Ад пуст

В маленьком мире не изведены светлячки. Они прячутся в листве и траве, они есть, и стражу тьмы никогда не найти их. Но он каждую ночь просыпается в страхе, зная, что есть Он и они — маленькие светлячки. — Что? Егор взмахивает руками, поднимаясь и сбрасывая одним взмахом головы защитную маску. В его светлых глазах горит несправедливость жутким пламенем. В недрах его бушует ураган зависти. У него нет больше терпения на молчания, и он, подобно факелу, вспыхивает. Даже Эд теперь не способен остановить его порыв — впрочем, он даже не пытается и с полуухмылкой наблюдает от стены, к которой отходит аккуратно, незаметно для потерянного Арсения. — У тебя есть все, что можно использовать! Но ты ничего не делаешь, кроме беготни к своему ненаглядному и постановок! Ты хочешь казаться ангелом, но ты последний дьявол здесь! — Егор дергает его серые штаны, сверкая глазами. — И даже внешне ты уже ничуть не ангел! Ты хотел не замараться, остаться поодаль, но в итоге именно ты подводишь нас под монастырь и поешь под Его дудку! — Да что бы ты знал обо мне! — Арсений вскакивает, и они равняются, пиля друг друга взглядами. — Все! Я знаю все! — бросив на Эда короткий взгляд и снова вернувшись глазами к лицу раздражающегося Арсения, Егор встряхивает его за плечи: — Ты мог бы уничтожить Его еще раньше! Ты допущен! Но ты боишься, ты трус, ты даже не можешь при всех привилегиях скрыть свою связь с этим Антоном! Я бы на твоем месте сделал все лучше, качественнее и умнее! Ты просто тратишь наше время и наши силы! Какая от тебя польза?! Сережа помогает с техникой, Олег тренируется, Макар и Руслан не мешаются под ногами, делают все, если требуют, Антон твой свою роль сыграл отлично, я помогаю Эду, а ты чем занят?! Нытьем на сцене?! Постоянными опасениями?! Чем ты можешь нам помочь?! Может, ты вообще на Его стороне?! Откуда тогда Он узнает информацию?! Не от любимого актеришки ли?! Арсений замахивается на него, сжав кулак и стиснув от обиды зубы, но его рука встречается с безумной силой, и он с непониманием глядит на стоящего у стены Эда — он перебирает пальцы, а затем сжимает, пуская энергический заряд по своим венам, и тогда Арсений вскрикивает и опускает руку, не способный противостоять его силам. Очевидно, что Эд не будет его защищать, особенно сейчас. И при том факте, что Егор не прав, тоже не будет. Эд играет по своему плану, и эта ситуация входит в него. — Я ничего никому не говорю! — Арсений отпихивает Егора в грудь, не давая встать вплотную, и сейчас Эд перестает вмешиваться. — Докажи! — С чего бы я тебе должен что-то доказывать?! Ты оборзел! — Это ты тянешь нас на дно! — Вы без меня не откроете портал! — Откроем! — Не откроем, — елейно отзывается от стены Эд, играясь с мелкими шариками энергии на ладони. — Я открою! — Без Арсения — нет. — Ты надо мной издеваешься! — вскрикивает Егор, сбрасывая с рук перчатки и швыряя их в Эда: бесполезно, попадает в стену. — Мог бы давно выбить мне хорошую роль! Дать привилегий! Но нет, ты скрываешь все! А я мог бы быть на высоком уровне здесь, меня могли бы бояться, уважать! — Ты многого хочешь. — Уверенной походкой Эд возвращается к столу и садится к своим проводам и устройствам. — Это от зависти, котенок. Знал, шо ты очень похож на котенка, когда истеришь? — Он оборачивается и усмехается язвительно ему в лицо, затем натягивает защитную маску на лицо и продолжает уже вместе с проверкой проводов, изредка вспыхивающих в его ладонях. — Мы ж обсуждали это. И вы все здесь под контролем от своих зависимостей. Арсений, кстати, свою перешагнул, ты знал? Это ведь этот ангельски чистый мальчик-гордость побежал красть ключи и полез в мокрый сырой подвал за Антошкой. Я оч рад тому, как мой план исполняется. А ты, Егор, свою зависимость перешагнешь тогда, когда перестанешь мечтать занять его место. Ты ни дня не был в его обуви, не получал его боли, но радуешься каждой секунде, когда твоя жизнь похожа на его. Только вот я никак не Он, ролей тебе не сделаю, могу только вытащить отсюда, если ты перестанешь брыкаться. Но сможешь ли ты, котенок, избавиться от зависти в людском мире? Ошарашенный Арсений аж садится на постель снова, хлопая глазами на такого наглого Эда, и воспоминание про поход в подвал ярко освещает его голову. Он чувствует тепло чужого тела, помнит прохладу стен, слышит тихое шипение свечки и запах металла от ключей. Его память разражается паникой от осознания, что какую-то часть можно отобрать, и Арсений зажимает голову ладонями, уже безучастный к ссоре Эда и Егора. — Никогда я не завидовал! Я просто могу лучше! — Ты очень ему завидуешь, Егор, — не отвлекаясь от сплетаемых проводов, хмыкает Эд. — Переступи свою зависть, тогда мы пойдем дальше. Почти все уже окончили переход, а ты кружишься на месте. Хотя прогресс есть — ты уже не завидуешь Сережке. Почему? — Я не завидовал ему! — Не ври хотя бы себе. — Ты рылся в моей голове?! — Так бывает, котенок. — Эд пожимает плечами, и перед его лицом вспыхивает пламя: он вынужден замолчать на десяток секунд. — Я же знаю все о вас. Без этого я бы не смог разработать план, не создал бы костюмов и орудий, не нашел бы слабых мест... Лан, этот монолог стоит заканчивать, а то вам будет неинтересно слушать его позже, когда я наконец доберусь до Него и поражу Его.

***

Благодаря посвящению Антона и вытекающим из этого его отсутствием в комнате и днем, и ночью, Сережа и Олег могут провести ночь вдвоем. Запрет на перемещение по театру их уже давно не пугает, как и многих, к слову. Кажется, будто Он следит за всеми разом и оттого не способен заметить подобных ночных мелочей, да и в головы он забирается редко, будто боится тратить силы, и им, готовящимся к битве, это легко понять: он чувствует опасность, но не находит источника, как темной ночью олень в лесу. И поэтому они так развязны в проявлениях — страх постепенно залегает на дно. Целуя Сережу неторопливо, вдумчиво, Олег оглаживает его немного вспотевшие бедра, трет влажную головку стоящего члена и притирается своим к горячим ягодицам. Его член скользит между половинок по тщательно смазанному анусу, но не проникает внутрь, дает насладиться этим чувством и себе, и Сереже, гладящему его короткие темные пряди на затылке. — Сереж, ты самый лучший, — шепчет в шею ему Олег, не переставая целовать и лишь на несколько секунд прерываясь, чтобы вдохнуть побольше воздуха. — Даже тут самый-самый. Улыбающийся Сережа кивает: он не может ничего сказать, потому что зажимает ладонью себе рот, избегая громких звуков, которые в тихих коридорах наверняка будут очень слышны. А когда Олег толкается по смазке (тайные выходы в город — это все еще очень круто) внутрь него, распирая членом горячие стенки, Сережа стонет глухо и коротко. Под болтающейся на его груди кофтой видна тонкая рыжая полоска волос, редкие веснушки по всей коже, и Олег, пока выжидает мгновение и позволяет привыкнуть, рассматривает их — красивые знакомые пятнышки. Он любит Сережу невероятно, готовый либо бросить весь мир к его ногам, либо броситься к ним же самостоятельно, но от него этого не требуют — и гладят по волосам и лицу сумбурно, громко и часто дыша носом, вздрагивая разведенными бедрами и упираясь обнаженными ступнями в низенькое изножье постели. Олег берет его медленно, с осторожностью, целует его покрасневшую от долгожданности шею, надрачивает член под такт толчков и, если ускоряется, обязательно затыкает Сережу поцелуем, отняв его дрожащую от удовольствия ладонь от лица. Губы обоих пухнут и краснеют, а совсем слабая щетина (парадокс этого места — им не выдают бритв, волосы сами собой исчезают с лиц в какой-то момент) Олега царапает Сережину кожу. У Сережи подрагивают коленки и он мило их пытается контролировать, но сдается и, издавая тихий влюбленный стон в поцелуй, расслабляется. Разморенный то быстрым, то совсем неощутимым темпом Сережа теряется во времени и забывается вовсе, благодарный Олегу за то, какой нежный, запоминающийся секс у них случается, и его больше не волнует положение Антона, ведь проводить ночи с Олегом без страха быть услышанными — райское наслаждение. В голове спутанно вращается слоган какой-то рекламы из реальности, но Сережа теряет и эту нить связи с прошлой жизнью, а после яркого оргазма и не думает об этом: удовлетворенный, разнеженный, он размазывает по собственному животу чужую сперму и дышит сбивчиво в шею навалившемуся сверху Олегу. Оба не ждут никого утром, зная процедуру посвящения, а потом засыпают, едва укрывшись и тесно прижавшись друг к другу.

***

На следующее утро в столовую, к удивлению всех, спускается Егор, облаченный полностью в серую одежду и игнорирующий все взгляды. Он исподлобья оценивает свободные места, видит пустое Антоново и, хмыкнув беззлобно, садится около сонного Олега. Тот почти клюет носом в тарелку серой жижи, и сдержать тошноту после человеческих завтраков с Эдом трудно, но Егор справляется, доказывая себе и другим, что он вообще-то никакой не блатной. За ночь, проведенную в тишине комнаты, деленной с Макаром, он много думает и приходит к тому, что не может и хотеть быть похожим на Арсения, ведь он лучше него в несколько раз. Гении всегда непонятны и непризнанны, и Егор готов это принять, лишь бы вылезти отсюда: он буквально насилует собственную голову всю ночь, ища доводы «за». И обнаруживает их, отчасти придумывая, чтобы когда-нибудь наконец выбраться из этого ада. Но есть эту мерзость в тарелке он все равно не намерен, как, судя по всему, и Олег, присасывающийся жадно к стакану с киселем. Егор и кисель пить не будет, но отдавать Олегу не хочет, потому, кривя душой с самим собой, двигает сидящему напротив Макару и свою тарелку, и свой стакан: — Будешь? Заметивший это Олег тут же толкает свою тарелку следом, предлагая Макару. — Не, пацаны, эту хуйню уже и я жрать не могу. С каждым днем все хуже и хуже. У Егора в голове загорается мысль, что его же сознанию будет легче принять уход от всепоглощающей зависти, если он сейчас засунет в себя хотя бы ложку этой серой жижи, которую почему-то называют кашей и от которой его всегда тошнит, как от запаха мусорного ведра, стоящего уже неделю. Без возможности усомниться в правильности поступка и передумать Егор резко двигает на себя тарелку, и часть каши выплескивается на его серые штаны, что, впрочем, не сильно пачкает — серое на сером-таки. А после он под изумленным взором проснувшегося сходу Олега засовывает в рот ложку с горкой, проглатывает с бешеным взглядом и зажимает ладонью губы, чтобы не выплюнуть остатки с зубов и десен. Его выворачивает наизнанку, но он успешно сглатывает подошедший к языку комок и, жмурясь, запивает киселем, выхваченным у Олега: до своего тянуться долго. — Дружище, у тебя все нормально? — интересуется достаточно заботливо Олег, когда Егор все же открывает глаза и униженным взглядом пилит поверхность стола. — Эй? — Я тебе не эй, — шипит он, пробираемый до костей этим омерзительным вкусом. — Егор? — поправляется Олег, кладя руку ему на лопатки. — Ты белый весь. — Хоть не серый, — выплевывает с иронией Егор в ответ, агрессивно отодвигая тарелку от себя и бахая граненым стаканом о поверхность стола. — Какая гадость... — ...эта ваша заливная рыба. Продолживший давно забытую фразу Ипполита Олег разом кажется каким-то близким, своим, родным даже, и Егор моргает на него очумело, размышляя над тем, что вытворяет с собой под влиянием Эда. Ему не хочется за это мстить, он просто хочет свалить из этого театра побыстрее, потому, оглядев затихшую после удара стаканом столовую, поднимается и мчится прочь. Олег только жмет плечами, предлагая еще раз свою тарелку шокированному Макару: — Да не хочу я! — И, грохнув чистой ложкой, тоже уходит. Часть столовой, где сидят местные жители, числящиеся в актерах, помощниках или служащих порядку, обыкновенно любит наблюдать за человеческой зоной, но сегодня никто там не поднимает головы от тарелки с гадкой серой жижей — они с удовольствием поглощают ее, ложка за ложкой, давясь и урча. Олегу становится мерзко, и он переглядывается с Русланом, еще остающимся за столом. Затем он, вздохнув полной грудью, выпрямляется и кивает ему с миром: — Пойдем? — Он подсознательно боится оставить кого-то человеческого с этими безумными уродцами, потому Руслан становится как-то ближе за мгновение. Руслан ему кивает, тоже не притронувшийся к еде, и они плечом к плечу покидают столовую, проходят до лестницы, переглядываются и, словно поймав ход мысли друг друга, молча направляются в сторону спален. Не в одну, конечно, но намного спокойнее разгуливать по коридорам вместе, что бы ни происходило между ними еще совсем недавно. Здесь человек человеку — друг, а не враг, потому что врагов найдется и среди чужих. Но ведь есть в театре единственный человек, который им как раз-таки злейший враг, но они этого не осознают, ведь их некому просветить: Арсений держит рот на замке, Антон валяется в подвале, а Эд играет по своим правилам и ведет план к исполнению без посвящения в его глубины обывателей и пешек.

***

Оказывается, невозможно слишком долго что-то особенно важное скрывать. Арсений в этом убеждается, когда на очередной репетиции не может подняться после очередного десятка энергетических шаров, замаскированных и невидимых для зрителя, но ощущаемых им всем телом, от головы до пят. Он не может подняться, упав на колени еще пару минут назад, и теперь стирает с лица пот ребром ладони. На Него он не смотрит: боится. Арсений осознает, что та короткая мысль Эда, давшая воспоминаниям проснуться, Им узнана. Теперь Он знает, что Арсений, вопреки требованиям, бегал к Антону в подвал, пусть это и случилось всего один раз, и потому издевается особенно изощренно. После вонзившегося в кожу энергетического броска Арсений стонет в закушенную губу и, жмурясь, валится на деревянный сценический пол — ему больно до слез, до судорог в мышцах, потому что Он его больше не бережет и не старается сохранить в чистом виде. По Его мнению, Арсений его предает, поэтому Ему дан карт-бланш на любое насилие. И Он издевается — из своего крошечного окошка вверху зала запускает энергию, тянет Арсения вверх за шиворот, отшвыривает и снова заряжает в обессилевшего ударами. Под конец «репетиции» Арсений уже не пытается ничего сделать и, стиснув зубы до крошащейся их поверхности, терпит, а Он хочет получить эмоцию, услышать правду, но этого удовольствия ему не дают: Арсений выключается еще до того, как Он потеряет желание выбить прямым образом из него все нужное и желанное. И тогда Арсений становится неинтересным, и Он велит помощницам-жителям убрать его за кулисы и позвать только посвященного Антона для постановки ему номера. Впервые Он так торопится — раз Арсений готов мучиться сам, то не сможет вынести чужих страданий и заговорит, как миленький. Помощники-жители в лице нескольких уродливых пацанов без носов и ушей (как они только живут?) сразу бегут, радостные, заинтересованные, блестящие предвкушением в черных глазах-бусинках, к Эду за ключом и прыгают от счастья до потолка, когда тот молча и хмуро идет с ними до подвала и отпирает дверь. Стоящий на верхней ступени и наблюдающий за их веселым спуском в темноте Эд играет желваками от ненависти и оборачивается на коридор. Пустой, тихий коридор. А после сжимает кулаки, пуская по пространству легкий разряд энергии. Прислужники Его сразу дергаются, пискнув, не дойдя до конца лестницы, и он резко раскрывает сжатые пальцы и накрывает их ударной волной — оба мгновенно скатываются оловянными солдатиками по оставшейся части лестницы и лежат, как деревянные куколки, сложив ручки по бокам, в углу. Предусмотрительно заперев дверь за собой, Эд спускается по лестнице, светя фонариком, очищает их бессознательные головы на случай проверок Его и устремляется в зал. Там он с ухмылкой оглядывает разбитый, лежащий на боку стул, трет ладони и отпирает комнатку с Антоном. Тот, кажется, лишь дремлет, а потому резко распахивает глаза и тут же их закрывает, ослепленный фонариком. — Вставай, — приказывает холодно Эд, опираясь на дверной косяк. — Нам нужно идти. — Куда? Голос у Антона хриплый, как будто пропитый, но он просто спит огромное количество часов в беспамятстве из-за слишком сильно расходуемых организмом сил. Он, впрочем, находит силы, чтобы присесть, и спиной прижимается к холодной мокрой стенке. — Куда надо. — Убивать поведешь? — Больно надо. — Эд сдерживается, ведь знает, что очистку едва ли не сразу после посвящения сложно вынести. — Куда? — повторяется Антон, стирая с щеки грязный след песка с пола. — Положено, шобы Он поставил тебе номер для представлений. — Оо-о нет, я не пойду, ищи дурака. — И глаза резко вспыхивают ярким свечением. — Ты, блять, это не контролируешь? — Эд вспыхивает, раздражаясь на ровном месте в страхе за план, и влепляет ему звонкую пощечину. Свет из глаз тут же прекращает литься, а Антон промаргивается и носом шумно дышит. — Это не нужно делать каждый раз, когда тебе шо-то не нравится. Учись контролировать монстра, которого ты создал. — Кого я создал?.. Я вообще тут быть не хотел! — Ну сейчас ты никуда не уйдешь, я же прав? Их взгляды пересекаются, и Эд приподнимает вызывающе бровь. Заставляя себя найти силы, Антон поднимается с пола и шаркает за торопящимся Эдом, постоянно прося быть помедленнее и откашливаясь от быстрой ходьбы. Каким-то волшебным образом Антон не валится с ног, пока идет, и под присмотром Эда переодевается в какой-то каморке в чистые серые вещи. Ему хочется хотя бы умыться, что уж говорить про душ, но его нагло тащат за локоть по коридорам, впихивают в закулисье и оставляют ждать своей очереди. Пока он сидит на полу и пытается отдышаться, на сцене происходит что-то сомнительно-любопытное: Он отрабатывает что-то с Макаром, которого за дни здесь Антон ни разу не видит на сцене. Скорее всего, Он готовит какой-то мощный спектакль, чтобы поразить всех и получить свои любимые деньги из их хилых кошельков, оттого и Антона сейчас посвящают, несмотря ни на что. Но Антон не собирается быть куклой на веревочках, а потому, пока ждет, он пытается разобраться с тем, как теперь работают его глаза. Он сам не способен определить, светятся они или нет, значит нужно что-то или кто-то... Под звуки летающей по залу энергии Антон шарит по полу, открывает какие-то сундуки с декорациями, копается в них и наконец находит осколок зеркала. На кончиках он острый, колючий, и он тщательно трет эти кончики о пол, немного стесывая их, тогда становится в самый раз — и Антон пытается осознать, как управлять этой способностью. Он тщательно вспоминает что-нибудь волнующее, но кроме фильма «Хатико» ему в голову не приходит ничего, а зеркало все еще показывает его обычные зеленые глаза. Тогда он думает про Арсения и вздрагивает испуганно — встреча с ним в подвале остается в голове, Эд ее не вычищает из памяти. Сейчас Он ее почувствует, и тогда им всем придет конец... Глаза в отражении вспыхивают, загораясь тусклым белым светом, и тогда Антон старается развить мысль — встреча с Арсением, последствие, забывчивость Эда, грядущая боль. Взор полыхает белым пламенем, уже уходя из границ глазных яблок и перебираясь на брови. Он злится, и чувство это порождает подселенную сонной и разбуженную сейчас силу. А потом Антон понимает, что опасность грозить может не только им вдвоем, но и Эду, потому что память Арсения наверняка начисто вылизана от встречи, а его, Антонова, нет. Разливающимся светом его глаза занимают всю поверхность осколка, и он зажмуривается на пару минут, дыша глубоко и себя успокаивая. Яркость, стоит ему открыть глаза, кажется меньше и слабее, так что Антон еще минут пять сидит с закрытыми глазами у стенки и трет об одежду осколок, стирая разводы. А когда снова распахивает ресницы, то видит в отражении обыкновенного себя с зелеными глазами. — Ну что ж, новая куколка, выходи, будем ставить тебе образ. — Голос со стороны зала какой-то другой, странный, словно в приложении каком-нибудь измененный, потому как Антон привык либо к тому старческому и хрипящему, либо к булькающему из шара, а не этому новому. — Не бойся. Почему Макар не проходит через закулисье к дверям, Антон не задумывается, а пойти против требования не может, потому встает сначала на колени, пихает осколок в карман штанов, едва-едва выпрямляется и на негнущихся ногах выходит на сцену. С ним говорят, очевидно, из той странной комнаты под крышей зала, но он не показывает виду, что знает о ней, и наигранно шарит глазами по креслам, точно это способно помочь. — Не дурачься, становись в центр. — А я и не дурачусь. Думал, сразу буду выступать, — наглеет на глазах Антон, с прищуром оценивая побитый вид сцены, по поверхности которой остаются вмятины от ударов. — Нет? — Куда тебе, куколка? Рано, — продолжает новый голос. — Ты же не Арсений, чтобы выступать сразу. Верно? Антон молчит: упоминание Арсения настораживает его. — Хочешь выбрать себе образ? — играючи спрашивает Он, не трогая его пока что вовсе. — Сережка выбрал себе Птицу, Арсений — Ангела, они примы у меня, им позволено... А вот такие, как Олежка, Русланчик, Макарчик, уже по моему желанию определены, да и зрители не особенно любят смотреть на таких лбов, как они, согласен? И вновь Антон молчит, ковыряя ноготь. — Всем нравится видеть, как феминные мальчики страдают, ведь так? Сережка очень эстетично страдает, если заряжать в него особенно сильно, а Арсений всегда рад помучиться, тогда же к нему столько внимания... Он рожден для мук, чтобы его потом жалели, бедненького и несчастного мальчика с ангельским голосом. А такие, как ты, как Олег, неинтересны, к сожалению, но и разбавлять этих елейных мальчишек тоже чем-то приходится... Даже местными жителями. Как весело, да, куколка? Свои же смеются над своими и платят деньги за их мучения, лишь бы глянуть, как я вынимаю из кого-нибудь все живое и искреннее, чтобы уничтожить и довести до бессознательного состояния, как куколку. Я знаю, я собрал самые лучшие куколки, Эд мне отлично в этом помог, когда вас всех подбирал постепенно... Жалко, что иногда куколки имеют свойство изнашиваться, да? Очень печально будет, если какая-нибудь главная хорошенькая куколка больше не сможет выступать, да? Что думаешь об этом? На их места есть много других куколок, которые мечтают быть вместо них... Хотя ты сам это знаешь, о чем это я? Куколка, почему молчим? Разве тебе не нравится ход моих мыслей? Ярость внутри Антона закипает, но он старательно ее блокирует, вспоминая то милых котят из детства, то любимый мультик, то розовые рюши, из-за которых хочется блевать, и глаза его все еще зеленые, привычные, ничем не говорящие об его силе. Но Он, очевидно, не сдастся так просто: — Куколка, что будет, если, к примеру, одна из прим совсем-совсем, — умиленно тянет Он, — не сможет больше играть? Сломается, шарнирчик, знаешь, выпадет или еще что-нибудь страшное, а? Замену найдем, но вот как театру от этого? А тебе? — Мне плевать, — лжет Антон, стиснув зубы и прикрыв глаза: он ощущает, что сила сейчас его разорвет надвое и тогда выберется наружу. — Да что ты, маленький? Разве ты не расстроишься, если завтра шарнирчик выпадет у Арсения? — Я же сказал, мне плевать, — вытягивает откуда-то из души Антон, вынуждая себя просто потерпеть, но в него летит энергетический шар как раз из того окошка под потолком, и тогда он резко распахивает глаза, еще сдерживая свет, падает на задницу с громким стуком, но избегает удара, только чувствует тряску сцены под собой. — Не убегай, куколка, куда ты? Антон закрывает лицо руками — только бы скрыть сейчас ту новую, нежданную силу, полученную, наверное, от Арсения и умноженную Им в процессе посвящения. И в него в мгновение замешательства прилетает шар энергии, выбивая дух и заставляя рухнуть уже на спину. Он закашливается, но веки сжимает с безумной силой, и тогда Он добивает его очередным мощным ударом и отмахивается без интереса: — И этого тоже отнесите, слабенькие куколки попались, жаль, раньше были покрепче, боролись со мной, смешные... Надо было все же не добивать первых крепеньких, сейчас было бы веселее.

***

Ото всех Эд скрывает то, что Он делает с Арсением и Антоном, потому что страх может сковать даже самых сильных и отчаянных, потому что вредно для будущей борьбы знать подобное. И притом Эд сам особенно не волнуется по этому поводу: в себя придут в любом случае. Работа сама себя не сделает, и ночью они с Олегом и Сережей уходят на полигон. Там они заканчивают работу над новшествами в костюме Олега, и Эд несколько часов кряду гоняет его от энергетических ударов, заставляет отжиматься и бегать, сам идет с ним в рукопашный бой, а в это же время Сережа тестирует свое изобретение — сидит поодаль и крутит крошечной отверткой что-то в металлическом жуке с бронзово-зеленым покрытием. Теперь, имея понимание дела и контроль, он не вмешивается в тренировки и подключается к общей работе — Эд доверяет ему дело, в котором Сережа тогда ему помогает. А Олег, измотанный, уставший, взмокший в своем костюме, уже в который раз валится на асфальт и скребет когтями в перчатках, словно это может ему помочь. Стоящий над ним Эд только усмехается довольно: с каждой тренировкой, с каждым боем Олег становится все сильнее и сильнее. Вдобавок разработанные жуки поддержат их в последней схватке, и Эд с облегчением вздыхает: — Ладно, Олег, теперь нам нужно сделать кое-шо не менее важное. — Я уже не могу ничего делать, пощади, а, — бессмысленно глядя в темно-серое небо, просит Олег. — Молчи, боец, тебя не спрашивают. Сережа только косится на них, запуская жука в воздух. — Садись, — командует Эд, и Олег с усталым видом садится. — Сейчас ты должен будешь просто поглотить энергию, не отвечать. Если попробуешь драться, значит ты проиграл. — Заебись, — констатирует Олег, которому идея без драк не очень нравится по той причине, что ему легче физически задавить противника, чем пытаться играть в дурацкие поддавки. — Ты должен окончательно побороть свою ярость и не дать втянуть тебя в бессмысленный бой, если придется. Вздохнувший Олег поднимается на ноги, пару минут разминает забитые мышцы, впускает когти обратно в перчатки, обтирает потное лицо кулаком и пьет протянутую Эдом воду, жадно хватая ртом каждую каплю. Даже комично бутылку держит над губами, чтобы поймать стекающие капельки. А затем кивает и, возвращая все оружие в отсеки костюма и проверяя параметры, становится посреди полигона под любопытствующим взором Сережи. — Ебашь уже, — требует Олег, нетерпеливый к тренировкам. — Учись ждать. Враг будет бить неожиданно. В тихом жужжании металлического жука они стоят пару минут, и вдруг Эд внезапно выпускает в Олега энергический шар, веря в то, что тот начнет отбиваться из-за неожиданности, но, вопреки его мнению, Олег как истинный воин исполняет задание — ловит в кулаки энергию, не давая достичь груди, и втягивает ее себе, подключая к питанию своей силы. Это последняя мера, но, видимо, Олег учится этому за все тренировки, оттого с легкостью справляется с задачей и исподлобья глядит на приятно удивленного Эда. — Герой, Олег, — подойдя, Эд хлопает его по плечу через тяжелый костюм. — А теперь десять кругов вокруг полигона в костюмчике. Мы с Сережкой пока жука подкорректируем. Сжавший челюсти от раздражения Олег устремляется по периметру полигона, смотря исключительно под ноги, чтобы не растрачиваться на внешние факторы и болтающего с Эдом Сережу, который то и дело по просьбе подкручивает что-то в жуке и снова его выпускает в воздух. А жук, блестя в темно-сером мире, гремит бронзово-зелеными крылышками и шумит механизмами внутри, летая вокруг Эда. Красивый такой жучара размером с упитанную осу, с невероятно красивыми крыльями, роскошный прямо-таки. Его Сережа за две ночи с Эдом собирает, и они теперь устраивают ему тест-драйв. Пока, впрочем, достаточно успешно — учитывая, что их к моменту битвы будет несколько тысяч, они эффективны. Одного легко вырубить, но он через пару минут превращает с помощью энергии полученный при ударе урон в преимущество. Восстающий из мертвых, бронзовокрылый жучара с механизмом внутри.

***

Приходя в себя, менее всего Арсений ожидает увидеть у собственной нерастеленной постели Егора, сидящего на стуле и читающего какую-то книгу в кожаном переплете. Наверное, это самый неожиданный исход избиения Им, поэтому Арсений, как только набирается сил, неловко прокашливается и косит светлый взгляд на Егора. Тот только глаза к нему обращает, бровь приподнимает и утыкается стыдливо в книгу. В нем за время, прошедшее с их жестокого разговора, происходят какие-то перемены, и это видно хотя бы по тому, что теперь Егор облачен полностью в серые одежды. Да и само его появление здесь неожиданно, и вряд ли его отправляет Эд: между ними тоже пробегает черная кошка. Ругаться сейчас определенно нельзя, это плохо для их общего дела (вот выберутся — и Арсений ему выскажет все на свете), так что Арсений хочет потянуться, но с его лба сваливается с хлюпом травяная примочка. Он еще сильнее изумляется, узнавая в лице Егора стыд за их неудавшийся разговор. — Нормально, я не обижаюсь, — преувеличивает еще не остывший все-таки Арсений. — Кто-то же должен был тебе помочь... Эд носится с Сережей и Олегом, ему не до нас, так что извини, тут могу быть только я. Арсений кивает, возвращая повязку на лоб. Только сейчас он понимает, как сильно у него болят мышцы, с какой мощью ноет голова и насколько неприятно шевелиться, и тогда Егор откладывает книгу, смачивает примочку в оставшемся растворе и возвращает ее на чужой бледный лоб. — Я тебе сказать должен, — начинает осторожно Егор, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу, несмотря на близость к кровати. — Короче, твоего ненаглядного Он тоже того самого... — И рукой в неопределившемся жесте взмахивает. — Но к нему я не пошел, ты мне хоть какой-то друг, что б ни было, а это вообще левый хер с горы. — А ты можешь... — Арсений закусывает губу, формулируя мысль в ноющей голове. — А ты можешь меня к нему отвести? — Ты дурной, что ли? Нет! — Егор машет руками, чуть не опрокидывая железный таз с соседнего стула, используемого как стол. — Я могу принести тебе блатной еды, нормальной воды, книжку, хуишку, что угодно, но к Антону ты такой не потащишься. — Какой — такой? — Покалеченный. Грустно улыбнувшись, Арсений прикрывает глаза из-за стекающих со лба капель и с пару минут слушает чужое ровное дыхание сбоку. Сложно размышлять о чем-то на больную голову, но он искренне пытается, и выходит только нелепость: — Говоришь, принесешь что угодно? — М-гм, — мычит Егор, судя по звуку, перебираюя одинокий браслет на своем запястье. — Принеси мне Антона, а? — Исключено, он тоже калечный, — Егор отрезает сразу, не давая ни шанса, ни развития идеи. — Либо ужин, либо я ложусь спать. — Так иди, — приоткрывая хитро глаз, Арсений жмет плечами. — Нет уж, ты свалишь, а пиздец потом нам всем, так что, — он обводит рукой комнату, и Арсений прослеживает это движение, наконец замечая на полу спальное место, — я с тобой баиньки, уж прости. — Ладно, тогда я бы поел. — Егор тут же встает, и у него хрустит колено, из-за чего он застывает на мгновение нераспрямленным. — Но проверь Антона там, ладно? Уже же ночь? — Ночь, — подтверждает кивком Егор, а затем, уже отойдя от постели, оборачивается к Арсению и одаривает его спокойным убеждающим взглядом. — Схожу я к твоему Ромео. Только ты лежишь и даже не шевелишься, иначе... — Он со смешинкой в глазах проводит большим пальцем по собственной шее. — Торжественно клянусь. Ушедший за поздним ужином Егор позволяет Арсению побыть наедине с собой и подумать — искренне считает, что Арсений не станет кидаться в двери и бежать к Антону, нарушая клятву и запрет. Что бы между ними ни было, есть та самая связь, гарантирующая доверие, — да, быть может, они друг другу и не совсем друзья, так, революционеры одного кружка, но они слишком долго рядом ради одной цели, чтобы не научиться верить. И оба верят, осознавая точки столкновения и точки соприкосновения. К тому же в Егоре мелькает эта перемена, и Арсений надеется, что она — к лучшему. Все-таки им уже совсем скоро вступать в открытое противостояние, а там не должно быть внутренних стычек и конфликтов — единым фронтом они обязаны стоять против Него так, чтобы сквозь их стену не прополз и муравей, а этого можно достичь исключительно миром в их рядах. А еще Арсений думает про Антона, надеясь, что тому достается меньше хотя бы по причине того, что Он не отъявленный безумец для избиения только что посвященного актера. Или уже именно безумец, который чувствует страх, слышит дыхание за спиной и никак не найдет причину кошмаров и опасений в своем окружении?

***

— Я поставлю им невероятной красоты номер, — злорадно хрипит Он, пока Эд на расстоянии вытянутой руки, молча, с потупленной головой стоит на одном колене. — Тогда они поймут, что нельзя растрачивать эмоции и чувства на обыкновенную жизнь, что только сцена заслуживает истинных порывов, а все остальное — грязь под ногами сценических ролей... Какие суммы понесут тогда мне эти глупые рабы, какие суммы! — В кабинете от всплесков его настроения начинает мигать свет. — А какая будет постановка! Шекспир будет нервно курить! Задействуем всех актеров, устроим сущий ад на сцене... Булгаков с Воландом не сможет и покуситься на нас! Мы будем гениальнее! А потом, когда немного окрепнем, вернемся в мир... Вернемся и покажем настоящее шоу! Шоу людей и людской массы, чтобы каждый видел в актерах себя и готов был унижаться, лишь бы не видеть своих проявлений! Ведь никто из них, даже Арсений, не единичен в своем проявлении! Мы тщательно выбирали их среди тысяч... и выбрали худших! Ты и сам видишь, какие они. Разве ты бы доверил им судьбу человечества? Смог бы ты положиться на этих людей? Они же хуже падших ангелов, Эдик! — Эд морщится, продолжая склонять голову и скрывать истинные эмоции от хилого и старческого, но горящего местью и желанием взгляда. — Представляешь, кого мы набрали? «Ад пуст! Все черти здесь!». И лампочка прямо над рабочим столом Его лопается, разлетаясь осколками по полу и ударяя мелким острым дождем по его дряблой коже рук и лица. Только сейчас Эд поднимает голову, чтобы оценить эмоцию, почувствовать Его, но не справляется с силой, которая его самого способна уничтожить при большом желании. Без поддержки невозможно бороться с Ним, ибо Эд как отпочковавшаяся от зла часть, которая сама по себе есть зло, но при получении поддержки и силы становится сомнительным добром. Он истинный харизматический лидер, потому оказывается не так трудно собрать возле себя группу, готовую идти следом и бороться когда-нибудь в будущем по одному только приказу. У него нет единственной силы для успеха — он собирает рядом с собой и разум, и физическую, и душевную, и энергетическую силы, и умение, и терпение, и волю. Ему не нужно опираться на один столп мироздания, чтобы контролировать остальные: Эд опирается разом на все, кроме одного — местных жителей. Они как коровы, поглощающие корм-постановки, всегда были, есть и будут на стороне Его. Никак иначе не получится, и Эд как человек, долго размышляющий над планом и один раз чуть не потерявший все, больше не готов рисковать настолько сильно. В нем есть рискующая составляющая, но после инцидента в прошлом, когда один местный житель, оказавшийся в его союзниках, попытался сдать и его, и тогдашнюю команду, Эд больше не берется за эту потерянную кучу. Он торгует с ними, получает свою выгоду, но никогда с того момента не ищет себе союзников среди них — среди этой серой, безвольной массы, которая радостно визжит, видя боль других, которые, по их мнению или тому мнению, которое Им навязано, чем-то плохи или непохожи на них самих. В них таится звериная трусость, но толпой, при Нем они имеют вес, и потому Эд не имеет права на ошибку — либо все, либо ничего. И стоять на колене перед Ним, размышляя над планом, все еще опасно, но он, кажется, перестает бояться что Его, что этих серых уродливых ребяток. Эд, только оказавшийся давным-давно здесь, сразу поставил цель — бороться. И теперь по прошествии лет он готов сложить голову, сомкнуть веки и погибнуть за возможность выбраться навсегда вместе с теми, кто собирает его план в единое целое. Но они, конечно же, ничего не думают про возможность умереть в бою или проиграть, обрекая и себя, и остальных бунтовщиков на страшные мучения от Него, желающего мстить. Самая главная ошибка любого бунтовщика — остановиться в решающий момент. Власть лежит на полу, так нужно ее хватать и прятать под кожаный плащ, и Эд это осознает в той же степени, в какой стремится ее получить. Ни один пошедший на переговоры с властителем бунтовщик не выжил — и плевать, была это подложенная взрывчатка, яд или обыкновенное убийство с мотивом мести. Ущемленное сознание вождя не позволит даже покорившемуся бунтовщику окончить свою жизнь естественно, в постели, при родных и близких: он будет мстить, его глаза будут гореть от понимания, что его ночной кошмар превращается в ничто вместе со смертью врага. А бунтовщик канет в лету. Эд знает это, и потому он не позволит себе и своим союзникам отступать, когда придется поднять голову из песка и громко заявить о себе. В сознании он лелеет этот грядущий день, ибо нет ничего очаровательнее мечтаний о прекрасном — а бунтовщик считает свое выступление лучше любой женщины с идеальными формами, лучше «мерседеса» и лучше полета на Марс. Тот миг возвышения, удара в спину и собственной безоговорочной силы пленит. И нельзя позволить себе утонуть в наслаждении, забыться и потерять курс корабля. Только вперед и только командой. Их — восемь, и они разберутся.