Black Shadow

Субин неподвижно лежит, безжизненным взглядом уставившись в потолок. Он даже не моргает. Время давно потеряло значение — за окном уже опустилась ночь, солнце скрылось, уступив место полной луне, чей бледный свет струится сквозь окно и скользит по полу. Он не сомкнул глаз с тех пор, как они вернулись. Стоит ему закрыть веки, и перед ним снова возникает лицо того мужчины, и это становится невыносимо. Воспоминания о том дне проигрываются в его голове, как страшный фильм на бесконечном повторе: как Ёнджун ушёл… как мужчина схватил его… и как он упал, а из отверстия в голове не больше пули вытекала жизнь. Он хочет, чтобы этот образ исчез, хочет покоя, но воспоминание вцепилось в него, как клещ. Душ не смыл с него ощущения крови, будто она оставила на коже невидимую плёнку. Он не видит её, но ощущает каждым миллиметром тела, и от этого становится только хуже. Даже когда Ёнджун мыл ему голову, стараясь быть аккуратным, облегчения не пришло, только отвращение к себе. Кажется, он перепробовал всё, чтобы остановить этот нескончаемый поток образов: пытался уснуть, стоял под душем, часами следил за каждой трещиной на стене, словно надеясь, что концентрация на мелочах заглушит хаос в голове. Но ничто не помогает. Его снова и снова встречает одно и то же: лицо того мужчины, тёмное пятно на земле и густой, почти осязаемый запах крови. Все они отвратительные люди, готовые причинять боль, не моргнув и глазом. Такие, как Ёнджун. Так почему же тогда внутри так ноет от того, что одним из них стало меньше? Почему не стало легче? Он действительно сходит с ума. Ёнджун даже не удосужился заглянуть к нему в комнату. Ни разу не подошёл, не спросил, жив ли он вообще. Конечно, он и не ждал этого, вряд ли стоит чего-то ожидать от Ёнджуна. Но если бы в нём осталось хоть капля человечности… он бы пришёл. Теперь кажется, что Ёнджун просто избегает его. И что бы Субин ни говорил себе, как бы сильно ни хотел остаться в одиночестве, ему ненавистна эта пустота. Потому что теперь он действительно один. Это совсем не похоже на одиночество в собственной квартире. Это совсем другое… Тогда он, по крайней мере, мог выйти на улицу. Сейчас же он в ловушке, заперт, окружён четырьмя одинаковыми стенами, которые будто медленно сжимаются, теснят его со всех сторон. И он ведь не один в доме, рядом с ним ещё двое. Но ни один из них не хочет с ним говорить. Он заставляет себя подняться с кровати. Каждое движение даётся с трудом, словно мышцы, забытые и заброшенные, не хотят больше подчиняться. Боль тянет его обратно в постель, где можно было бы просто лечь и сгнить. Но он всё же поднимается через головокружение, превращающее всё вокруг в водоворот расплывчатых пятен и форм, прежде чем мир снова становится хоть немного различимым. Ноги подкашиваются, тело еле держится. Он хватается за керамическую раковину, вцепляется в неё, чтобы не упасть. Он давно чувствует себя ужасно. Привык просыпаться с тошнотой и головокружением, привык к бесконечным приступам тревоги, которые накрывают его из ниоткуда, часами сидеть в одиночестве, пытаясь уговорить собственный разум успокоиться. Но привычка не означает, что с этим стало легче. Он один. И единственный, кто у него остался, — это он сам. У Субина скручивает живот, когда он смотрит в зеркало. В горле встаёт ком. Синяки на теле, наконец, начинают сходить, переходя из тёмно-фиолетовых в болезненно-жёлтые. Он проводит пальцами по коже, морщась от боли — всё ещё ноющей, будто свежей. Невыносимо долго всматриваясь в своё отражение, он чувствует, как подступает тошнота. Он больше не узнаёт себя. Когда-то он уже ненавидел своё отражение. Но теперь… теперь всё стало гораздо хуже. Неужели теперь это и есть он настоящий? Он наклоняется под раковину, вытаскивает одну из сумок Ёнджуна и начинает копаться в ней, пока пальцы не нащупывают пинцет. Сумку он оставляет как есть. Щёлкает выключатель, в ванной становится темно. Он выходит, даже не взглянув в зеркало. Вернувшись, он садится на кровать, скрестив ноги. Осторожно разматывает повязку, белая ткань падает на пол. Порез воспалён, покрасневшая кожа стянута рядами крошечных белых узелков. Если Ёнджун хочет забыть, как зашивал его, он сам всё уберёт. Сделав глубокий вдох, он поддевает первый шов. Металлический кончик впивается в кожу, острая боль вспыхивает в руке, но он даже не моргает. Белая нить, влажная от крови, падает на покрывало. Один за другим он выдёргивает их все, несмотря на дрожь в пальцах и горячую пульсацию в запястье. Когда всё кончено, пинцет с глухим стуком падает на прикроватную тумбочку. Снимать швы было ещё рано, но каждый узел — всего лишь напоминание о том, что с ним сделал Ёнджун. Теперь он разорван как физически, так и эмоционально. Он бросает взгляд на часы и тяжело вздыхает. 03:57 ночи. Постоянное ярко-красное свечение часов пульсирует на тумбочке, насмешливо мигая в темноте. Каждая вспышка будто бьёт по глазам, и с каждой секундой желание швырнуть их в стену становится только сильнее. Он резко тянется рукой и выдёргивает шнур из розетки. Он снова поднимается с кровати, делает глубокий вдох и задерживает дыхание, прежде чем, наконец, дотянуться до дверной ручки. Повернув её медленно, он приоткрывает дверь спальни и выходит в гостиную. Кай спит на одном диване, Ёнджун на другом, напротив. Они говорили весь день. Субин не участвовал в разговоре, но всё равно слышал каждое слово. Его босые ноги почти не издают звука, ступая на прохладную плитку кухни, пока он медленно идёт к шкафчику. Дверца с тихим скрипом нарушает ночную тишину, словно напоминая, что любое движение — риск. Он замирает на мгновение, прислушиваясь, убеждаясь, что Ёнджун и Кай всё ещё спят. Ему не нужно, чтобы они проснулись. По крайней мере, пока нет. Вдох и выдох. Он действительно старается успокоиться, считает вдохи, пытается выровнять дыхание. Но всё это почти не помогает: дрожь не уходит, сотрясает всё тело. Субин делает ещё один глубокий вдох и закрывает глаза. Он нарочно зацепляется ногой за край плитки, подвернув лодыжку. Стеклянный стакан выскальзывает из его руки и с грохотом разбивается о пол. Осколки разлетаются в стороны, острые звуки расколотого стекла разрывают ночную тишину. Три… два… один. Первым с дивана вскакивает Ёнджун, и Субин резко втягивает воздух, когда их взгляды встречаются. — Что, чёрт возьми, с тобой не так? — устало и раздражённо бросает Ёнджун, когда Кай включает свет. На его лице такое же непонимающее выражение. Голос Джуна хриплый и сонный, когда он направляется к Субину, всё ещё лежащему на полу. — Почему ты не можешь сделать хоть что-то и не облажаться? Чем ближе подходит Ёнджун, тем шире раскрываются глаза Субина. Он судорожно пытается отползти назад, но боль в лодыжке мешает уйти далеко. — Ёнджун, прости. — слова срываются с губ Субина. — Пожалуйста, прости. Я просто… — его голос дрожит, дыхание становится всё чаще, и вскоре голова начинает кружиться от нехватки воздуха. — Так, эй, — Кай хватает Ёнджуна за руку, останавливая его. Субин на мгновение зажмуривается, пока те двое переговариваются. — Я помогу ему убраться, Джун. Просто останься на кухне. Ёнджун ничего не отвечает, но Субин слышит, как тот отходит, его шаги на кухне дают понять, что он больше не рядом. Чья-то рука ложится ему на плечо. Субин вздрагивает, отшатываясь дальше. — Это всего лишь я, — тихо говорит Кай, опускаясь на пол рядом и аккуратно собирая крупные осколки стекла. — Веника у нас нет, так что давай просто подберём большие куски? Остальное сгребём в кучу полотенцем. Потом я попрошу Ёнджуна принести веник. Субин молча кивает. — Всё в порядке, Субин, правда. Это всего лишь стекло, всё нормально. Он снова кивает и тянется за самым крупным осколком, какой может найти, придвигаясь ближе к Каю. Лодыжка адски болит, но сейчас это неважно. Он с усилием опускается в присед, сжимая стекло в руке так крепко, что острые края впиваются в ладонь. Это не нарочно, скорее, отчаянная попытка зацепиться за хоть что-то, что-то реальное, потому что сейчас ему страшно. Он замечает, как кровь начинает окрашивать стекло, но при этом… Он ничего не чувствует. — Субин, у тебя кровь. Швы… Субин не даёт Ёнджуну договорить, он резко встаёт, грубо хватает Кая и рывком ставит его на ноги. Все осколки выпадают из рук Кая и с глухим звоном осыпаются на пол, когда его спина сталкивается с грудью Субина, выбивая из него воздух. Одна рука обхватывает Кая за талию, прижимая его руки к телу, а вторая сжимает осколок стекла, поднесённый к его горлу. Крик заполоняет всё пространство. Субин не может разобрать, кто именно: Ёнджун или Кай, или, может быть, оба сразу. Он и сам не заметил, когда Ёнджун успел достать пистолет из ящика, но теперь смотрит прямо в чёрную бездну дула. Ёнджун всё ещё стоит на кухне, между ними несколько шагов. — Я вышибу тебе к чертям мозги, Субин. Отпусти его. — И что ты сделаешь, Ёнджун? Давай, угрожай ещё, — он сильнее прижимает стекло к шее Кая, запрокидывая тому голову назад, к своему плечу. — Давай. Я перережу ему горло прямо сейчас. — Субин, клянусь, если ты хоть царапину ему оставишь— — Что, ты меня застрелишь? — Субин смеётся, в его голосе слышится безумие, вызов. — Застрелишь меня — застрелишь и его. Так что давай, Ёнджун, жми на курок. Его кровь будет на твоих руках. Ёнджун качает головой: — Это неправильно. Он ничего тебе не сделал. — Я тебе тоже ничего не сделал! — его грудь тяжело вздымается. — Ты меня использовал, мразь, — шипит он. — Ты использовал меня, чтобы убить человека. — Я мог позволить ему убить тебя, Субин. Я должен был. Кай задыхается, пытаясь вырваться из хватки Субина. - Не зли его! Ты что, дурак? - Я действительно не хочу тебе навредить, но… - Чепуха, — смеётся Субин. - Я слышал вас обоих до этого, всё. Ты убьёшь меня в тот момент, как получишь, что хочешь. Он тянет Кая назад, когда Ёнджун делает шаг вперёд. -В следующий раз, если ты подойдешь ближе, я воткну этот осколок ему в шею, — предупреждает Субин. Ёнджун кивает и отходит на шаг назад. -Ты ведь понимаешь, что выхода уже нет, правда? Ты действительно все испортил. Субин пожимает плечами. - Это было лишь вопросом времени. -Субин, — Ёнджун делает глубокий вдох и закрывает глаза. - Я последний раз говорю: отпусти Кая. — Нет, — покачал головой Субин. — Пока он у меня, ты не выстрелишь. Он видел, как у Ёнджуна раздуваются ноздри, а пальцы сжимаются на рукоятке пистолета так сильно, что костяшки побелели. Было ясно: его разрывает от ярости, от бессилия выстрелить. — Ты же не сможешь держать его вечно. Что будешь делать, когда отпустишь? — Тогда просто убьёшь меня. А может, я и Кая с собой прихвачу — ради удовольствия. Разрушу твою жизнь, как ты разрушил мою. Их взгляды встречаются и задерживаются надолго. — Чего ты хочешь? — тихо спрашивает Ёнджун. — Брось пистолет, — приказывает Субин. Ёнджун медленно кивает, опуская оружие на пол у своих ног. Из его груди вырывается дрожащий выдох. Субин удивлён, как легко тот подчиняется, хотя… Кай — его слабое место. — Пни его сюда. Ёнджун послушно пинает пистолет в сторону Субина. — Кай, подними его, — говорит Субин, ослабляя хватку на одной из его рук, позволяя ему наклониться ровно настолько, чтобы дотянуться до револьвера. — За ствол, Кай. Бери его за ствол. Руки Кая дрожат, когда он тянется за оружием, сжимая его в пальцах. — А теперь положи его на стол. Кай слушается и осторожно кладёт пистолет рядом с лампой. Субин слышит, как тяжело и прерывисто дышит Кай. Часть его испытывает вину за то, что втянул его во всё это. Но чувство быстро тонет в ярости — достаточно вспомнить, что Кай позволял Ёнджуну делать с ним. — Садись на стул, — кивает он в сторону барного табурета. Ёнджун тянется к стулу, металлические ножки скрежещут по плитке, когда он отодвигает его. Он тяжело опускается на сиденье, не сводя глаз с Субина — как будто тот в любую секунду может сорваться и перерезать Каю сонную артерию. — Вот как мы поступим, — начинает Субин. — Я задам тебе несколько вопросов, и тебе лучше отвечать честно, Ёнджун. Потому что если я хоть на мгновение заподозрю, что ты лжёшь… — Я не буду, — перебивает он. Субин на мгновение замолкает, вглядываясь в него. Всё тело Ёнджуна напряжено, взгляд метается между ним и Каем, а пальцы сжаты в кулаки на коленях. Стул скрипит каждый раз, когда он чуть сдвигается с места. — Я знаю, кто ты, — наконец выдыхает Субин. — Ты не знаешь ни черта, — резко отвечает Ёнджун, каждый раз кривясь, когда Субин открывает рот. — Тянешь время, надеешься выкрутиться. Ты понятия не имеешь, кто я такой, Субин, совсем. — Вот в том-то и дело, что знаю, — спокойно парирует Субин. — Потому что у меня было слишком много времени на раздумья, пока мы тут торчим. Потому что я часами смотрел на эти чёртовы стены, пытаясь найти хоть какой-то способ выбраться отсюда. Кай снова пытается вырваться, и Субин лишь сильнее прижимает его к себе. Он держится за Кая, как за последнюю опору — потому что сейчас это и есть его спасение. — В ту ночь, после вечеринки Бомгю, ты приехал за мной, — Субин говорит тихо, сдавленно. — Но я никогда не говорил тебе, где нахожусь, Ёнджун. Он сжимает осколок стекла в руке крепче, выдыхает дрожащим дыханием. — Ты знал, что я был в кофейне тем утром. И точно знал, где я был, когда остановил меня перед занятием. Ты отслеживал мою геолокацию, да? Ёнджун молча кивает. — Сколько раз? — Восемь. Субин тихо, с недоверием смеётся: — Как ты это сделал? — Сетевой взлом, — отвечает он монотонно, без тени эмоций. — Ты помогал ему, Кай? — Субин смотрит на него пристально. — Даже Ёнджун не настолько умен, чтобы провернуть такое в одиночку. Кай закрывает глаза, ровно дыша через нос. — Да. — И татуировки… Я видел ту, что у тебя за ухом, Ёнджун. Ёнджун выпрямляется на стуле, пальцы сжимают край сиденья. — Когда ты это видел? — В тот день, когда ты зашивал мне руку, — Субин прищуривается. — У тебя за ухом точно такая же сраная татуировка, как у того ублюдка, с которым ты оставил меня в пентхаусе. И тут я задумался… С какого хрена у твоего отца столько пентхаусов по всей Калифорнии? Он наклоняет голову, пристально глядя в глаза Ёнджуну. — У вас у всех одинаковые татуировки. Будто это какая-то метка — как у стаи. — Если ты что-то хочешь сказать, выкладывай уже, не тяни резину, — бросает Ёнджун. — Он главный, да? — тихо спрашивает Субин. — Он всё контролирует. Вот почему тебя все боятся. Лицо Ёнджуна резко теряет краску. — Ебать… Он и правда главный, да? — Субин уже почти кричит. — Во что ты, мать твою, втянул меня, Ёнджун?! Ёнджун смотрит на него в полном безразличии, больше не реагируя ни на одно слово Субина. — Бомгю, — выпаливает Субин, стараясь успокоить дыхание. Он хочет верить, что всё это ошибка, что человек, которому он доверяет, не мог его так подставить. Но теперь он сам не знает, во что верить. Неужели Бомгю всё это время работал с тобой? Он с вами? Эта татуировка с вороном, что она значит? Ёнджун качает головой. — Другая группировка, Субин. Твой тупой дружок тут вообще не при делах. Кай немного расслабляется в его хватке, больше не пытаясь вырываться. — Твой отец… — Субин смотрит прямо в глаза Ёнджуну. — Это его ты пытаешься убрать, да? Ксилaзин — ты использовал именно его, потому что собираешься убить собственного отца. — Какой ты сообразительный, Субин, — усмехается Ёнджун. — Правда, я в восторге. Всего-то пару месяцев тебе понадобилось, чтобы сложить два и два. — Почему ксилазин? — Его не выявляют на обычных токсикологических тестах. И противоядия нет. В больших дозах он просто усыпляет, замедляет всё в теле… пока человек не умирает. — Смотри-ка, хоть что-то у нас с тобой общее, — Субин тихо смеётся, смех получается жалким, рваным, словно ранит горло изнутри. — Мы оба хотим, чтобы наши отцы сдохли. Эти мысли отвратительны. Чудовищны. Каждый раз, когда они приходят, Субин чувствует себя паршивым сыном. Но с каждым днём всё кажется логичнее, оправданнее. Мысль непростительная — но боль становится невыносимой, и каждый прожитый день подталкивает их всё ближе к неизбежному. — И что ты опять ноешь? — Эвтаназия, одобренная врачом, — тихо отвечает он. — Ты опять со своим идиотским проектом? — Она могла помочь ему, — Субин почти шепчет. — Могла… но не помогла. — Кто? — тихо спрашивает Кай. — Кому она могла помочь? Субин мотает головой, продолжая бормотать себе под нос. Этот разговор уже даже не с теми, кто в комнате — он ведёт его внутри себя, с голосами в своей голове. — У него болезнь Лу Герига, — выдыхает он и на мгновение зажмуривается, будто это поможет притупить боль. — Она могла ему помочь! — Он уже не знает, на кого кричит. Только чувствует, как всё внутри сжимается от боли. Его отец умирает, а мать просто сидит и смотрит. Прячется за фразами вроде «у меня связаны руки». Но её руки не связаны, она просто эгоистка. Ей проще позволить ему медленно угасать, лишь бы не отпустить. А что сделал Субин? Он ушёл. Когда отец нуждался в нём больше всего, он сбежал в колледж. Потому что не мог вынести мысли о том, каким станет отец, не мог видеть его слабым. Ему становилось физически плохо от одной только мысли. Но правда в том, что он ничем не лучше своей матери. Такой же слабый, такой же трусливый. — Я его бросил… — выдыхает Субин, стараясь не разрыдаться. Он делает глубокий вдох, но слёзы уже подступают к глазам. — Блять… Нет, нет, нет. Я его бросил. — Субин, — спокойно произносит Ёнджун, медленно поднимаясь со стула. На долю секунды в его взгляде будто бы мелькает жалость. Совсем чуть-чуть. Но это же Ёнджун — он не способен на сострадание, кроме как к самому себе. Субин тут же сильнее сжимает руки вокруг Кая, отдёргивая его назад. — Сядь, — шипит он Ёнджуну, тяжело дыша. Ёнджун поднимает обе руки в воздух, словно демонстрируя, что не собирается делать резких движений. Он останавливается, как только Субин просит его об этом. Не присаживаясь и не меняя позы, он просто стоит и смотрит на него с таким непроницаемым выражением лица, что Субин не может понять, что скрывается за ним. — Я не понимаю… Это что, моя карма? — голос Субина срывается, жжение в животе возвращается с удвоенной силой. — Я не хотел его бросать… Я не мог. Я просто… не мог…Горячие слёзы наворачиваются на глаза, тяжёлые, почти обжигающие и катятся по щекам. Он чувствует себя полностью беспомощным, как будто мир рушится прямо под ногами. И с каждой секундой это осознание становится всё яснее. — Тебе надо было оставить меня тогда, в той скотобойне. Ёнджун качает головой. — Нет. — Ты хотел это сделать, — шепчет Субин, не отрывая от него взгляда. — Я знаю, ты хотел. — Это неправда, — резко отвечает Ёнджун. Субин смотрит на него, но уже ничего не чувствует, только пустоту. Он знает: всё, что Ёнджун делает сейчас — только ради того, чтобы Кай остался жив и Субин поворачивается к нему. Кай стоит с закрытыми глазами, дышит ровно, глубоко. Его тело расслаблено, будто он принял всё, что происходит. — Послушай, — медленно произносит Ёнджун, делая шаг вперёд. — Перед тем как мы уехали, я сказал Каю, что вернёмся через четыре часа. Ты помнишь это? Я не собирался тебя там оставлять. — Тогда в чём был смысл? — Мне нужно было, чтобы твоя реакция была настоящей, — голос Ёнджуна спокоен, почти отстранён. — Если бы я рассказал тебе о плане, ты бы не отреагировал так, как тогда. Всё бы пошло по-другому. — Тебе стоило оставить меня там, — Субин качает головой, губы дрожат. — По крайней мере, тогда я уже был бы одним из тел, что висят в том аду. Из его груди вырывается стыдливый, сдавленный всхлип. Он больше не может это выносить, всё внутри сломалось, конец. Точка, в которой заканчивается терпение и начинается пустота. Тяжесть безысходности наваливается на грудь. Ему всё яснее: Ёнджун не остановится. Он будет ломать его снова и снова, пока не получит своё. Но теперь это уже не имеет значения, потому что после сегодняшнего дня... Ёнджун всё равно его убьёт. Субин резко отпускает Кая, толкая его вперёд. Тот едва не падает, хватается за Ёнджуна, чтобы удержаться на ногах, и тут же оборачивается, но Субин уже тянется к столу. Он хватает пистолет и без колебаний прижимает дуло к подбородку Кая. — Субин, — выдыхает Ёнджун, торопливо подступая ближе. — Отдай мне пистолет, Субин. С каждым шагом Ёнджуна вперёд Субин делает шаг назад. Он качает головой, срываясь: — Я не могу… Я не могу этого сделать... — Послушай меня, Субин, — голос Ёнджуна дрожит, как и его вытянутые вперёд руки. — Мне нужно, чтобы ты меня послушал. Если бы ты только… блять, просто отдай мне, мать твою, пистолет! — он уже кричит, приближаясь всё ближе. Щёлк. У Ёнджуна в груди всё обрывается. Субин нажимает на спуск ещё раз и ещё, но каждый раз лишь пустой щелчок, пусто. Рука Ёнджуна обхватывает пистолет за раму. — Я вынул патроны, — произносит он тихо, почти шёпотом. Он аккуратно вытягивает оружие из рук Субина, прячет за спину и, не отводя взгляда, протягивает его Каю. — Зачем ты это сделал? — Субин едва выговаривает, голос срывается. Он чувствует, как сердце болезненно сжимается в груди. Боль не телесная, она будто бетонная плита, навалившаяся на грудь. Глаза затоплены слезами, и когда они скатываются по щекам, жгут кожу. В отчаянии взгляд мечется по полу, он ищет тот самый осколок стекла, который выронил всего несколько секунд назад. Увидев его, он тянется вперёд, но Ёнджун перехватывает его, не давая дотянуться. — Хватит! — Субин кричит, пытаясь вырваться из его хватки. Он хочет продолжать, хочет биться, вырываться, орать до хрипоты, лишь бы чувствовать хоть что-то, но не может. Ноги подкашиваются, и он просто оседает на пол. Та же давящая, знакомая тяжесть снова сжимает грудную клетку. Каждый вдох, словно судорожный глоток воздуха, попытка насытить лёгкие кислородом, но всё бесполезно. И будь он в здравом уме, он бы уже кричал на Ёнджуна, как только тот обхватил его руками. Это было не объятие, скорее, хватка, не позволяющая ни пошевелиться, ни сделать что-то безрассудное. — Всё в порядке, — шепчет Ёнджун, сжимая его так крепко, что Субин не может даже дёрнуться. Так же он держал Кая всего несколько минут назад. Может, это какая-то извращённая тактика убаюкать, чтобы потом добить. — Ты в безопасности, всё хорошо. Просто дыши, Субин. Безопасность? Звучит немного натянуто. — Убей меня уже, Ёнджун, — Субин цепляется за рукав его рубашки, вцепившись изо всех сил. Одна рука, обвившая его, теперь становится единственной опорой, он прижимает колени к груди, утыкаясь лицом в ткань и рыдая так, будто душа рвётся наружу. — Пожалуйста, — он умоляет. — Пожалуйста, Ёнджун… — И всё снова, и снова. Как заевшая пластинка. — Пожалуйста… Он даже не знает, почему Ёнджун молчит. Может, ему просто наплевать, а может, он и вправду не знает, что сказать. Всё вокруг словно замедляется. Субин продолжает просить, а Ёнджун — всё так же упрямо и беззвучно — пытается его успокоить. А Субин хочет лишь одного — чтобы всё это наконец закончилось.