. — Решил не покрывать их больше? — Он усмехается, что слышно по голосу Эду, изучающему сожалеющим взором ковер. — Похвально, что ты обнаружил настоящую истину и перестал прикрывать их. И зачем ты только затащил этого непутевого в театр? И играть неспособен, и Арсения портит, какая мерзость! Отдали́ его от Арсения. Эд не отвечает — ждет следующих реплик. — Посвятить не хочешь? Я бы поигрался с ним на представлении. — Он замолкает на мгновение. — И посмотрел бы на реакцию Арсения. Вдруг ты мне лжешь? — Мне незачем об этом лгать. — И почему я этого не смог почувствовать сам? — Ваши силы, — Эд закашливается, вздрагивая плечами и мотая головой, когда чувствует попытку проникнуть в его память, и Он мгновенно останавливает посягательство, поняв, что блок силен, — направлены на уничтожение врагов театра и... и на представления. Я понимаю, кому я служу, поэтому... доношу сейчас, чтобы помочь. — Умница. От прозвища у Эда искажается лицо, но Ему не видно отвращения. И он словно специально щелкает пальцами, привлекая внимание, и тогда Эд автоматически поднимает голову, успевая вернуться к спокойной физиономии. Не найдя причин для подозрений, Он поднимает с подлокотника руку и протягивает вперед. Внутри Эда — пожар, как в аду. Его разрывает от ненависти, ему хочется вгрызться в чужую глотку прямо сейчас, уничтожить, стереть в порошок, выпустить из пушки прах, разрушить театр, но он недостаточно силен для этого, и Он ослабляет его еще больше тем самым случаем в столовой. Эд понимает: еще не время. Поэтому, старательно держа лицо, поднимается с колена, преодолевает эти полтора метра и целует ладонь с дряблой кожей. Хочется впиться зубами в руку, перехватить контроль, но он не может подвести всех и погибнуть сейчас в неравной бойне. Тем более, тогда все тренировки Олега, мучения Арсения, провокации Руслана, развитие Сережи в техническом деле, обманы Антона пойдут прахом. И Эд, сомкнув зубы, терпит и, только поцеловав, сразу отстраняется. Эд намного выше, руки его в разы сильнее, но сил у тела нет. Он сейчас не способен противостоять Ему. И в глазах его чудесным образом не отображается вся злость, и Он не видит лжи или лицемерия сейчас. А Эд запускает свою игру, наконец дойдя до момента, когда это сделать лучше всего. Теперь все зависит от стечения обстоятельств, и Эду остается ждать. Время — самый ненадежный союзник. И он это понимает, уходя из кабинета, кусая щеку изнутри и заламывая пальцы в опасениях, что одного поворота не туда достаточно для провала и уничтожения всего созданного.

***

Столовая на завтраке всегда заполнена запахом отвратной серой жижи больше, чем обычно. А сегодня еще и вместо какой-нибудь каши намешанные злаки, но в большинстве все едят это, осознавая, что до следующего приема пищи тяжело будет дотянуть, особенно если нужно сначала участвовать в представлении. Макар, впрочем, ест с прежним удовольствием и бровью не ведет, когда остальные, даже свыкшийся Олег, морщатся и недовольно стучат ложками о зубы, когда организм пытается не дать этой мерзости попасть на язык. И сначала, когда в новенькие дубовые двери входит Эд, все выдыхают: во-первых, после инцидента его здесь еще не видели, во-вторых, можно отвлечься от тарелок, в-третьих, он редко заходит сюда просто так, значит есть шанс пойти пилить доски для сцены или шить шторы вместо пропавших работников (обычно они являются городскими жителями и, не заработав ничего и намучившись, бегут обратно в город). Но сейчас он не обращается ко всем, ища добровольцев, а молча приближается к одному из столов и хлопает по плечу Антона, у которого на лице написано, что его сейчас вырвет от этих злаков: — Ну шо, дружок, пошли посвящаться. Только Антон хочет выдохнуть, как осознание накрывает — его после этого посвящения ввернут в представление. Это плохо, но, в целом, не сидеть в запахе злаков тоже хорошо, как бежать от войны в соседний город — долетит вражеский самолет и туда, но как будто бы вероятность меньше. — Нихуя, — давится сбоку Олег, косясь на Эда округлившимися глазами. — Ты упал, что ли? — Закрыть рот и жрать, — командует Эд, отчетливо игнорируя Олега и не смотря никому в глаза. — Антон, я ждать не намерен. И Он тоже.

***

Сначала Эд долго и молча ведет его по коридорам, и Антон, прежде умудряющийся запоминать повороты или какие-то детали минуемых мест, перестает понимать, где они находятся и как отсюда выходить. А потом перед ним открывают двери в подвал, и становится страшно еще больше. — Это зачем? — Я же сказал, посвящаться, — настаивает Эд, игнорируя попытки Антона заглянуть ему в глаза. — Заходи. — Ты первый. — Хочешь, шобы я тебя затолкал внутрь? Антон не хочет, потому делает один предусмотрительный шаг, застывает ногой на первой ступени и, обернувшись, прищуривает глаз на Эда. От него чувствуется тревога, да и больше он не кажется таким же, как и раньше, уверенным, как будто сам ходит по острию, и Антон боязливо отступает от темноты и возвращает ногу на коридорный пол с серым ковром. — И шо? — Там темно, я упаду и сверну шею. — Не свернешь. — И пихает его в плечо, вынуждая чуть ли не мчаться по лестнице, чтобы избежать падения от невозможности остановить заданную безумную скорость. На стенах нет ни поручней, ни каких-нибудь ручек, так что Антон, цепляясь за голую окрашенную поверхность, слетает вниз. Перестав терять ногами пол под собой, он останавливается. Затем оборачивается — и только тогда Эд начинает спускаться за ним, медленно ступая в легком освещении из коридора. Когда он оказывается рядом и за локоть направляет, сверху раздается мерзкое хихиканье, а дверь хлопает. Лица Эда не видно, но Антон уверен, что он сейчас морщится. Ладонь, лежащая на локте Антона, сжимается жестко, наверняка остаются следы на сминаемом рукаве серой кофты, но Антона это не сильно волнует — потому что его ведут посвящаться черт знает куда. Еще и в подвале каком-то. Может, его просто сейчас по-тихому прибьют? Кто может гарантировать, что Эд не отказывается от общих планов и не становится полным союзником Его? Никто. И Антон, идя рядом с ним, надеется, что он не такой, что люди не такие. Но кто тогда написал три миллиона доносов? — Привел? — Резко загорается свет в огромном помещении, а из противоположной им стены бьют яркие лучи энергии: соответственно, там располагается что-то наподобие той самой комнатки, в которую Антон ввалился во время представления и в которой видел Его и Арсения в креслах. — Да. Пока Антон жмурится и пытается сориентироваться, Эд берет все в свои руки — сажает его в привинченное к полу кресло, закрепляет руки на подлокотниках и, не получив никакой команды, отходит в сторону. Шар мгновенно выбирается сквозь мелкое окошко — в нем тут же потухает свет. Только привыкший к яркому свету Антон приоткрывает оба глаза и, дергая запястьями, косится на летающий вокруг шар. Иногда он выписывает круг, иногда поднимается вверх, но всегда неизменно слепит, и при этом Эд, отошедший к серой стене, не жмурится и молча наблюдает за происходящем. Значит, у него есть какое-то противоядие или он просто привыкает к этому, наработавшись с Ним. Впрочем, думать про Эда, когда решается вопрос собственной жизни или смерти, — несусветная глупость. И Антон перестает размышлять, но начинает стучать ступнями в мягкой обуви по полу: ничего не слышно даже ему самому, что уж до всех посетителей и актеров театра. — Ему нужно амплуа. — Я займусь, — отзывается глухо от стены Эд, собравший руки за спиной и намертво избегающий взгляда Антона. — Ну что ж, — шар булькает, и что-то из него вырывается, как пузыри из моря, — приступим тогда. — А меня спрашивать не будут? — Кому ты нужен? — уточняет Он, подплывая к нему, и Антон затылком вмазывается в спинку кресла, так хочет избежать жарящего прикосновения. — Ну... Я кричать буду. Цыкнув, Он смеется. — Кричи. Смеривший шар неуверенным взором Антон вдыхает побольше воздуха и во всю силу кричит. Эхо отлетает от стен и затихает совсем быстро. — И как оно? Помогло? — Он издевается. — Еще представление, Господин, — напоминает Эд, как будто бы на мгновение выходя из заново выстроенного образа системного человека и пытаясь ограничить Антоновы мучения. — Точно. — Шар за секунду переливается всеми известными цветами, вспыхивает и, отлетев повыше и подальше, направляет лучи-щупальца в Антона, проникая в голову и оттуда уже заполняя тело странной, бьющей до судорог энергией. Силы у Антона пропадают в ту же секунду, слышать что-либо он прекращает, словно плавает под водой, зрение рассеивается, теряется контроль за конечностями, но он отлично чувствует, что его эта энергия наполняет долго, вдумчиво, то ли изучая, то ли заставляя страдать в этом полуобморочном состоянии. Но он не отключается, выдерживает эту катастрофу — Он злится. Потоки энергии становятся активнее, тянутся по венам, бьют под дых, и даже ножки кресла под Антоном надламываются, заваливая его набок. И резко все прекращается с резкой вспышкой белого, мягкого, бархатного света откуда-то сверху. Антон еще в прострации, оттого не понимает, что происходит, но чувствует, как Он бесится, и слышит, как Он высказывает что-то молчащему Эду. А потом они оба, Он и Эд, оборачиваются к лежащему на полу Антону: из его глазниц бьет белоснежный свет, словно вместо глазных яблок у него софиты для концертов-миллионников. — Это еще что? — Шар подплывает поближе, и подборок Антона мгновенно приподнимается чем-то невидимым, холодным и мерзким. — Неужели я настолько силен, что могу создать такую куколку? — Со спецэффектами, — невпопад брякает Эд, осматривая незаметно все стены. — Он будет принимать участие в сегодняшнем представлении? — Рано пока, пускай тут полежит, в себя придет, а то плохо сыграет, мне потом, что ли, эту биомассу развлекать да кошельки им опустошать? Эд кивает, приближаясь к Антону, чтобы развязать ремни на руках, и в ту же минуту шар растворяется в воздухе прямо у них на глазах. Но Антон, глаза которого мигают, как плохо работающие фонарики, не обращает никакого внимания на шар и отрубается после того, как Эд бережно распускает ремни. — Еще и нести, блять, мог еще минуту не вырубаться... — выдыхает под нос Эд, сгибаясь и подхватывая его на руки. — Ну и лось... К удивлению, он относит его относительно быстро — без передышек. Оставив Антона на чистом, очевидно новом матрасе в небольшой комнатке сбоку от зала, где все происходило, Эд запирает за собой дверь, гремит связкой ключей и шумит скрипящим, стареньким замком, а затем бесшумно уходит и выключает свет.

***

Остающийся светом в темном царстве Арсений сегодня вновь становится центром представления. Все до него кажется незначительным и сумбурным, как выпитый натощак стакан воды, а после — не требующим внимания, как зубочистка после стейка. Что бы ни говорили про него, он остается лучом, и трудно опровергнуть это. Сложно вообще что-либо говорить про Арсения — и не только из-за того, что Он считает его примой театра, но и из-за его полной отстраненности от коллектива. В действительности это сделало бы из него изгоя и страшного интроверта, но здесь, в этом мире наоборот, где злое поощряется, а доброе порицается, он отдален от грязи и не пачкается в том, что прививается Им. И сегодня — тоже. Пока участие других строится на смехе над недостатками, на издевательствах, на боях или изъянах, то он есть единственный, кто не лепит себе образ и не принуждает себя создавать искусственный интерес посредством боли или мук. Да, Он всегда старается добавить в его выступления страдания, но Арсений зачастую держится, терпит, сцепив зубы, и плачет потом за кулисами, закрывая лицо ладонями. Где-то там, далеко-далеко и давно-давно, он — мальчик для битья, но здесь он чарует голосом, будит сердца и бьется до крови о запертые двери... Сейчас, когда сердце его тлеет, Арсений не выглядит тем же чистым и светлым, но в нем по-прежнему остаются лучшие черты и чары, которые он использует во время представлений. За фортепиано, собранным когда-то давно Эдом, не видно его серых штанов, и так намного спокойнее петь под лаконичную классическую музыку. Помимо помощи с инструментом Эд находит для него ноты, достает где-то сборники и периодически на репетициях слушает, подперев голову кулаком, его игру и его пение бархатным голосом. Но сейчас его нет ни за кулисами, ни в зале, и Арсению вдруг становится легче прежнего, будто бы именно Эд сковывает его ржавыми цепями и заставляет быть в рамках. Он играет своими вытянутыми пальцами и поет мягким, поставленным голосом так, словно вся жизнь его зависит от этого выступления. Он не ищет глазами знакомые лица в зале, потому что не увидит ничего, кроме изуродованных рож местных жителей. Он не думает о том, что его штаны теперь серые, и не думает почему, чтобы не пугать себя зря. Он живет. Да, делает он это не на полную, бережется где-то, опасается злости Его, но никогда не позволяет загонять себя, как овцу, в вольер, а потом стричь шерсть. Если он будет выступать, он всегда будет петь и одеваться в белое хотя бы отчасти, иначе все порастет гнильем и нечего будет спасать. У него есть внутренний стержень, который бы большинству переломил хребет, ведь в клетке не каждый будет держать подбородок поднятым, а одежду чистой — всегда легче пойти на уступки и потерять принципы вместе с собой. А Арсений стоически держится.

***

— Мне нехорошо, — сообщает Арсений, как только оказывается в зоне видимости Эда, как всегда возникшего из неоткуда. — М, и шо? — Эд не отвлекается от разглаживания занавесок, скрывающих подпорки штор на сцене. — Конфету тебе дать? Арсений косится на него неудовлетворенно, ожидав большего внимания к своей персоне, а потому уже в следующую секунду прикрывает глаза и, собравшись, обрушивается на пол. Лучше пения у него получается имитировать потерю сознания — это спасает, если Он на репетициях слишком жестит. — Ты шо? Арс? — Эд подлетает к нему в ту же секунду и трогает его лоб. — Да нормальный ты, харе придуриваться... Арсений, ну еб твою мать! — Я скорее жив, чем мертв? — Он щурит глаза, прикрытые пушистыми ресницами. — Так, ладно, хрен с тобой, сейчас раньше положенного спать пойдешь, совсем запахался. В знак благодарности Арсений тянется его обнять, преследуя свои цели, но Эд только перехватывает его руки, помогает сесть и осматривает его лицо своим испытующим, тяжелом взором, но в голову не лезет: боится, что сделает хуже и Арсений потеряет сознание уже не на пару секунд. Наверняка устает, как и сам Эд, так что легко его убедить в том, что Арсений просто заматывается. И в том, что ему нужна секунда человечности, тоже. Поэтому Эд, поколебавшись, все-таки обнимает его поперек спины и вздыхает как будто бы даже с прощением. Но у Арсения свои планы — он, пользуясь добротой душевной, вытягивает бесшумно связку ключей из кармана его кожаного плаща и прячет в длинный, закрывающий рюшами пальцы рукав. Полностью бесшумно и совершенно незаметно.

***

Вечером театр затихает вместе с уходом зрителей и окончанием ужина в столовой. Арсений это время любит за возможность незаметным сбегать в терновник и полежать там, стреляя лучами света в серые облака, но сегодня, замаскировавшись чуть ли не под уборщика, спешит по коридорам и лестницам совсем с другой целью. Его интересует посвящение Антона, о котором он узнает от Олега. Кажется, весь театр узнает об этом раньше, чем Арсений, и это расстраивает. А еще Арсению хочется попредъявлять Эду, но из-за конспирации и имитации болезни он не может лишний раз и рукой двигать. Как в лучших фильмах, которые он только может вспомнить сейчас, он сооружает на своей постели гору из одеяла, укладывает все похожим на человека образом, оставляет записку с просьбой не беспокоить и, немного выждав, сбегает по крайне редко используемому коридору. Ему нужно преодолеть большую часть театра, чтобы добраться до подвала, и он с легкостью это делает, после каждого шороха и звука молясь, чтобы его не заметили. Все-таки одно дело — гулять по двору, а другое — лезть в подвал, где посвящают в актеров. За это можно и от Него получить по голове, как, впрочем, с Арсением и случается зачастую, после чего он светит синяком на половину лица. Но сегодня все происходит без казусов — он отпирает сначала одну дверь, спускается на носочках по темной лестнице, и глаза его быстро привыкают к темноте. Несмотря на возможность увидеть страшную картину, он зажигает спрятанную в кофте свечу (на лестнице есть шанс попасться, и там пользоваться огнем небезопасно совсем) и идет по залу аккуратной поступью знающего человека. Он сам тут был, но кресло прежде стояло, а не лежало перебитым, и это пугает. Впрочем, отступать уже некуда, остается несколько метров, и Арсений при тусклом огоньке свечки ковыряется с замком. Если от коридорной, предлестничной двери он знает ключ, запомнив этот бронзовый отлив еще со дня своего посвящения, то здесь его не держали, как псину, оттого в замок он сует все подряд. И наконец подбирает, просидев на корточках с пять минут и послушав полную тишину в моменты риска быть услышанным здесь, в этом сыром, темном и страшном подвале. Замок почти беззвучно падает на его колени, раскрытый, поцарапанный, и Арсений откладывает его в сторону вместе с ключами, чтобы войти в комнату. Свеча совсем плохо освещает стены, не видно потолка, но узкое помещение достаточно легко осмотреть — особенно пол, на котором то ли спит, то ли доживает Антон. Арсений, выглянув за дверь и забрав замок с собой (на случай нежданных гостей, которые его тут захотят прикрыть), садится возле бессознательного Антона и опирается спиной на холодную, скользкую стену. Его кудрявую голову он перекладывает себе на колени, приглаживает волосы на лбу и висках, стирает кровь со щеки и, подумав, трясет Антона за плечо: — Эй, ты слышишь меня? — Он прикладывает одну ладонь к его приподнимающейся груди и слушает биение сердца. — Антон, это я, Арсений. Согласившийся с тем, что вряд ли возможно добудиться Антона сейчас, Арсений принимается методично поглаживать его голову — успокаивает сам себя. При этом всем он, конечно же, не думает о том, что влюбляется или уже любит: нет смысла распускать сейчас розовые сопли и наматывать их на белые кружевные рукава. Они тут не ради того, чтобы жить, а ради борьбы, и это становится ясным в тот момент, когда Эд легко продолжает строить свой план после жуткой травмы. У них нет времени на любовь, но Арсений выкраивает ее, крадет и теперь приносит, потому что хочет и может, потому что готов, как бы ни выглядел, бороться за свои желания и чувства. И даже если Антон эту жертву не оценит, Арсений уже ощущает себя героем — он, прима театра, Его любимец, вместо отдыха перед предстоящими выступлениями обманом добывает ключи, приходит в подвал и сидит с бессознательным Антоном. Потому что хочет, потому что должен, потому что в нем есть на это моральные силы. Кто-то в этом странном мире, сузившемся до не менее ужасного города, должен стоять напротив разрастающихся сил зла и несправедливости. И Арсений, как бы ни было страшно, готов быть этим кем-то, доверяя Эду и рискуя жизнью. — У меня галлюцинации? — слабо приоткрывая глаза, хрипло спрашивает Антон. — Нет, это правда я. — Арсений оглаживает его лоб, убирая волоски. — Ты как? Антон пожимает плечами. — Тебя-таки посвятили? — Он спрашивает это исключительно из-за желания услышать это из уст Антона, пусть сам и знает ответ заранее. — Видимо. Что будет дальше? — Тебе должны будут поставить номер, но это занимает много времени... Антон, Эд знает, что надо делать, доверься ему, я тебя прошу, — просит шепотом Арсений, не глядя ему в глаза от стыда: разговор повторяется с единственным изменением — теперь Антон посвящен и подвергнут большему риску. — Сейчас может казаться, что он предал нас... Но это не так. Я доверяю ему. — Ты знаешь больше, чем я? Смутившийся Арсений отворачивается, не убирая от чужой головы рук, и Антон от бессилия не настаивает, не пытается сбросить чужие ладони и молча слушает его сбившееся от волнения дыхание. Он уже благодарен за это посещение, поэтому требовать еще большего от Арсения просто неразумно. Сейчас он рискует собой, приходя поговорить и поддержать, проверить состояние и убедиться в чем-то, о чем не говорит, и Антон рад знать, что Арсений о нем переживает и думает, а, возможно, и скучает по нему. В темноте зачастую разрываются старые связи между людьми, предательства и боль, но изредка все наоборот — и люди находят друг друга, берутся за руки и стоят против сильных порывов ветра, сплетаясь корнями. Тьму можно уничтожить не только в основании, вонзая кинжал в глотку зла, но и по мелочам, порождая любовь, добро, справедливость, милосердие и понимание. И Арсений — это именно про эти мелочи, про проникающий в души свет, про внезапную любовь, про внушение доброты и справедливости в разум, про распространение милосердия и установление понимания. И при этом Арсений скрывает то, что Антону не положено знать. Безусловно, он знает больше, и Антон убеждается в этом еще после первых встреч, но гарантирует ему молчание при желании. Если Арсений молчит, значит так нужно. — А что мне делать здесь? Арсений взмахивает замком: — Мне придется тебя запереть. И Эду сказать про мой приход тоже... — Он прикусывает губу, задумываясь над реализацией. — Я выкрал ключ у него. Если я не приду к тебе завтра, значит он мне запретил. А тебе здесь стоит попытаться понять, что же именно ты теперь можешь. — Кстати, Арс... — Антон хочет рассказать про свет из собственных глаз, но Арсений качает головой и закрывает его губы ладонью, отдающей металлом после связки ключей. — Не надо мне рассказывать, я все равно забуду. Антон кивает и, улыбнувшись одними глазами, целует внутреннюю сторону его ладони слабо и аккуратно, едва находя на это силы. Но его тело наливается мощью, какой он не ожидает, и с этим нужно мириться. Эту силу необходимо приручать, и об этом наверняка говорит Арсений. А когда он уходит, с сожалением поцеловав в губы и заперев дверь на поцарапанный хилый замок, Антон остается в полной тьме и внушает себе, что еще слышит его уходящие шаги.

***

Подошедший к комнате Эда Арсений вынужден остановиться: защитное поле не пускает дальше. Значит, у Эда ночует Егор, это константа. Вопреки этому, он стучится в дверь и с пару минут ждет. На пороге возникает Эд, по щекам которого ползут следы от долго не снимаемой с головы маски, и Арсению становится неловко отвлекать его от работы. А еще изнутри звучит «Ну кто там?» от Егора, и Арсений хочет провалиться сквозь этажи и рухнуть в свою мягкую постель с риском получить за неочищенную память. — Понятно, — усмехается Эд, протягивая ладонь в черной перчатке. — Ключи. — Прости, — Арсений виновато поджимает губы, отдавая связку ключей. — Так нужно было. — Заходи, герой-любовник. — Эд, почему ты не можешь разобраться с этим всем потом?! — психует Егор за столом, поднимая с лица на макушку защитную маску темного цвета. — Арс, можно как-то не ебаться постоянно?! Мы заняты! Проходя в комнату и игнорируя выпад Егора, Арсений садится на постель и складывает на коленях ладони: ему стыдно. Но, несмотря на это, он без лишних требований подставляет голову подошедшему Эду и вытирает кулаком слезы, когда из его памяти вытягивают все самое дорогое и теплое, а через минуту уже не помнит ничего про встречу с Антоном и только осознает, что где-то в ладонях Эда теплятся его воспоминания. С претензией Егор смотрит на него, будто намекая на уход, но Арсению трудно сейчас подняться и спуститься к себе, потому он остается сидеть и пялиться бессмысленно в одну точку, слегка покачиваясь и обнимая свои плечи руками, как психически больной. И тогда Егор вспыхивает: — Да как же меня достало это! У тебя есть все: главные роли, отдельная комната, благостное отношение Его, нормальная жратва каждый день, человеческого цвета шмотки! А ты все равно ноешь, вечно недовольный! Поменяйся со мной местами, тогда ты поймешь, что значит мучиться! Пропустивший мимо ушей половину монолога, Арсений мотает головой непонимающе и глядит на него изумленно: — Что?