Look into the Abyss

      Стайлз просыпается с отяжелевшими конечностями и затуманенным от блаженства мозгом, одеяла запутаны вокруг него, плотно и идеально, словно теплые объятия. Отдаленное воспоминание о сне обрамляет его сознание, струится по нервам сладостью, и он вжимает улыбку в подушку. Его тело ощущается вялым, приоткрытые губы щиплет, как будто они гиперчувствительные, и Стайлз думает, что чего-то не хватает — тела, другого дыхания, смешанного с его, поцелуя…       Сердце сильно и шумно бьется о ребра, Стайлз напрягается, реальность обрушивается обратно. Поцелуй. Они поцеловались, черт возьми, и даже если это все произошло в странном пейзаже сновидений, это чувствовалось по-настоящему.       Он содрогается от воспоминания: руки хватаются за его бока, заключая его в практически слишком тесное объятие, рычания на языке, рот прижат к его собственному, поцелуй, покусывание, вылизывание…       Стайлз стонет в свою подушку, и его кулаки бесполезно сжимаются в простынях. Все чересчур ярко, очень близко, слишком реально, чтобы показаться чем-то еще, кроме правды. Они поцеловались, и это невозможно обойти; Стайлз осознавал все, если и не был совсем здравомыслящим, потрясенным ночным кошмаром и… и…       Ледяной ужас оседает внизу живота, распространяя мороз вверх, ввысь, по его легким, пока дыхание не станет задачей, и он борется, чтобы удержать контроль, чтобы не утонуть в надвигающейся панике.       Это ничего не значит, он пытается убедить себя, даже тогда, когда слова вскрывают его, это не должно ничего значить.       Вскарабкавшись на ноги, он, спотыкаясь, идет в ванную. Игнорируя сильный жар в паху и подставляясь под самую горячую струю, которую он может смело выдержать, Стайлз старается не думать, не задумываться, однако это оказывается невозможным.       Он все испортил.       Как и все остальное. Рано или поздно он всегда все портит. Этого не должно было случиться, не так…       Сжимая челюсти до тех пор, пока не станет больно, Стайлз даже не замечает случайных слез, стекающих с его лица, перемешивающихся с теплыми каплями воды. Даже если они совсем не ощущаются так, как фантомные прикосновения, к которым он привык, эти ручейки оставляют мурашки по всему телу, почти что ласка, в которой он так безнадежно нуждается. И ему нужна она, так чертовски отчаянно.       Намыливание себя — это борьба с частью сознания, которая не хочет ничего другого, кроме как одеться, забраться в джип и направиться прямиком в ветеринарную клинику, к ящику, спрятанному за чарами и удерживаемая в ловушке, тому, которого он желает. Но как бы сильно не жаждал всего этого Стайлз прямо сейчас, страх сильнее. Ведь что, если…       Что, если его просто используют? Что, если все это уловка? Игра? Умный трюк, чтобы вернуть демону свободу и вновь обрушить ад или… или… уйти, разорвать сердце на части, посмеявшись, и даже никогда снова не обернуться. Что, если это нереально?       Его руки ухватываются за кафель, пока Стайлз стоит, дрожа от всего, что он не может переработать. Поцелуй повторно проигрывается за веками, и он весь раскраснелся, снизу до верху — от воспоминания и от горячей воды одновременно, — но бездна вокруг сердца чувствуется тяжелой, холодной. Что же ему делать теперь?       Нет никакой дороги вперед, никакой дороги, которая не привела бы к тому, чтобы он неминуемо не остался бы один, в полном одиночестве снова, ни с чем, кроме его собственного страдания для компании и ужасающего сожаления, в котором можно утонуть. Или может, быть может, он мог бы…       Это больно, больно так, словно разрываешься на части, но наконец-то Стайлз собирает это воспоминание, этот сон — каждое слово, каждый вздох, каждое касание, нажатие и стон, — и после тянется к своей магии, к настойчивому взбудораженному жжению в венах, чтобы связать, запереть все это в тесную черную, как ночь, коробку, чтобы никогда больше не открывать и оставить в самом дальнем уголке разума. Он накрывает, накрывает и накрывает, слои за слоями сдерживания, втягивает туда же все остальные сны, все лихорадки и прикосновения, и нашептанные обещания, которые не были настоящими, пока он не сможет почти притвориться, что ничего из этого не произошло. До тех пор, пока почти не помнит.       Когда все завершилось, коробка лежит тяжелым грузом на задворках его сознания, словно зуд, умоляющий почесать его, но Стайлз решительно отказывается. Ощущение ослабнет со временем, оно должно ослабнуть.       Вся ленивость и тепло от утра исчезли к тому времени, как он вытирается и смотрит в зеркало; практически измученный, усталый взгляд тусклых янтарных глаз смотрит на него в ответ. Поэтому он не обращает внимания и на это тоже, свешивает голову и делает долгие ровные вдохи, которые ничего не делают с ужасным настроением. И когда сигнализирующее покалывание горячо пробегается по связи и вниз по его спине, несется по венам, Стайлз закрывает глаза — первое прикосновение все равно пронзает насквозь.       Объятие, которое обвивается вокруг его талии, одновременно прохладное в ощущении и теплое в том, как оно разливается под кожей, жаркое касание под затылком, заставляющее его дрожать.       Стайлз…       Голос Пустого — низкое урчание, развратное мурлыканье за ухом, и Стайлз не может не напрячься, когда сглатывает предательский вздох. И это не остается незамеченным.       Присутствие замирает, бесшумное и неподвижное, пока Стайлз ждет с затаенным дыханием, взаимосвязь звенит полостью и настороженностью, так болезненно отличающейся от обычной открытости и приглашающей теплоты, что кажется, будто она вырезает внутренности Стайлза, будто она вот-вот сломается, он не сможет вынести этого, он не сможет…       Понимаю.       И прикосновение отстраняется, рассеивается вокруг него, словно туман на ветру, голос удаляется, отдается эхом и так явно вынуждено остается спокойным, что сердце Стайлза пропускает напуганный удар. По тому, как их связь затянута, крепко и жестко, легко сказать, что Пустой почти отрезается… — Подожди!       Стайлза поворачивается вокруг, как если бы он мог увидеть Призрака присутствия, к которому привык, но ничего нет, конечно же. Пустой все еще заперт в ловушке и до сих пор всего лишь в его голове, и реальность ранит сильнее, чем имеет на то хоть какое-то право. Однако его внимание снова останавливается на Стайлзе, аналогичная бровь приподнята, а взгляд холодный. И Стайлз тормозит… — Я… — что вообще он должен сказать? Он вновь все испортил и нет способа исправить это, и он не знает, что сказать, кроме того, чего боится. — Не… Не уходи… — его голос дрожит, едва ли превышая шепот, и бешенный стук сердца — единственный звук, прорезающий последующую тишину.       Мгновение спустя легкий порыв вздоха проносится по связи, и облегчение, которое оно вызывает, заставляет Стайлза так ослабнуть в коленях, что он практически пропускает следующие слова Пустого.       И куда бы еще я ушел?       Они сказаны низким тоном, без горечи или другой легко узнаваемой эмоции, но отяжелены чем-то таким, к чему Стайлз боится даже прикоснуться, дрожа и теряя равновесие, как и сейчас, и нет ответа, который он мог бы дать.       Поэтому он трет пальцы, закусывает внутреннюю сторону щеки и борется за то, чтобы сказать что-нибудь. — Ты, эм… не мог бы ты помочь мне? С татуировкой? Моментально съежившись, Стайлз пытается не показывать, насколько он волнуется по поводу ответа, но, вероятно, это тщетная попытка — Пустой всегда так легко читает его. Несмотря на то, что их взаимосвязь остается спокойной так долго, Стайлз начинает беспокоиться, что Пустой ушел прямо тогда и там, а потом…        Что тебе нужно?       И на этот раз облегчение чувствуется еще резче. Стайлз возвращается в спальню, и все это время Присутствие таится поблизости, но ни разу не касается его — и Стайлз старается говорить себе, что все в порядке. Так и должно быть. Но ни какое количество лживых слов не могут укрыть того, как бездна в груди звенит полостью. Пустотой.       И так будет продолжаться еще несколько месяцев.

***

      К концу лета рисунок татуировки с деревом Стайлза практически завершен, его символы чакр готовы — последний, глубокого фиолетового цвета, гордо красуется на основании его шеи, — и его магия в основном спокойна. Где-то по пути его дневные пробежки и тренировки обратились в полу-медитацию, выплескивая вместе с потом излишки энергии его разыгравшейся силы, пока он разбирался с энергией, гудящей в теле — и к его большому удивлению, все шло довольно хорошо. По крайней мере, если не считать ужаса, который всегда таился на границах его сверхъестественных чувств: неизбежности того, что что-то грядет, и он не может остановить это; что оно разрушит мир, который они знают.       После нескольких недель, в течение которых это чувство не стихает, становится ясно, что его магия предупреждает Стайлза. О том, чего они никак не могли знать, и это лишь послужило тем, что сильнее будоражило их шаткое равновесие после сна-катастрофы — некая регрессия к тому, что у них было еще несколько месяцев назад. Почти то же самое и в то же время совсем не такое.       На первый взгляд, ничего действительно не изменилось. Но стоило Стайлзу лишь присмотреться, как отличия становились поразительно очевидными.       Пустой почти больше никогда не дотрагивался до него, не так, как привык Стайлз — практически физический контакт, ощущение рук на теле, — все отступило на самое начало: едва ли прикосновение воздуха, прохладное и ничуть не осязаемая. И даже тогда настолько редкое, что каждый раз заставал Стайлза с дыханием, застрявшим где-то в легких, неспособным переработать наплыв мыслей и эмоций. Их взаимосвязь заглушилась до слабого гула, словно Пустой постоянно скрывал большую часть себя, тонкая вуаль накрывала истинную природу связи. Единственной спасительной благодатью для Стайлза оставалась глубокая ночь, когда он лежал, свернувшись клубочком в постели, и страстно желал того, чего не должен — тогда прохладное ощущение медленно струилось по нему, словно нерешительное, едва заметное объятие. Никогда не признанное чем-то более, чем сном.       Почти как будто этого никогда и не было; как они отказываются — Стайлз отказывается — возвращаться к этому, и все же это явно было катализатором для всего. Но даже оттесненные и проигнорированные, и чуть ли не запертые глубоко, глубоко внутри сознания Стайлза, невозможно избавиться от всего, что пришло с поцелуем. Это таилось на окраине его чувств, отпечаток, фантомное воспоминание, мельчайшее покалывание на губах, небольшая горячая дрожь ощущения. Это скручивалось у него под ребрами, оставив низкий ток в крови; всегда немного больше ощущащал Пустого, его смещающееся холодное присутствие, то, как их связь пульсировала, даже когда была укрыта, теплом, желанием и тоской, которым никогда не уделялось внимание.       Но в остальном все оставалось таким же. Пустой никогда не поднимал эту тему, а Стайлз не осмеливался делать этого, даже когда яростный комок чего-то, засевший меж легких, угрожавший потопить его, одновременно от того, как сильно тосковал, и от того, какой истинный страх он чувствовал. Потому что никто не хочет Стайлза для него самого, лишь для него самого, и он так боиться того, что снова может обжечься. И от этого он никогда не оправится.       И когда эти мысли подкрадываются к нему, время от времени, Стайлз делает все, чтобы прогнать их сразу же. Это довольно глупое усилие, ведь Пустой все равно должен был заметить их, однако он также никогда не лез, никогда не подтверждал или отрицал, ожидая пока Стайлз не достигнет переломного момента, где он, наконец, спросит. И этот день непременно настанет, вероятно очень скоро — как бы ни был натянут и напряжен Стайлз, — но сейчас он делает то, в чем он лучший, и игнорирует проблему. Особенно потому что что-то уже надвигается, и им нужно быть подготовленными.       Сегодня день Росписи Выпускников и полнолуние, конечно же, ведь почему бы и нет, когда ужас становится практически невыносимым, струясь взволнованной потрескивающей магией по венам. Они приковали Лиама к дереву, опять-таки, что реально не выход, им необходимо найти более лучший способ помочь пареньку, и нервы Стайлза явно не помогают держать юного волка под контролем, но он действительно не может ничего с собой поделать. Оно приближается, оно начнется в эту самую ночь, и нет ничего, в чем бы Стайлз не был уверен больше.       Когда они высвобождают Лиама из оков, Пустой наблюдает с явным удовольствием — это чувство приносит облегчение, и если бы он не знал лучше, Стайлз бы подумал, что демон увлечен Лиамом.       Знаешь, стаи, которых я видел, использовали полнолуния, чтобы порезвиться и насладиться ими, а не заковывали себя в цепи. Щенок с трудом справляется с тем, кем он является.       Тяжелый вздох покидает Стайлза тогда. В некоторых случаях Пустой звучит полностью и очень разумно, и какая-то часть него соглашается — даже сам образ стаи, вместе проводящей время, чтобы насладиться полнолунием, поет с правильностью в его магии. Это немного неожиданно.       Нет, не совсем. Перевертыши притягиваются к Искрам: там, где друиды стремились бы уничтожить, они наверняка будут защищать. Это заложено в их инстинктах.       Этот новый клочок знания вынуждает притормозить Стайлза на момент, нахмурившись от того, что только сейчас узнаëт об этом. Не то, чтобы он никогда не интересовался и вообще не задумывался об этом, и как бы ни был готов Пустой всегда делиться с ним знаниями и обучать его, обманщик не стал бы сразу раскрывать все карты. Если Стайлз хотел чего-то… хотел узнать что-то, он должен был спросить. Игра сама по себе, их маленькая перепалка. Тем не менее, это полезно знать.       Встряхнув головой, как если бы хотел очистить ее, Стайлз заговаривает — больше для того, чтобы заглушить разум, нежели что-либо другое. — Помни свою мантру, Лиам, — говорит он, собирая цепи. — Это часть тебя, с которой ты борешься, а не что-то внешнее, это твои инстинкты. Подумай, что могло бы заставить тебя почувствовать человеком, ну, тип, семья, друзья, видеоигры, что угодно, просто — старайся помнить, что ты — все еще ты.       Оба смотрят на Стайлза так, как будто у него только что выросла вторая голова, удивление, смешанное с чем-то похожим на задумчивость, словно то, что он высказал разумный совет, — такой шок. И даже Стайлз немного поражен, что его слова имеют смысл, однако веселье по взаимосвязи вполне ожидаемая реакция — но оно оттенено чем-то близким, чем-то теплым, более светлым. Такой тонкой ноткой, будто ею не поделились специально, а она проскользнула по собственной воле.       Стайлз застывает в замешательстве на секунду, прежде чем довольно быстро подавить его, чтобы обратить его снаружи в недовольство на друзей. — Что? Я просто говорю. — Нет, нет, хороший совет, — соглашается Скотт, глаза наполнены узнаваемым теплом, пока Лиам кивает, полностью воодушевленный и улыбчивый. — Отличный, вообще-то, — и тут же начинает смущаться; этот ребенок, слишком милый. — Спасибо…       Стайлз качает головой, прогоняя их в джип, когда Пустой низко мычит в его разуме.       Щенок необычно силен для такого молодого волка, неудивительно, что он так сопротивляется.       Опять же, Стайлз может лишь согласиться.       Когда они, наконец, отправляются в дорогу, все по-дружески дразнятся и перебрасываются колкостями, то волнение нарастает — зудит внутри мышц, и становится все труднее и труднее не обращать внимания на него. И все же он пытается: делает длинные вдохи и представляет, как оно уходит вместе с воздухом, обращается к энергии, нарастающей повсюду вокруг него, словно в готовности. Неисправность джипа — первое, что его настораживает: ничего механического, ничего обычного, ничего нормального. Даже если его верная машина склонна к поломкам, в этот раз это не тот случай. Поэтому он поднимает капот, пытается увидеть, что же происходит, как будто двигатель просто скажет ему об этом прямо; и он слишком сосредоточен на поиске причины, чтобы заметить предостережение в тоне Лиама — потом молния ударяет, и все они подпрыгивают.       Ни одна из рун не предупредила его о ее приближении. Они вспыхнули, когда она уже обрушилась, звук взорвался в их барабанных перепонках, однако это было очень неожиданно, очень неестественно, слишком что-то, чтобы его магия почувствовала это вовремя. От одного только смысла кровь обледеняется в венах. Он не может отвести взгляда с обугленного места, даже когда простирает свои чувства, ищет большего, на земле и в небе — вот где он и находит это: в шторме, назревающем на горизонте, который приближается и приближается с каждым его вдохом, слишком быстрый и слишком сильный, чтобы быть нормальным. Его тень-руна вспыхивает, странно холодная, маленькая струйка беспокойства проникает по их взаимосвязи. И, о, это нехорошо. Пустой, похоже, озабочен…       Немного любопытно.       Небрежный тон расслабляет некоторое напряжение в мышцах Стайлза, под ним есть нотка чего-то — чего-то вроде предчувствия, типа волнения или… быть может, даже настороженности. Очень переменчивая и слишком быстро ушедшая — могло быть и то, и другое или же все сразу. И Стайлз не может сказать, что было бы хуже.       Ты знаешь, что это?       Они возвращаются в Роско, какая-то новая необходимость вынуждает Стайлза ускорить их движение, пока он ждет ответа от Пустого. То, что машина сама по себе заводится без всяких действий с их стороны, едва заметно перед лицом того, что грядет, что уже шипит по нервам Стайлза и сталкивается с его гудящей магией.       У меня есть предположение, но я не думаю, что это оно, это чувствуется… по-другому.       Имеешь в виду неестественно?       И не сверхъестественным образом, который все они знают, это то, в чем Стайлз странно уверен — его магия яростно отвергает все, что бы ни шло, почти гневаясь на то, чем это может быть, — и это уже достаточная причина.       Да. Будь предельно осторожным, Стайлз, кажется, что твои предчувствия сбываются.       Все эти волнение и ужас достигают пика, как только спустя час разражается настоящий шторм, самый сильный, какой они когда-либо видели в Бейкон Хиллс. Ночь озаряется почти ослепительным светом, смягченным лишь стеной ливня, заслоняющего видение настолько сильно, что трудно разглядеть что-нибудь дальше собственных пальцев; следует гром, взрывной звук которого грохочет в самих костях Стайлза. Он невероятно напряжен, пока они ждут снаружи школы; с трудом удается удерживать свое внимание на Малии, когда его магия плещется, цепляется, требует освободиться. Сожаление о том, что позволил Скотту нарушить бдительность, уйти за Кирой, начинает наступать как раз тогда, когда Лиам появляется из ниоткуда с еще лучшими новостями. Вся кожа Стайлза, покрытая чернилами, горит, связи едва удерживают его силы в уезде, все руны защиты, бдительности и сокрытия пересилено работают над всем тем, что выбивает его из колеи настолько, чтобы почувствовать непосредственную угрозу.       Это похоже на тот момент в Эйкене вечность назад, когда он был привязан к балке и боролся с собственными телом и душой. Но тогда он был один, а сейчас внимание Пустого ощущается словно лезвие, только проходящее на обратной стороне кожи.       Тебе может не понравиться задумка, начинает Пустой, как раз тогда, когда они бросаются на поиски Скотта: Малия следует своему носу, а Стайлз — хаотичной тяге в своей груди, но ты мог бы попробовать перенаправить часть своей энергии.       Вопрос вертится на кончике языка Стайлза, пронизанный замешательством, но по мере того, как взаимосвязь гудит и пульсирует постоянным ровным теплом, все сразу становится ясно. И почти до смешного легко схватиться за нить, затем за свою сходящую с ума магию, и влить немного в их связь; маленькие искорки сверкают по их взаимосвязи. То, как она вспыхивает в ответ, горячая и яркая, пробуждает мурашки на коже Стайлза, но она успокаивает ураган силы в его теле, позволяя ему думать вновь. Пустой забирает, всасывает, словно бездна, коей он и является, и восхищается этому приливу, но в остальном не реагирует. Это лишь мимолетная мысль, однако…       Я сейчас… покормил тебя?       И, конечно, он уже несколько месяцев посещал больницу без прямой причины, впитывая какую-то часть боли то тут, то там, поддерживая сытым медленно томящийся голод, подкрадывающийся к его стороне связи, ради Пустого, но это… но это ощущается по-другому. Значимее. Так, как он и представить себе не может.       Стайлз получает смешок в ответ, мягкий и теплый, который заставляет дрожь, поселившуюся между его легких, довольствоваться во внимании. И он не может ничего поделать с последовавшим румянцем — прошло много времени, чрезмерно много, с тех пор, как он так ярко чувствовал Пустого.       В некотором смысле, да. Должен сказать, что это ощущалось довольно приятно. Спасибо тебе, лисенок, теперь легче?       Легче. Действительно легче. Обнаружение встряхивает что-то внутри Стайлза, но не успевает он поразмыслить, как они наконец-то приезжают на место происшествия, к Скотту и Кире, к телу и…       Этот чувак новый. И очевидно оборотень, судя по когтями, клыкам и горящим глазам, но… За ту долю секунды, что чувствам Стайлза хватает определить его, становится ясно, что парень не ощущается, как Скотт или Лиам, не даже как Малия — у него есть запах оборотня, как и у всех них, но… Кровь Стайлза жужжит, взволнованная, малость выведенная из равновесия незнакомцем. Однако, когда тот, наконец, встает под свет, Стайлз понимает, что это не незнакомец, не совсем. Это…       Тео.       Тео Рэйкен.       Паренек, с которым он катался вместе на скейте. Ходил в малую лигу. Они были друзьями, даже до того, как появился Скотт — а потом они были втроем. Стайлз держал их вместе. Они не виделись годы. Но это не… Это не…       Что-то совершенно другое, совсем неправильное с этим Тео.       Магия Стайлза все еще неспокойна, относящаяся к парню с настороженностью, с осторожным интересом и нотками скрытой тревоги, однако Стайлз осматривает его и понимает — и без магического участия, — что это совсем не тот ребенок, которого он знал. Застенчивый, полный энтузиазма, очень легко смущающийся, практически брошенный родителями, которым реально было плевать — Стайлз, по существу, усыновил его тогда. И одним днем они просто… ушли. Конечно, люди меняются, но мальчик, которого сейчас он видит — самоуверенный, с расслабленной улыбкой, с намеком на ухмылку, полностью вросший в свою шкуру, даже привлекательную, красивую шкуру, он может признать, но…       Твой интерес, кажется, взаимен.       В этот момент Стайлз, наконец, начинает просыпаться от своих блужданий в голове, чтобы заметить, что происходит вокруг и, действительно, глаза Тео рассматривают его, точно так же, как и Стайлз вглядывался в него. Что, справедливо, но искра в его взгляде, от которой кожа Стайлза зудит, аура любопытства, окруженная намерением, которого, похоже, никто больше не замечает. Но в том-то и дело — Стайлз может заметить только благодаря магическим способностям Ногицунэ и своим, которые он имеет сейчас, так что он не очень может показать то, что знает, ему лучше не показывать этого. За расслабленной видимостью находится явный умысел — ему нужно быть особенно осторожным с ним.       Похоже, не только по этим причинам, дорогой, мурлычет Пустой прижимаясь к нему едва заметным призраком, горячим дыханием к его уху, и после его голос становится больше похож на рычание. Ему нравится то, что он видит, Стайлз, и он хочет это.       Мурашки поднимаются по его коже, одновременно и из-за тона, отдающегося в груди мелкой дрожью — Стайлз почти ежится под вниманием, практически прикосновением, словно доза наркотика, от которого он слишком долго отходил, — и из-за слов, которые он может подтвердить просто исходя из ощущений, распространяющихся по воздуху и просачивающихся в его кожу. Желание кружится, светлое среди остальных, но заметно темное по природе, но оно там, смешивающееся в нутре Стайлза с интересом. Он подавляет его в зародыше, скрежещет зубами и тащит стаю к школе, к Росписи, за которой они и пришли сюда, не обращая внимания на Тео и все, что связано со всей этой престранной ситуацией. Все, кажется, возвращаются к нормальности, как будто ничего необычного не произошло, и Стайлз заставляет себя соответствовать настроению, даже когда его кровь шумит в волнении. Но, как ни странно, у него есть помощь в этот раз.       Непрерывная струйка их связи, его магия уже каким-то образом постоянно пробегающая по ней — совсем немного, но достаточно, чтобы помочь Стайлзу удерживать фокус, — ослабляя узлы напряжения, накрывая его одеялом уверенности. Это не много, не сравнимо с тем, как было раньше, но все же намного больше, чем было за эти последние недели — и Пустой здесь. Стайлз не может увидеть его, но он может чувствовать его: ощущение тела, просто у бока, достаточно близко, чтобы оставить трепетные мурашки по всей его коже, но так далеко, что кажется, будто полая пропасть раскрывается меж ребер. Очень, очень далеко.       Стайлз хочет потянуться, утопить себя в ней и никогда не отпускать, но все равно отклоняется от этих мыслей. Единственное, что прорезается на секунду — инициалы, написанные Скоттом; однако вскоре они двигаются вперед, и Стайлз отпускает это. Все в прошлом, решает он, и будущее — куда более насущный вопрос. Его магия пока что спокойна, шторм утих, но это мало что значит. Что бы не пришло — оно уже здесь.       И Стайлз бы не был собой, если бы не провел расследование.       Его друзья очень доверчивы — все они, за исключением Лидии, благословите ее, но у нее сейчас есть свои собственные проблемы, — слишком готовые подарить шанс, прежде чем вообще подумать о возможности, что у других могут быть не самые чистые намерения. Они смотрят на Стайлза, как если бы его паранойя окончательно доконала его, но он знает, что прав. И они совсем не могут почувствовать того, как он абсолютно гудит неуравновешенной магией, выведенной из баланса и готовой крушить все, что попадется на своем пути. Даже если им предъявить доказательства, они не увидят того, что его так взбесило; конечно же, ведь это просто совпадение, верно?       Вот почему он идет расследовать и разрешает Лиаму составить компанию — благословите паренька, который доверяет ему настолько, чтобы просто следовать за ним без вопросов, чтобы искренне брать в расчет его подозрения по своей воле, даже если он не понимает. Он не обращает внимания на яму, в которую упал Лиам, зато Пустой, кажется, как-то заинтригован ею, и сосредотачивается на Тео, на том, что он может делать посреди деревьев так поздно вечером. Но когда он наконец-то осознает, в чем дело, почему это место, зачем цветы, стыд практически перекрывает мелкий трепет, все еще живое подозрение, что это еще не все. Потому что, да, печаль настоящая, он чувствовал ее, но хотел, чтобы Лиам просто подтвердил это со своими способностями оборотня, такими отличными от его. Но было под этим что-то, что-то очень сильно нервирующее, завуалированный замысел, который не мог заметить никто, кроме существа, настроенного на такие нюансы — но это не доказательство, поэтому Стайлз старается отступить и спасти их от последствия. Однако это, разумеется, не срабатывает.       Они неизбежно попались, и Стайлз смиряется, наблюдает, слушает то, как Тео произносит свои ответы, как он действует, смотрит на них, как его присутствие витает в воздухе. Ему не по себе от того, что он говорит, от того, как его взгляд останавливается на Стайлзе, от того, что взаимосвязь остается тихой, внимательной, настороженной. Похоже, Пустой с ним солидарен, даже если он не может точно сказать оснований Духа. И когда слова Тео звенят в ушах: «пришел за тобой тоже», прохладное прикосновение прижимается к его боку. Снова чуть ближе, чуть более осязаемо, заставляя сердце Стайлза ускориться совсем некстати.       Говорил же тебе, Пустой говорит, низким тоном рыка, прежде чем сгладиться на нечто более холодное, острое. Он пляшет вокруг темы, вплетая свою ложь в правду. Умная тактика, довольно хорошо работает, пока не заметишь.       И демон узнал бы, распознал бы подражателя обманщика за много миль, однако у них сейчас нет ничего, над чем можно работать, поэтому они расходятся, позволяя Тео ускользнуть в ночи. Причудливая улыбка играет на губах парня, когда он провожает глазами Стайлза перед тем, как отворачивается, — красноречивый жест, если не вполне умышленный.       Привычный ужас заползает обратно в тени и опаляет нервы, острыми иглами перемещаясь по плоти. Разум Стайлза — такой же ураган, как и его магия, текущая в венах, и после этого совершенно странного столкновения, он совсем не может сосредоточиться ни на чем другом, кроме бешенного пульса его тревоги. Затем Роско сбоит снова, по еще одной неизвестной причине, и он чувствует, что готов разорваться по швам, когда это, в конце концов, становится слишком.       И Скотт…       Скотт с его щенячьими глазами и однобокой улыбкой, с черным-и-белым видением и незапамятной совестью, с его якобы идеальной моралью и всегда хорошими решениями. Скотт, который смотрит на него, как будто Стайлз уже потерпел неудачу, смотрит на него озадачено, позабавлено и тревожно одновременно, смотрит на него, словно Стайлз — маленький ребенок,с которым нужно нянчиться, а не тот, чье суждение кто-то должен рассматривать. И Скотт спрашивает… — Почему ты не можешь никому верить?       …как будто он не знает.       И что-то в Стайлзе просто… расщепляется нахрен на части. — Потому что ты веришь ВСЕМ!       Его голос звучит грубо и ревуще, сердце и внутренности выплескиваются в почти что рыке, почти нечеловеческом звуке. И боль, последовавшая после, стремительна — лиловая и абсолютно потрясающая, когда она пробегает по его руке, пока он вдыхает и трясется, судорожно ища любой признак того, что он только подорвал, вмял металл, сломал движок, что угодно, что он выпустил силу с его вспышкой гнева. Но что бы там ни размоталось и ни проломалось, должно быть, утекло по связи, поглощенное Пустым на той стороне. Это, возможно, повод для беспокойства — то, как он просто питает свою Тень сейчас, вот так просто, — но эта мысль не задерживается надолго. Не придя в себя, он позволяет Скотту взять его руку и очень поздно осознает, что его друг делает, вытягивая всю эту сладкую, отвлекающую больше. Но он не может показать насколько сильно ему не нравится то, что Скотт делает. И он слишком устал, чтобы сражаться.       Следующие несколько дней проходят как в тумане, и легче становится лишь в незначительной степени, так как на самом деле ничего не происходит, хотя ужас остается грузом в животе Стайлза. Свинцовая тяжесть, которая утягивает его вниз, обостряет его чувства и показывает, что все они уже отдаляются друг от друга. А также еще есть Тео. Практически повсюду, куда Стайлз не поворачивается, парень так прекрасно подлизывается к Скотту — и альфа съедает это все; бумажно-тонкая убежденность, чтобы быть на стороже, рвется в клочья без особой помощи, будто изначально ее и вовсе не было. Магия Стайлза вздымается в недовольстве каждый раз, когда он встречает этих двоих. Кислое, горькое чувство всегда следует за этим, над чем Пустой усмехается.       Ничтожества, рычит он, леденея под кожей Стайлза, хотя оба знают, что демон вполне доволен тем, что питается раздором, который приносит присутствие Тео.       Это не значит, что я совершено не презираю это жалкое подобие подражания хитреца, добавляет после Пустой, голос пронизан гримасой отвращения, а затем смягчается на тягучий, от которого поднимаются мурашки по спине Стайлза. Я бы показал ему, как это делается. Ох, как же превосходно это было бы. Представь себе, лисенок, насколько будет лучше, если бы мы поместили этого мерзавца туда, где ему самое место.       И Стайлз готов поклясться всеми святыми, что эта мысль ни в коей мере не привлекает его, хоть он и будет отлеживать свою задницу. Потому что слова Пустого вспыхивают жаром у него в груди, и его магия поет в согласии.       И где это? Стайлз задает вопрос, наблюдая, как Скотт ярко улыбается чему-то, что сказал Тео.       Злобный смех Пустого — достаточный ответ.       Хотя по большей части Стайлзу удается не обращать внимания. Продолжая проживать дни, не сводя глаз со следующего громадного зла, которое неотвратимо ждет своего шанса нанести удар. И когда они стоят в кабинете шерифа, Стайлз и Скотт, его отец, готовый пойти на свидание — свидание, — все в основном спокойно.       Он пытается выудить информацию, потому что знает, как и Скотт, что это не может быть Мелисса — что расстраивает их, честно говоря, — у нее сейчас смена, но кто еще это может быть? Это должна быть Мелисса, они же уже практически братья, и Стайлз знает с абсолютной уверенностью, что если бы они только дали этому шанс, то были счастливы и подходили бы друг к другу. Его дружба со Скоттом может быть намного хрупче, чем когда-либо, но это не меняет ничего — возможно, только возможно, это могло бы даже помочь. В любом случае, дело не в нем, в первую очередь он хочет, чтобы папа был счастлив, так что он как следует подбешивает шерифа, как и положено Стайлзу. Однако его немного отвлек комментарий отца о Скотте — небольшая искра боли, которой не должно быть, ведь они уже своего рода семья, четверо из них, но все же легкомысленное замечание выбивает Стайлза из колеи.       Сын, который должен был быть у меня. Не тот, что гонялся за сверхъестественным, куда бы оно ни шло. Не тот, из-за которого сотрясался дом от толчков, и который будил его посреди ночи своими криками. Не тот, кто лгал, увиливал и игнорировал каждое распоряжение, непослушный и неугомонный, и слишком много, всегда слишком много и никогда недостаточный. Не Стайлз. Никогда не Стайлз.       Однако не успевает это прилипнуть, как за окном кабинета начинается суматоха, когда они выходят, и скользкая хватка, что удерживала его равновесие, соскальзывает. — Я убью тебя!       Выплевывает Донован, полный ярости, уверенности, словно он действительно способен приходить с угрозами, и кровь Стайлза холодеет. Головокружительный микс чувств, зарождающейся бури меж его ребер. Мороз в венах, слишком уже узнаваемый ужас, магия, жаждущая выплеснуться наружу, тихое веселье Пустого, скользящее по взаимосвязи.       Ну разве не мило? Размышляет демон, пока отец Стайлза разговаривает с парнем.       Как будто ситуация — не более чем просто небольшая забава, не стоящая того, чтобы вызывать ноющего волнения, нарастающего в животе Стайлза. Однако он не может помочь — как в ночь Росписи Выпускников. Но когда Донован не останавливается… — Я не зол так, что собираюсь бросить камень в твое окно, я зол так, что найду нож… — говорит он, пылающая ненависть окружает его ауру, пока кровь Стайлза закипает, — …и буду колоть им тебя до тех пор, пока ты не сдохнешь.       Пустой смеется, звук разрезает и сочится багровым.       Оу, и он думает, что пугает, не правда ли?       И его абсолютное восхищение лишь еще больше разжигает гнев Стайлза, слова вырываются, когда он походит поближе. — Вау, должен сказать, это неплохие угрозы. Я уверен, что все мы должным образом перепуганы, запуганы даже, — Стайлз бросает быстрый взгляд по сторонам, прежде чем остановиться на Доноване, слегка склонив голову в сторону. И он окрашивает тяжелую, напряженную тишину своим особенным и фирменным сарказмом. — Что ж, полагаю, не вышло, да? Но, не переживай, у тебя будет предостаточно времени, чтобы придумать что-то еще. Ну знаешь, пока ты заперт в тесной маленькой, малюсенькой камере. Кто знает, быть может, у тебя появятся несколько… друзей, чтобы попрактиковать свою речь, а?       Жестокая улыбка играет в уголках его рта, но Стайлз сдерживает ее, слишком взведенный своей жужжащей магией и гневом, чтобы определить его он или Пустого. Слова сами по себе являются как отвлекающим фактором, так и самозащитой, сдерживают магию, бурлящую в его теле, напряжение, выплескавшееся на язык, вместо ударной волны силы, которая размозжила бы череп Донована. И они едва ли страшнее, чем то, что угрозы парня сбываются, — возможность, поющая искренностью, — Стайлз может сделать именно это.       Когда Донован делает рывок, Стайлз уже смещается на ногах, наполовину сам, наполовину — морозящее Присутствие под его кожей; руны вспыхивают, оживают. Но Пэрриш сдерживает парня, и Скотт вскакивает, и они вдвоем как-то стараются удержать Стайлза оставаться уравновешенным, чтобы пойти на попятную — по выражению на лице Джордана и прикосновению друга к его руке. Он отдаленно ощущает настороженный взгляд отца, но его чувства чересчур разбросаны по пространству, чтобы сосредоточиться на этом — однако тепло его тень-руны прорезается, пульсирующее спокойствием, уверенностью, твердой хваткой, которое позволяет Стайлзу снова нормально дышать. Связи, пробегающие по его левым руке и плечу — корни, плющ и древние символы, переплетенные между собой, — зудят от напряжения от сдерживания вибрирования в его крови.       Спокойнее, лисенок, дыши же.       И Стайлз вдыхает, медленно, затем выдыхает, представляя, как напряженность выплескивается с воздухом. Получается не так хорошо, как он хотел бы, но этого хватает, чтобы вернуть голову из гневной дымки, в которую она погрузилась. Он чувствует, как Пустой чуть больше проникает в него через связь, изучая ужас, осевший под ложечкой в животе Стайлза, пока сам Стайлз пытается побороть мелкие электрические мурашки.       Очередное предчувствие?       Да, ну то есть… может быть? Я не знаю, но мне не нравится это.       Все будет хорошо, дорогой, мы присмотрим за ним.       Стайлз совсем не возражает, даже не возражает против множественного числа — потому что он уже собирается присматривать за Донованом. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что он действительно находился там, где и должен быть — откуда он не смог бы причинить вред папе.       Мы остановим его, если он даже попытается, Стайлз, он нам не соперник.       Наверное, это должно настораживать его, то, как Пустой бормочет о них, о нас, быть может, это должно даже пугать его, но все же это не так — наоборот, успокаивает и практически подбадривает: знать, что демон всегда здесь, постоянно находясь в глубине его сознания, на конце связи, соединяющей их вместе, все ближе и ближе к тому, как было раньше до того, как Стайлз все испоганил.       И Стайлз полностью осознает, как Пустой использует свои слова: осознанно, без случайностей, без упущенной возможности, чтобы подвести Стайлза немного ближе к краю, заставить довериться чуть больше. Это должно пугать его, учитывая, как он непрерывно спускает часть своей магии по нити в бездну демона, помогая еще больше удерживать голод Пустого малость выносимее, но это просто не пугает. А отвергнутое сон-воспоминание всегда витает на задворках его разума, плотно упакованное в маленькую блестящую черную коробочку, которая дребезжит каждый раз, даже когда он прикасается к ней — от волнения по телу пробегает дрожь.       И когда позже они узнаю́т, что машина Донована подверглась нападению, что он убежал, что какая-то очень странная хрень случилась, именно неуклонная уверенность, свернувшаяся под его руной, помогает ему держаться и стоять рядом с непоколебимым присутствием Лидии и теплым — Скотта. Все вокруг них разваливается, зудя по чернилам Стайлза, шепча об ужасе, предупреждении, говоря о том, что ты видишь, что будет дальше, но он не может, не хочет видеть. Единственное, что очевидно — это то, что точно что-то уже происходит, и ему нужно распознать это как можно быстрее, иначе все превратится в такой хаос, которого они еще не видели. — Па, тебе нужно быть осторожнее, — говорит он, когда Скотт уходит, чтобы попытаться отыскать Донована, а его отец смотрит на него немного скептически. — Я серьезно, что-то реально не так, что-то должно произойти, и я чувствую, что это будет плохо, очень плохо.       С небольшого расстояния глаза Лидии внимательно всматриваются в него, но он сосредоточен на папе, на хмурости, выгравированой на лбу шерифа, пока он принимает в расчет слова, принимает во внимание Стайлза, и думает. — Хорошо, сынок, — он кивает, хлопает его по плечу с маленькой улыбкой, — я буду сугубо осторожным.       В этом есть нотки поддразнивания, однако его отец не списывает беспокойство Стайлза, так что этого вполне достаточно, по крайней мере пока. Несколько секунд спустя шериф уходит, чтобы переговорить с помощниками на месте происшествия, Лидия сбоку от него, с прямой спиной и сжатым в тонкую линию ртом, наклоняется ближе. — Это ведь твоя магия, не так ли? — интересуется она, очень низко и тихо, так что он едва улавливает, но ее цель ясна. Сердце Стайлза бьется быстрее. — Ага, все идет наперекосяк с ночи Росписи Выпускников, — признает он точно таким же тоном, оглядываясь по сторонам в поисках хоть какого-то занятия, чтобы унять всю эту суетливую энергию, гудящую в его мышцах.       Прохладное привычное Присутствие касается его спины, застывает на плече так, чтобы быть ощутимым, но не настолько, чтобы потушить вспышку тоски, из-за которой сбивается само дыхание Стайлза. Пустой тих, но его молчание многое говорит. И этого хватает, чтобы переключить часть его внимания, немного сгладив нервозность. — Я тоже не чувствую себя особо спокойно, — признается Лидия, яркие зеленые глаза следят за движениями людей вокруг.       Им не нужно говорить вслух, чтобы понять, что это значит. Лидия стала лучше распознавать свои чувства банши, подключаясь к ним, после их бесчисленных «учебных» сеансов в течение всего лета. Надо надеяться, что это принесет плоды, и не только в этих странных ужасных тревожных предчувствиях. — Мы разберемся, — говорит он на выдохе, облокачиваясь, совсем немного, о Фантом, практически твердо прижавшийся к его руке, впитывая толику уюта, который он предоставляет. Пустой не отходит, но и не движется, чтобы предложить большего прикосновения.       Лидия решительно кивает в его сторону. Они пройдут через это, вместе. По крайней мере, в этом он может быть уверен — Стайлз позаботится об этом.