Black Shadow

Ёнджун сидел на корточках перед диваном, внимательно вырисовывая каждую линию на лице спящего Субина. Тот спокойно дышал через нос, грудная клетка ровно поднималась и опускалась в ритме сна. Из-под одеяла свесилась его рука, и Ёнджун осторожно обмотал её новой повязкой. Перешивать рану уже не имело смысла — это только усугубило бы положение. Поэтому он просто аккуратно обработал повреждённое место и наложил чистую повязку. Кожа вокруг раны покраснела и ощутимо пылала под его пальцами; Ёнджуна нисколько бы не удивило, если бы воспаление уже началось. Он объяснил Субину, как ухаживать за швами, так что вины за происходящее на нём не было. Если Субин оказался слишком глуп, чтобы соблюдать простые инструкции, это уже не его проблема. Глупо было с самого начала срывать швы, и теперь, как всегда, Ёнджуну пришлось расхлёбывать последствия. Схватив со стола за спиной марлю, пропитанную солевым раствором, Ёнджун проверил, не осталось ли осколков стекла в руке Субина, прежде чем осторожно прижать её к его ладони. Он замирает, когда Субин чуть шевелится во сне, и затем быстро заканчивает свою работу, обматывая руку эластичным бинтом. Последнее, что ему сейчас нужно, это чтобы Субин проснулся. Сегодня он уже и так еле справляется с его выходками; ещё одно недоразумение и он сорвётся окончательно. Если Ёнджуну повезёт, у него будет хотя бы час или два перед тем, как Субин откроет глаза. Он тяжело вздыхает и, оттолкнувшись от пола, поднимается на ноги. Может быть, стоит на время отойти, чтобы прийти в себя. Но проблема в том, что теперь он совсем не доверяет Субину оставаться одному. На кухне стоит Кай, прижавшись спиной к стойке и глядя в их сторону. С самого начала всего этого он почти не разговаривает, отвечает только тогда, когда к нему обращаются, да и тогда его ответы короткие и безжизненные, словно мысли его блуждают где-то далеко. Он перебирает пальцами ворот рубашки, рассеянно проводя ими по швам ткани. Это беспокоит его только потому, что Кай никогда раньше так себя не вел. Да, бывало, он злился и игнорировал Ёнджуна, но такой отстранённости от него ещё не было. Он берёт Кая за руки, вырывая его из раздумий. Их взгляды встречаются на секунду, не больше, прежде чем Кай тяжело вздыхает и выдергивает руку из его ладони. И почему-то Ёнджун не может избавиться от ощущения, что весь гнев Кая сейчас направлен именно на него. — Я не могу понять, что ты чувствуешь, — признаётся он, нахмурившись. Его брови сдвинуты в ровную линию, и он замечает, как плечи Кая опускаются, будто под тяжестью чего-то невидимого, как он сжимается в себе, обнимая себя за талию. Кай не отводит взгляда от дивана, словно вот-вот Субин должен проснуться. — Он спокоен, — говорит он, игнорируя слова Ёнджуна. — Не знаю, что ты ему сказал, но, похоже, это сработало. Ёнджун кивает, сжав губы. Его взгляд скользит вслед за взглядом Кая к дивану. Он медленно моргает. — Возможно, я подсыпал ему амбиен в напиток. — А, — только и отвечает Кай. Он знает, в другой ситуации Кай бы никогда это не одобрил. Закатил бы глаза, накричал, велел бы просто поговорить с Субином по-человечески. Но в этот раз Ёнджун не смог. Не смог, и всё. — Я не знал, как ещё заставить его успокоиться, — говорит он, и от самой мысли его подташнивает. Даже у Кая приступы паники никогда не доходили до такого. Почти час пришлось удерживать Субина, пока тот вырывался, кричал, царапался, изо всех сил пытаясь вырваться из его рук, просто чтобы начать дышать ровно. Целый час он хрипло ловил воздух, грудь вздымалась в судорогах, он бессвязно бормотал что-то, что Ёнджун даже не пытался понять. Потому что, по правде говоря, он и не собирался. Так что, когда появилась возможность подсыпать снотворное в его напиток, он не стал раздумывать. И злость на Субина никуда не ушла. Напротив, теперь он злился на него сильнее, чем когда-либо. Он поднял руку на Кая, и от одной этой мысли у Ёнджуна закипала кровь. Ему хотелось ломать Субину пальцы один за другим. Всё это всегда было конфликтом между ними двумя. Каю не следовало в это вмешиваться. — Что ты собираешься делать? — Кай говорит тихо, почти шёпотом, будто слово даётся с трудом. Он избегает взгляда Ёнджуна, смотрит в пол, носком ботинка медленно обводит трещины в плитке. В комнате по-прежнему повсюду валяются осколки стекла, ни у кого из них сейчас нет сил собирать их. Ёнджун пожимает плечами, стойка давит ему на спину, когда он переносит на нее свой вес. Теперь он стоит прямо перед Каем, спиной к Субину. — Ему ещё повезло, что я не прикончил его в тот момент, как только он отпустил тебя. С тех пор прошло всего несколько часов, но злость пульсирует в нём так, будто всё случилось буквально минуту назад, его гнев медленно разгорается, как длинный тлеющий фитиль. — Мне не кажется, что ты должен на него злиться, Джун, — тихо произносит Кай. — И с чего вдруг? — резко отвечает Ёнджун. — После всего дерьма, которое он только что выкинул, он ещё должен спасибо сказать, что я просто злюсь. Он мог убить тебя, Кай. Кай задумчиво кусает кожу на губах, зацепляя ногтем и медленно оттягивая её, теряясь в мыслях. Ёнджун мягко отодвигает его руку, не давая ему сделать себе больно. Кай смотрит прямо в глаза, его взгляд усталый, сосредоточенный, он вздыхает: — Я не думаю, что он когда-нибудь действительно хотел причинить мне боль. — Ты, случайно, не заметил осколок стекла у своего горла? Или это у тебя просто вылетело из головы? Он не может поверить в то, что слышит от Кая. Тот слишком добрый, слишком снисходительный. — Вот в чём дело, — Кай опирается руками о столешницу позади себя, прищурившись. — Сначала я думал, что он действительно собирается это сделать. Но каждый раз, как ты приближался, он сильнее вдавливал стекло... — Вот, Кай, ты только подтверждаешь мою точку зрения. Кай качает головой: — Осколок никогда не касался моей кожи. Между моим горлом и осколком был его большой палец. Он вдавливал стекло в свою руку, но не в меня. Именно поэтому я и перестал сопротивляться, я понял, что он блефует. Мне кажется, он хотел довести тебя до точки, чтобы ты сорвался, чтобы ты его убил. Ёнджун смотрит на него в упор. — То есть… он на самом деле ничего с тобой не сделал? Кай медленно качает головой. — Ну, сначала я, конечно, испугался, но физически нет, он меня не тронул. С губ Ёнджуна срывается тяжёлый стон. Он проводит грубыми ладонями по лицу, накрывая ими рот, его глаза сжаты. — Кай, — начинает он, выдыхая с надрывом, — я ведь реально был в шаге от того, чтобы убить его. Потому что думал, что он причиняет тебе боль. — Ёнджун, это же Субин. Я не думаю, что он вообще способен кого-то ударить. Тем более — без причины. Это ложь. Ёнджун фыркает, бросая в сторону Кая полный недоверия взгляд: — Это неправда. Я могу вспомнить несколько случаев, когда он бил меня просто так. — Назови хотя бы один. — На прошлой неделе он заехал мне по голове бутылкой с водой. И, по правде говоря, это был единственный случай, когда Субин действительно его ударил, но Каю необязательно знать об этом. Ему нужно перестать видеть в Субине какого-то святошу. Кай сгибается вперёд, кашляет, прикрыв рот. — Чуть сраное сотрясение не получил, — бурчит Ёнджун, быстро оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что Субин всё ещё спит. — Мразь, — бросает он тихо в его сторону. Он хмурится, когда Кай прыскает в рукав, а потом снова кашляет, делая вид, что ничего не было. — Прости, что-то в глаз попало. Ёнджун поднимает бровь. — Ты из-за этого кашляешь? Серьёзно? — Ну, чешется просто жесть, — Кай прочищает горло и трет глаз тыльной стороной ладони. — Видимо, что-то в воздухе. Ну реально, Ёнджун, тут так… — он опять наигранно кашляет и кладёт руку на грудь. — Ты вообще когда-нибудь пыль тут вытирал? — Неа, — Ёнджун мотает головой. — Скорее всего, дело в твоих свечах с запахом вонючей задницы. Я ж тебе говорил, не просто так они по акции были. — А вот и нет, — Кай поднимает палец и машет им у него перед лицом. — На минуточку, это аромат тёплого свитера. Ёнджун смотрит на него с подозрением: — Этот «свитер», часом, не валялся лет пять в сыром подвале? Потому что воняет он дерьмом. И пахнет так, будто ты попытался замаскировать этот запах половиной флакона дешёвого одеколона. Кай прищуривается, шумно выдыхая, скрещивает руки на груди. — Это на любителя, Ёнджун. Ты просто не дорос до таких тонких ароматов. — А, вот как теперь это называется? Кай тихо смеётся, приглушённо, почти неслышно, и на секунду Ёнджун замирает. Это первый искренний смех от Кая за последние недели, и будто с его груди медленно сползает что-то тяжёлое. Кай закатил глаза, и улыбка тронула его губы, она коснулась глаз, собрав морщинки в уголках. — Знаешь, наверное, и правда так. У Ёнджуна на секунду замирает сердце. Он и не осознавал, как сильно скучал по этой улыбке Кая, по его смеху, как пусто звучит комната без них. — Но всё равно, запах твоей выпечки мне нравится больше, — говорит он. — В сто раз лучше, чем эти свечки. — Ещё бы, — отзывается Кай. — Знаешь, тебе повезло, что у тебя есть я. Без меня вы бы давно сожгли эту квартиру к чёрту. Кто бы вам готовил вообще? На самом деле, Кай — это вообще везение. Во всех смыслах, которые только можно представить. Ёнджун тянется и треплет его по волосам. Тот с растрёпанной шевелюрой сейчас вылитый пушистый щенок. Кай отмахивается, громко фыркая, отталкивает его руку и тут же начинает приглаживать волосы, пытаясь привести их в порядок, его взгляд не отрывается от Ёнджуна. — Прекрати уже, — бурчит он, и в голосе слышится игривая досада. — Что-то не так? — усмехается Ёнджун. — Ты же мило выглядишь. — Не называй меня так, — бурчит Кай, морща нос. Повисает короткая тишина, пока Кай безуспешно возится с волосами и в итоге сдается, опуская руки. Субин шевелится на диване, и Ёнджун тут же оборачивается, проверяя, не проснулся ли он. В глубине души его гложет странное чувство, будто он уже не имеет права злиться на Субина, особенно после того, что рассказал Кай. Почему Субин не может быть просто… нормальным? Почему каждый раз заставляет его идти на крайние меры? — Эй, — тихо произносит Кай, слегка толкая его плечом. Ёнджун поворачивает к нему голову, тихо гмуркает в ответ. — Я, наверное, пойду к себе. Немного посижу один… Всё, что сегодня произошло, до сих пор давит. Джун лишь молча кивает. Кай берёт его за руку, сжимает крепко, но спокойно — как бы давая понять, что всё будет хорошо. Потом отпускает, позволяя ей упасть вдоль тела. Ёнджун знает, что в конце концов всё уладится, но его выводит из себя, сколько времени это занимает. Может, где-то в глубине души он надеялся, что за неделю со всем поквитается, а к концу месяца уже будет кататься на сноуборде в Канаде. Но всё оказалось куда медленнее и мучительнее. С каждым днём раздражение только нарастает, ярость копится такая, какой он раньше в себе не знал. Даже напоминания о том, зачем он всё это начал, больше не приносят облегчения. А человек, который должен был ему помогать, становится лишь очередной занозой в заднице. Кай собирается уходить, но замирает на пороге кухни. — Джун? — А? Он прикусывает щеку, взгляд скользит к Субину, потом возвращается к Ёнджуну. — Я знаю, что вы с ним не ладите… по какой-то там причине, по которой ты его ненавидишь.. — Он тоже меня ненавидит, — тихо бросает Ёнджун. Кай вздыхает, закрывает глаза, будто старается не реагировать на его слова. — Можешь просто попробовать поговорить с ним? — спокойно, но устало просит он. — Это бы хоть немного облегчило всё происходящее. Он опускает руки в карманы худи, моргает медленно, будто сдерживает раздражение или усталость. — Я не прошу тебя с ним подружиться. Просто… не дай такому случиться снова. Ладно? Ёнджун молчит. Обещать — это всё равно что лгать, даже ради Кая. Кай сжимает губы, а его брови сводятся к переносице. — Знаешь… я правда к нему привязался. Ёнджун тяжело вздыхает, опуская взгляд. Он не понимает, как Кай может вообще чувствовать что-то хорошее к Субину. Они полные противоположности. Кай не дожидается ответа, просто уходит в другую комнату, тихо прикрыв за собой дверь. Теперь в кухне остаётся только он, один на один с тишиной, которая будто давит на плечи. Ёнджун тяжело вздыхает, его выдох, полный усталости, такой, от которого грудная клетка сжимается до тестноты. Он и сам уже не понимает, что давит сильнее гнетущая тишина в этом доме или всё, о чём они не говорят. Решать проблемы — точно не его конёк. Он предпочитал просто игнорировать их, пока они не взорвутся или, чудом, не исчезнут. Так почему теперь именно он должен всё разрешать? Почему Кай ждёт этого от него? Это так несправедливо. Он тянется к шкафчику и достаёт бокал, холодное стекло приятно ощущается в горячей ладони. Джун ставит его на столешницу, вытаскивает из морозилки лёд и кидает пару кубиков внутрь. Затем из нижней полки достаёт бутылку виски, ставит рядом и откручивает крышку. Ёнджун редко к нему прикасается, а уж в такое время суток и подавно. Но сейчас всё вокруг будто сдавливает, не даёт дышать, и это напряжение стало почти физическим, как если бы кто-то навалился его на грудь. Он наливает щедрую порцию. Янтарная жидкость обволакивает кубики льда, наблюдая, как те медленно начинают таять от комнатной температуры виски с каким-то медленным, почти тоскливым вздохом. — Будешь пить, Субин? Ёнджун подносит стакан к губам, делает глоток. Привычное жжение скользит по горлу, возвращая онемение в грудной клетке. Это, конечно, временное облегчение, но всё же облегчение. Что-то, чем можно заткнуть внутреннюю пустоту до тех пор, пока не найдётся другое средство. Он опирается на край кухонной стойки, тяжело вздыхает, позволяя прядкам упасть вперёд, скрывая лицо, его глаза ужасно слипаются от усталости. Он бы всё отдал, чтобы сейчас просто лечь и уснуть глубоко, надолго, но позволить себе отдых пока невозможно, дел слишком много. И всё ещё висит в воздухе вопрос: сколько у них есть времени? Сколько до того момента, как отец поймёт, где они, и снова пустится по следу? Ёнджун резко встряхивает головой, отгоняя навязчивые мысли. Или, может, они просто отскакивают в сторону, чтобы потом вернуться и ударить сильнее. Лежат себе, как мина замедленного действия, где-то глубоко, в темноте сознания. Он отталкивается от стойки, ставит стакан на стол и направляется к дивану, садится на пол, прямо перед ним. — Я знаю, что ты не спишь. — Нет, — бормочет Субин, уткнувшись лицом в руку, так и не подняв головы. Ёнджуну хочется вмазать его головой об стену. Он ощущает себя, как будто пытается вытащить из кровати упрямого ребёнка перед школой. Но если Кай хочет, чтобы он попытался, то он попробует. Он трясёт Субина за плечо, заставляя того перевернуться на спину. Пробудившийся не открывает глаз, только прикусывает губу. — Ты перестал дёргать рукой, как только Кай закрыл за собой дверь. Субин прищурился, едва открыв глаза. — О чём это ты? — Когда ты спишь, твоя правая рука подёргивается мелко так, почти незаметно, но сейчас тишина. Может, это и глупо замечать такую мелочь, но это часть его работы. Он приучен замечать всё вокруг, даже то, что другие бы упустили. Да и когда Субин шевелится по ночам, он сам просыпается. И это его бесит до чёртиков. — Ну а пить-то ты что будешь? — спрашивает Ёнджун, поднимаясь с пола и направляясь обратно на кухню. Он распахивает дверцу холодильника, резкий белый свет заливает лицо. Позади него раздаётся скрип стула, он оборачивается и видит, как Субин устраивается за кухонным островом, плотно закутавшись в одеяло. Он выглядит нелепо, как бабушка, замотанная в свой вязаный плед. Ёнджун хмыкает и снова заглядывает в холодильник. — У нас есть газировка, — он поднимает банку, изучая её этикетку. — Сто процентов натурально, без сахара. — Лицо искажается в гримасе. — Ну это точно Кай купил. Я бы такую хрень не притащил. Он берёт другой напиток и поворачивается к Субину. — Молоко? Тебе нравится? Субин морщит нос, ответ понятен без слов. — Ну и хорошо, — фыркает Ёнджун, — оно всё равно испортилось ещё на прошлой неделе. Он снова осматривает полки, проводя пальцами по бутылкам. — Апельсиновый сок только магазинный, если что. Сам давить апельсины не буду, от этого потом кисти болят. Ещё есть вода в бутылках и из-под крана, ты скажи только слово. Субин смотрит на него, губы сжаты в тонкую линию. — Вода. Субин явно не оценил комментарий Ёнджуна, он даже бровью не повёл. Тот раздражённо выхватывает бутылку с апельсиновым соком с полки, куда резче, чем собирался. Дурацкая бутылка, и дурацкий человек, который её запросил. Он ставит её на стол между ними и ни один не произносит ни слова. Кай и понятия не имеет, насколько невыносимо пытаться разговаривать с Субином. Он как ходячее уныние в человеческом обличье, или как назойливый комар, жужжащий прямо у уха, или как сломанная пластинка, заевшая на одной и той же строчке, или… Холодильник издаёт резкий сигнал надоедливый и настойчивый, пока он не захлопывает дверцу. — Вот это начинает бесить, — бормочет Ёнджун. — А ещё у нас закончилась бутилированная вода, а вода из-под крана здесь полный отстой. Субин всё ещё смотрит на него, не притрагиваясь к бутылке, даже не пытается. Взгляд его цепкий, тяжёлый, будто старается просверлить дырку в голове. — Не переживай, Субин, — усмехается Ёнджун, — я никуда не исчезаю, смотри сколько влезет. Он снова берёт в руку стакан виски, медленно покачивает его, прежде чем поднести к губам. Тёплое жжение разливается по груди, оставаясь даже после того, как он отставляет стакан. Он наклоняет его, наблюдая, как последние капли лениво стекают по стеклу, цепляясь за стенки. Субин всё ещё смотрит на него. — Так, какого чёрта ты на меня уставился? — наконец срывается Ёнджун. — Ты никогда не бываешь со мной таким... вежливым, — бурчит Субин. — А в последний раз, когда ты сделал что-то хорошее, хотя, напомню, ты сам всё и испортил, ты потом таскал меня за это на скотобойню. Так что если ты опять играешь в своё «с подвохом», — он толкает бутылку обратно к Ёнджуну, — можешь засунуть её себе. Ёнджун моргает, ошеломлённый. — Ты серьёзно до сих пор не можешь забыть эту историю со скотобойней? — Это было два дня назад! — выкрикивает Субин. Дверь комнаты Кая приоткрывается, и он осторожно высовывает одну ногу за порог, прежде чем Ёнджун поднимает руку, останавливая его: — Мы не ссоримся, Кай. Он слышит, как Субин тяжело выдыхает, обернувшись, Ёнджун замечает, что тот закрыл глаза. В глубине души он ожидал, что Кай не поверит ему на слово и всё равно вмешается, поэтому приятно удивлён, когда дверь мягко захлопывается обратно. — Я вообще-то стараюсь быть вежливым, — произносит он. Субин наклоняется вперёд, опираясь локтями о столешницу, приближаясь к Ёнджуну. Их взгляды встречаются, и на миг Ёнджуну кажется, что в глазах Субина отражается та же пустота, что и в его собственных. — Старайся лучше, — тихо бросает Субин. — Потому что этого, мать твою, сока и паршивых бинтов чертовски недостаточно. Он отодвигает стул, не удосужившись задвинуть его обратно, и уходит в комнату. Дверь с грохотом захлопывается за его спиной. — Спектакль, — бормочет Ёнджун. Но он всё равно не доверяет Субину оставаться наедине с собой, поэтому берёт с собой бокал и бутылку виски с кухонной стойки. Чёрт, возможно, ему и двух бутылок не хватит, чтобы вынести всё, что Субин собирается выкинуть на этот раз. Он нехотя открывает дверь, ставит оба предмета на тумбочку и поворачивается к Субину, который уже успел усесться посреди кровати и возится с повязкой. — Прекрати, — Ёнджун забирается на кровать, пытаясь перехватить его руку, но Субин резко отдёргивает её. — У тебя итак уже одно заражение. Хочешь второе? Я час возился с твоей рукой, чтобы вытащить все осколки стекла. — Ты делал это не ради меня, — отзывается Субин холодно. Ёнджун громко выдыхает и с раздражением слезает с кровати: — Да делай что хочешь, — он поднимает руки, отступая к тумбочке. Если Субин намерен всё испортить сам, пусть, его дело. Он снова наполняет стакан, залпом выпивает содержимое. Лёд растаял, и теперь виски тёплый, с ярко выраженным вкусом. Он глотает, ощущая, как обжигающее тепло медленно сползает вниз по горлу. И хотя здравый смысл подсказывает, что не стоит, он всё же наполняет бокал снова и забирается на свою сторону кровати, прислоняется спиной к изголовью и смотрит на Субина. Тот сидит, ссутулившись, ковыряет отошедшие нитки на краю пледа, будто пытается распутать нечто большее, чем просто ткань. — Я не понимаю, — наконец говорит Субин, опускаясь на подушку. Его волосы растрёпаны, одна прядь нелепо свисает на лицо. — Зачем ты это делаешь? Я пытался убить Кая, а ты ведёшь себя так, будто хочешь меня пожалеть. Ты никогда не был добрым ко мне. Такое ощущение, будто ты просто затаился, и скоро случится что-то хуже. Ёнджун вздыхает, пожимая плечами: — Но ведь ты его не убил и, по его словам, даже не тронул, — он ненадолго замолкает. — Зачем ты тогда это сделал, Субин? Я же видел, что стакан был пуст, ты уже прошёл мимо холодильника, ты разбил его специально. Субин молчит, глаза цепко ловят взгляд Ёнджуна. — Ты же понимаешь, что ты тогда пытался покончить с собой? — говорит он тихо. Субин медленно кивает. Не сразу, неуверенно, но кивает. — Почему? — спрашивает он. — И поправь волосы. Субин откидывает прядь с лица, вновь зарываясь в подушку, тяжело вздыхая. — А почему бы и нет? Ты же всё равно в итоге убьёшь меня. Так какая разница? Ёнджун хмурится, голос становится тише: — Думаю, дело не только во мне. Такое не возникает из ниоткуда, оно накапливается. Например... твой отец. — Не смей говорить о моём отце, — резко перебивает Субин. — Не начинай, если сам не готов говорить о своём. Вот тебе и попытка «поговорить». Надо запомнить, что Субин защищается как раненый зверь. Он резко поднимается, хватает стакан из рук Ёнджуна и делает глоток, не отводя от него взгляда. — Ну конечно, бери, — фыркнул Ёнджун, глядя, как Субин осушает его стакан. — Или выпей всё, почему бы и нет. Я ж совсем не хотел его пить, спасибо, что выпил за меня. Он с раздражением наливает ещё виски, резко протягивая стакан обратно. — А ничего, что ты вроде как не пьёшь после других? Субин лениво пожимает плечами: — А я думал, что ты сумеешь поменяться. — Да я бы мог принести тебе отдельный стакан, гений. Необязательно было обмениваться микрофлорой, — он брезгливо косится на место, где касались губы Субина. — Ладно, сейчас пойду, возьму себе другой стакан, плакса, — ворчит Субин, поднимаясь с кровати. Стоит ему только встать, как в голове у Ёнджуна проносится сотня вариантов того, что может случиться за те тридцать секунд, что он оставит Субина одного. И ни один из них он не сможет нормально объяснить Каю. Он тянется вперёд и хватает Субина за край футболки, пробормотав тихое «упс», когда немного виски проливается между подушек. — Забей на стакан, всё нормально, поделим, не проблема. Он замечает колебание в глазах Субина на секунду, тот явно сомневается, но всё же кивает. На самом деле, из мухи сделали слона, возможно, Субину не помешает научиться воспринимать шутки полегче. Субин снова опускается на кровать, проводя рукой по волосам, и всё равно тот же упрямый локон падает ему на лицо. — Субин? — М? — Поправь волосы.

***

Он не знает, сколько времени они уже лежат так, и сколько каждый из них успел выпить, но всё, на чём он может сосредоточиться сейчас, это мягкий свет, размытый в алкогольной дымке, и терпкий запах виски. В такие моменты он даже скучает по свечам Кая с ароматом вонючей задницы. Голова Ёнджуна вяло поворачивается в сторону Субина. У того щеки слегка порозовели, и он надул их, медленно выдыхая воздух сквозь губы, глаза его закрыты, а ресницы тонкие, как крылья мотылька, покоятся на щеках. И эта прядь… та самая глупая прядь волос всё ещё падает ему на лицо. — Никогда бы не подумал, что у тебя такие длинные ресницы. — Странное наблюдение, — бурчит Субин, приоткрывая один глаз и щурясь на свет. — И прекрати пялиться, псих. Похоже, что у Субина по умолчанию характер дерьмовый, видимо, ни один градус алкоголя не способен растворить его вечную язвительность. — Заткнись уже и поправь волосы. Он снова уставился в потолок, плотно сжав губы. Чем сейчас занимается Кай? Он не стал расспрашивать его раньше, когда тот сказал, что ему нужно побыть одному, но теперь всё, на чём он может сосредоточиться, это мысль о том, в порядке ли он вообще, хотя Кай бы пришёл к нему, если бы что-то случилось… По крайней мере, именно так Ёнджун пытается себя успокоить, глядя в пустоту потолка. Субин время от времени тихо икает, и каждый его вздрагивающий вдох отзывается мелкой дрожью в матрасе. — Это странно, — бормочет Субин, голос у него чуть срывается, становится медленным, вкрадчивым. — Было ли у тебя такое чувство, что ты гонишься за чем-то, стараешься заслужить чью-то гордость… даже если тебе это совсем не нужно? Ёнджун кивает. — Было. — А потом происходит что-то, и всё летит к чертям, — Субин криво усмехается и прикрывает лицо руками. — И в этом… есть какое-то странное утешение, будто не нужно больше никому ничего доказывать. Он замолкает на несколько долгих секунд, поворачиваясь на бок, лицом к Ёнджуну. Если Субин наконец заговорил, может, стоит попробовать немного надавить на удачу? — Значит, — вздыхает Ёнджун. — Болезнь Лу Герига? Жёстко звучит. — Сомневаюсь, что ты это нашёл, когда копался в моей личной жизни, — огрызается Субин. Голос у него подламывается, и эта хрупкость заставляет Ёнджуна встрепенуться даже сквозь туман алкогольного наслаждения. Они оба не совсем пьяны, скорее просто… расслаблены. — Не нашёл, — тихо признаётся Ёнджун. Субин кивает, уставившись в потолок. — Пять лет, — он поднимает перед собой руку, разводя пальцы. — Уже пять лет как у него это. Я должен быть благодарен, что он ещё жив… но я не чувствую благодарности. — Голос его становится почти неразличимым. — И мне страшно, страшно от того, что я способен уйти от того, кого люблю, только потому что боюсь потерять его. Разве это нормально? Я думал, если поступлю в медицину, то смогу его спасти, как бы бредово это ни звучало. Ёнджун делает паузу, вглядываясь в его лицо, затем осторожно спрашивает: — А что ты имел в виду, когда сказал, что «она» не помогла ему? О ком ты говорил? В комнате так тихо, что он уже начинает думать, будто Субин его не услышал. Он собирается повторить, как вдруг Субин продолжает, не глядя на него: — Он был готов умереть. — Ты про... ассистированное самоубийство? Или как там это называется? — осторожно уточняет Ёнджун. Субин кивает. — В Калифорнии это легально и он подходил под все критерии, но мама не позволила. Она слишком боялась его потерять, чем согласиться. Это было так эгоистично... — Он делает паузу, а потом добавляет с горечью: — Хотя это иронично, потому что мы потеряли его в тот самый день, когда услышали диагноз. Ты вообще представляешь, что это, наблюдать, как кто-то медленно умирает, зная, что ты ничем не можешь помочь? Они оба молчат. Время будто замирает: Ёнджун смотрит на Субина, а тот в потолок, погружённый в свои мысли. В комнате царит такая тишина, что даже настольные часы на тумбочке не издают привычного жужжания. И тут до него доходит, по-настоящему. Он ничего не знает о Субине, совсем ничего. — Я видел, как умирала моя мама, — выпаливает он, прежде чем успевает обдумать свои слова. Субин резко поворачивает голову, нахмурившись: — Что? — Я видел, как умирала моя мама, — повторяет Ёнджун, будто сам пытается осознать и подтвердить сказанное. — Я тогда был маленьким… Не таким маленьким, как Кай, когда он потерял своих родителей, но достаточно, чтобы помнить всё до мельчайших деталей. Никакое количество алкоголя не способно заглушить эту боль. — Мы можем не говорить об этом, если… — Субин обрывает фразу, внимательно вглядываясь в лицо Ёнджуна. Ёнджун качает головой: — Она всё равно уже мертва. Давным-давно. Разговоры об этом ничего не изменят, — звучит грубо, но это правда, ничто не вернёт её. Он немного сдвигается на кровати, подкладывая руку под голову. — Я как-то вернулся домой, а она лежала на полу. Было это всё перед Хэллоуином, так что, когда я увидел всю ту кровь, сначала подумал, что это розыгрыш. Им… э-э… им выкололи глаза и унесли с собой, как трофеи. Субин заметно напрягается, его тело замирает, но взгляд не отрывается от лица Ёнджуна. — Её лицо было изуродовано, почти до неузнаваемости, но она была ещё жива, когда я её нашёл. Так что да, я понимаю, о чём ты, когда говоришь, каково это видеть, как умирает тот, кого ты любишь, и ничего не можешь сделать. — Вот дерьмо, Ёнджун… — Субин шумно выдыхает. — Ты хоть узнал, кто это сделал? — Мой отец, — мрачно отвечает Ёнджун. — Ну, не напрямую. Он нанял людей, чтобы они сделали за него грязную работу. Обычно так и происходит, если он сам не замарался, его невозможно подставить. Субин осторожно продолжает: — Те люди, которых ты убил… И флешка? Ёнджун тяжело выдыхает, будто сдерживая что-то внутри. — Некоторые из них были причастны к её смерти. Остальные… это уже другое. — Другое? — Субин не отступает. — Что случилось? И в следующую секунду всё рушится. — Это, блять, не имеет значения, Субин! — срывается Ёнджун. — Не твое это дело, копаться в моей жизни. Атмосфера в комнате меняется, напряжение становится настолько густым, что удивительно, как они оба вообще ещё дышат, не задыхаясь от тяжести. На лице Субина обида, и Ёнджун глубоко вдыхает, заставляя себя успокоиться. Он не хотел срываться. Сам не понимает, почему вспылил так резко, но это уже произошло. Он поднимает руку и отбрасывает с лица Субина ту самую назойливую прядь волос, раздражённо, без лишних слов. Потом разворачивается на другой бок, спиной к нему. Весь этот разговор был ошибкой. Глупая, пьяная ошибка, которой он не должен был допустить. Субину нет дела до его прошлого, как и ему самому до прошлого Субина. Осталось только выждать, подождать, чтобы избавиться от него. Он справится.