Look into the Abyss

      Книга должна была разблокировать их подавленные воспоминания, они знали об этом. Воспоминания о встрече с этими проклятыми Ужасными Докторами, о которых, Пустой заверяет, что они будут помнить независимо от используемых трюков — в конце концов, обманщик не купился бы на уловки нескольких людей, а Стайлза пока едва ли можно считать таковым, как он. Но вот то, что они не рассматривали, что даже не приходило им в головы, была мысль, что чтение об экспериментах, достойных желчи, могло вытянуть другие подавленные воспоминания. — Ты не видишь, как он смотрит на меня.       Стайлз стоит застывшим, контуженным, все чувство времени и реальности ускользает, когда его родители шепчутся между собой на краю крыше. Все резкое, очень резкое, даже бесчувственность в его груди и дрожь в челюсти, и болезненная хватка на легких.       Его мать, его мама, сжимается и обхватывает руки отца, обезумевшая, как и в тот день, когда это случилось, когда это происходит — правда ведь? — глаза наполнены страхом, а тело укрыто лишь больничной сорочкой, волосы дико растрепаны от того, как она рвала пряди в те дни — когда это было? — и сердце Стайлза содрогается у ребер, кровь шумит в ушах и забивает их ватой, однако же слова звучат ясно, так ясно, просто как… — Клаудия, ему десять лет. — Он пытается убить меня.       На каком-то очень удаленном, совсем далеком уровне Стайлз понимает, что это всего лишь воспоминание, которое он отталкивал, отталкивал и отталкивал целую вечность с тех пор: страх в янтарных глазах, дрожь в костлявых руках, бескровная бледность на омраченной коже. Но есть вещи, которые не могут быть забыты, выжженные на психике с болезненной четкостью. И Стайлз помнит.       Бессонные ночи и ослепительный свет больничных ламп, всепоглощающий смрад антисептика и царапающие простыни под его маленькими ручками, добрые улыбки и разрушающие рыдания, и страшные крики. Дни, когда его мама перебирала его волосы, рассказывая истории, а глаза морщились в уголках, и дни, когда ногти впивались в его руки, вопящий голос и рот, искривленный в гримасе. Это были самые худшие дни. Когда он не мог сидеть с ней в случае, если она атакует, вереща о демонах и черной магии, и «он собирается убить меня! Он убьет всех нас!» Смотря на него так, как сейчас. Между пальцев, в ужасе и страхе перед демоном под личиной маленького мальчика, а затем рычит, бросается и плюется слюной, похожей на кислоту на его коже.       Это не по-настоящему…       Это нереально…       …всего лишь воспоминание...       …реальность, остекленная пугающим воспоминанием, таким ярким, несмотря на слой пыли в самых дальних границах его сознания. Это только лишь в его голове, но… но…       То, как она смотрит на него, словно он монстр, словно она верит, что он собирается навредить ей, будто ничего не изменилось, будто они снова здесь, как будто она вновь тут и не имеет значения, сколько времени прошло. И это его мама. Его мама из почти восьмилетней давности смотрит на него, дрожащая, оборачивающаяся и рычащая… — Прекрати!       Что… что он должен прекратить…       Она бросается на него теперь, лицо искажено, а голос разорван всхлипами и острыми, словно когти, ногтями, бьющими... — Прекрати пялиться на меня!       И он ничего не может сделать, ничего, кроме как укрыться, свернуться клубочком, так же как не мог и тогда, безнадежно крича… — Мама… Что ты делаешь!? МАМ!       …как будто она услышит его, услышит боль, расцветающую, как свежие ссадины, от того, как она цепляется ногтями в него, бьет, ревет и режет до глубины души, достигая самого мальчика, что пытается раствориться глубоко в себе. Мальчика, который плачет, пока принимает каждый удар, чувствуя, как он разрезает плечи…       Стайлз…       …который пытается умолять и рыдать, надеясь, что она остановится, увидит, что это ее сын, ее сын, не демон, а мальчик, напуганный и неспособный понять, почему же человек, который должен любить и защищать его, сейчас набрасывается с рыками, кулаками и острыми ногтями. И вот он прикрывается, сворачиваясь калачиком, не угроза, не опасность, просто мальчик; меньше, меньше, меньше…       Стайлз!       …до тех пор, пока он вновь не десятилетний и полностью испуганный, желающий исчезнуть, чтобы это прекратило причинять боль, не имеющий понятия, почему его мама ведет себя вот так, почему она рычит и избивает его — он пытается убраться, отступить, избежать атаки, которую не понимает, издавая рыдания, что выламывают все его дрожащее тельце, он спотыкается, падает и молится, чтобы она не схватила его, когда когти рвут его поднятые руки…       СТАЙЛЗ!       Его разум резко возвращается к реальности. Галлюцинация, вызванная воспоминанием, раскалывается, расщепляется на части и рвется по швам, разбиваясь на тысячи кусочков, что улетучиваются в ночи.       Это больше не его мама, надвигающаяся на него. Ревы нечеловеческие, а когти настоящие, не просто обычные ногти. Искры озаряют крышу, вздымаясь в воздух опасным фонтаном, и сверху Стайлза чувак со ртом, набитым зубами, убийственно намерен в своей атаке. Стайлз цел и невредим лишь благодаря чернилам, что вспыхивают, словно лижущее пламя на коже, магия гудит от страха, растерянности и стремления, которая не находит выхода, потому что его мозг все еще не может осмыслить ситуацию, расшатываясь от образов, воспоминания, бури чувств, распространяющей мороз по его легким.       Руна на грудине плещется жаром; волна холода, твердости, настоятельной необходимости опускается по связи, которая вытягивает Стайлза обратно из-под поверхности воспоминания…       Он втягивает воздух, когда появляется кто-то другой и отрывает рычащего зверя от него, и сражение разражается. Это дает Стайлзу драгоценные секунды, чтобы прийти в себя, впитать ощущения, нахлынувшие со всех сторон, пока он выходит из сна-марева от воспоминания и замечает хаос, в котором он оказался.       От электричества, проплывающего в воздухе, и искр, летящих ввысь до гневного гула в венах и яростного жара его руны, и холодного, леденящего, морозящего Присутствия прямо под кожей, требующего внимания — и эти двое сражаются прямо на глазах Стайлза.       Когти, клыки и рыки. Запахи путаются, и его магия бушует, густое пламя облизывает изнанку ребер, однако один из них, должно быть, химера — неправильно, неправильно, неправильно кричит через тело, — а другой…       Тео. Ну разумеется, это гребанный Тео. Ведь кто еще мог появиться из ниоткуда, чтобы спасти ситуацию, словно он выжидал за углом, чтобы выскочить. И все же Стайлз слишком поражен, чтобы сделать что-нибудь еще, чем просто смотреть, у него ползут мурашки по коже, а кровь гудит, и это не имеет значения, потому что все закончилось еще до того, как его мозг полностью отмечает происходящее. Пустой — бесшумное ледяное присутствие, хотя единственный устойчивый якорь, удерживающий Стайлза на месте, и едва он начинает задумываться, стоит ли ему вмешаться и сделать что-нибудь, помочь удержать незнакомца, как потом…       Тео вспарывает глотку химере.       Агония прорезается сквозь воздух — резкая и сладко-горькая, — пока кровь жадно льется из раны и покрывает руку оборотня, скатываясь вниз, вниз, вниз, капли окрашивают асфальт.        Химера падает на землю с глухим стуком. Убитый за одно мгновение.       Стайлз стоит и смотрит на парня — подросток, очередной подросток, пацан едва ли его возраста, — который захлебывается в своей же крови, раз, второй и впадает в вечную тишину. Боль, приглушенная агония, окрашивающая воздух в медную сладость, вливается через кожу и проникает в его душу, проходясь по связи, но оцепенение от шока накрывает всякое наслаждение, которое он мог бы в ином случае почувствовать. К лучшему или же худшему. И дело даже не в самом виде, который его так потряс, а во все еще живых осколках воспоминания, о приливе собственной крови и знания, что он мог предотвратить это, но он был слишком медлительным, очень медлительным, никогда недостаточный…       Тео перемещается, и это резко возвращает Стайлза к тому факту, что тот тоже здесь. Когда он поднимает взгляд — звериные черты снова человеческие, — и когда их взгляды встречаются, адреналин созревает везде вокруг, окрашивая чем-то горьким, кислым. — Стайлз, — он испуганно смотрит, умоляюще, неправильно, — ты не можешь никому рассказать. Прошу, не рассказывай никому.       Широко открытые глаза полны тревоги, практически сравнимы со щенячьим взглядом Скотта, затравленный и напуганный, однако каким-то образом, кажется, это действует Стайлзу на нервы. — Почему нет?       Что-то в Тео не так, что-то, чего Стайлз не может прощупать. Что-то неправильное, шевеление беспокойства под кожей, усмешка, опустившаяся по связи… — Потому что я никогда ничего не рассказывал о Доноване.       И Стайлз видит красную пелену.       Не помогает то, что он всегда был слишком импульсивным, всегда позволял своему рту работать и бросался во все, что захватывало его внимание. Он редко способен остановиться и хорошо обдумать все вещи, прежде чем привести их в действие — просто так уж устроен Стайлз. И поэтому он не понимает — в ту долю секунды между словами, что покидают рот Тео, и регистрируются его мозгом, — что ему не следует реагировать так, как он реагирует сейчас. Нет, ему стоит остановиться, подумать, быть может, даже попробовать выкрутиться, но что он абсолютно не должен делать: падать в ловушку, которой это и является. Но поскольку Стайлз такой, какой он есть, эта мысль не приходит ему в голову — и вспышка злобной ярости в жилах тут же поднимается и вырывается наружу, и Стайлз набрасывается. — Ты не знаешь ничего! — слова выходят полу-криком, полу-рыком, и он кидается на Тео, прежде чем успевает все продумать.       Стайлз сжимает в кулаках кофту около шеи Тео и полностью прижимает его спиной к ограждению, лишь отстраненно осознавая, что это далеко больше, чем любой человек должен способен делать, что он вливает магию в свои шаги, руки, силу и чуть ли не тащит Тео позади, не заботясь о том, что тот спотыкается, о его шоке, и вдавливая его прямо в звенья, пока искры летят вокруг; небольшие покалывания на окраине его сознания.       Окровавленная кожа Донована играет на внутренней стороне век Стайлза все время, пока его пальцы впиваются в мягкую одежду и ключицы Тео с повреждающей силой. Всплеск мощи, когда он отбросил его, волна облегчения, разочарованный взгляд, который он получит, если его папа когда-нибудь узнает, холодная, ледяная, морозная волнительная дрожь проходится прямо под кожей…       Сосредоточься, демон рычит, и если бы не это, то Стайлз бы точно упустил блеск в глазах Тео — едва уловимое изменение в энергии, напряжении мышц.       Уж слишком легко догадаться, чего он хочет. И Стайлз устал быть тем, кого вжимают в стены, биться головой о стену, оставляя синяк и ядовитую злость в его венах. И вот когда Тео выворачивается и хватает Стайлза за руки с явным намерением в кислом запахе, Стайлз позволяет себе поддаться на дюйм — а затем впечатывает Тео обратно в ограждение. Шок, разнесшийся в воздухе, довольно приятный, чтобы привести в восторг теней в его груди — проклятье, Стайлз почти что улыбается, однако холодная хватка изнутри препятствует ему так очевидно, что ему хочется вытянуть ее, утонуть в ней и никогда не отпускать.       В этот момент трудно беспокоиться, что это не должно быть возможным. Что это может сработать, только если Тео позволит себя толкнуть, что человек с малой долей магии не смог бы провернуть такое. Но он уже оступился, отреагировав на Донована, у Тео есть доказательство на него, так почему бы не показать, что он может пожалеть о том, что вообще пытается шантажировать Стайлза.       Тео быстро приходит в себя, потрясение развеивается и превращается в рассказ о встревоженной Малии, сообщении, и Тео, который каким-то образом видел тело после того, как строительные леса упали, и до того, как то, что бы там ни забирало тела, сделало свое дело. И сквозь всего это пробивается магия Стайлза, гнездо змей прямо под грудиной, шипящих неправильно, неправильно, неправильно на убедительное слезливое выражение глаз и подрагивающий голос. Как будто Тео действительно, по-настоящему, переживает. Как будто Малия написала бы Тео, а не Лидии, чтобы забрать его, будто бы она не позвонила Стайлзу по крайней мере три раза, прежде чем пробовать что-то еще. Как будто в промежутке было достаточно времени для всего.       Это не меняет того факта, что неким образом Тео знает. Зачем-то он был там, по какой-то причине, наблюдая в тенях, чтобы увидеть… но увидеть что? Убьют ли Стайлза? Защитит ли он себя? Не был ли он челов…       Стайлз ослабляет захват, совсем немного, чтобы Тео мог с легкостью развернуть их без сверхъестественной силы, однако тот не делает этого. Видимо, пытаясь завоевать его расположение. Но Стайлз не обманывается, история не складывается, и это тихое нечто до сих пор зудит в его мозгу, неуютно шевелясь в нутре, поверх сворачивающейся магии. — Ну, я не верю тебе, — говорит он и имеет в виду это всей своей сущностью, слегка довольный намеком на досаду в голубых глазах. — Я говорю правду! Я пошел искать тебя, прямо как сейчас, потому что я волновался… — О, умоляю, — Стайлз не может удержаться от насмешки, едва ли не звеня от адреналина и злости, исходящий от оборотня. — Что ты еще хочешь услышать от меня? — Тео звучит полу-возмущенно-полу-раздраженно, но также удивительно, что почти на грани отчаяния (интересно, демон замечает в усмешке), и он пробует снова: — Стайлз, я не лгу, если ты не заметил, то я только что спас тебя, если бы я хотел… — Меня не нужно спасать.       И собственный голос Стайлза граничит с рыком, холод, плывущий по венам вместе со жгучей магией, просто подстегивает его. Опасно, очень и очень опасно, но это приносит результат — маска соскальзывает совсем на чуть-чуть, и руки Тео спадают с его локтей ниже, брови нахмурены, а голубые глаза смотрят на него пристально. — Несомненно.       Сказано просто, сухо, без прошлой слезливой игры и вкупе с выражением лица Тео, из-за которого гнев кипит еще сильнее, вспыхивая по телу прямо к кончикам пальцев, сжатых в мягкой ткани.       Аккуратнее, лисенок, шепчет Пустой в его разуме, действительно хочешь, чтобы он узнал?       И какое ни было бы искушение, как бы ни требовала магия высвободиться, навести хаоса повсюду, Пустой прав — Стайлз не может показывать слишком многого, он уже показал слишком много. Это может очень легко обернуться против него — проклятый Тео самый последний человек, которому следует обладать таким родом знанием о Стайлзе, никто не должен обладать им, еще нет, — но показать только это, лишь отблеск потенциала, казалось слишком приятным и слишком правильным, чтобы упускать такое. Дополнительный теплый след, опускающийся по связи, струйка горячего меда и полыхающего пламени, только усиливает ощущение.       Однако Стайлз отступает, в конце концов. Распутывает пальцы и отделяет их друг от друга, встряхивая руками, словно избавляясь от непрекращающихся искр. Затем он смотрит на тело, на кровь, покрывающую крышу, пока сирены звучат на заднем фоне, приближающиеся все ближе, и испускает протяжный вздох. У их ног все еще лежит мертвая химера, а Лидия несколькими этажами ниже преследует след, который ее сторона-банши должна обнаружить. Им нужно позаботиться об этом.       Шанс встретиться с нашим маленьким похитителем тел? Пустой предполагает в медленном мурлыкании — и мельчайшее касание к шее Стайлза становится лизанием пламени, разгорающимся мурашками, которые поднимают короткие волоски на его затылке. Эта ласка кажется почти как похвала, черезчур впечатлительная после недель морозного равнодушия.       Стайлз тихонько радуется, но только в самом дальнем, самом темном уголке его сознания, прежде чем признать, что эта идея — лучшее, чему стоит следовать. И, поскольку он раздражен и мелочен, Стайлз говорит Тео: — Ты его убил — ты и тащи тушу.       Следующий час, пожалуй, можно было бы оценить, как один из самых напряженных за всю жизнь Стайлза, если бы не гневное жужжание под кожей, магия, взволнованная и беспокойная. Тем не менее, это делало практически невыносимыми прятки по задним коридорам больницы и дорогу в клинику для животных. Несмотря на все это, Стайлзу кажется, что он должен быть более встревожен, может быть, даже напуган, но по большей части он раздражен, подозрение не ослабевает, становясь еще сильнее после того, как Тео вызывается присмотреть за телом Джоша. Он не хочет оставлять его там одного, ведь что, если это еще одна схема, какой-то, типа, план, однако звонит Скотт, и у них на руках оказывается очередная химера — и сейчас это еще хуже, потому что, разумеется, это кто-то, кого они знают. Кто-то, к кому Лиам, похоже, испытывает чувства.       План, который Скотт разработал после, намного хуже, но у Стайлза тоже нет идей — и его неспокойная энергия ни капли не помогает.       Ему не нравится он, не может быть, чтобы он действительно сработал, но что ему не нравится еще больше, так это то, что никто из них не понимает этого, что Лиам и Хейден не знают о второй части — о том, что Хейден играет роль приманки под маской обеспечения ее безопасности, не зная о своей цели. Это зарождающийся хаос, который он когда-либо видел. Даже Пустой кажется сомневающимся, хотя демона никогда не впечатляли их планы — лишь слегка веселили и в основном навевали скуку. У Стайлза почти возникает соблазн остаться, помочь, если что-нибудь пойдет не так — потому что, скорее всего, так и будет, — однако это, вероятно, означает, что ему придется раскрыть себя, и это, кажется, гораздо более опасным. И когда конфликт свирепствует внутри, Лидия останавливается рядом с ним, на достаточном расстоянии от других, и наклоняется, чтобы прошептать. — Надумываешь остаться, не так ли? — ее голос натянут, напряжен, точно так же, как и тонкая линия ее рта. — Мне кажется, что я должен быть здесь, если что-то пойдет не так… — с каждой следующей секундой ощущение неизбежного провала кажется все ближе и ближе, хотя Лидия не чувствовала серьезной опасности, так что это небольшое утешение. — …чтобы помочь, как только могу.       Лидия легко улавливает смысл за его словами, и ее выражение лица напрягается только сильнее. — Именно поэтому я бы предпочла, чтобы ты был как можно дальше отсюда, насколько это возможно. — Что? Почему?       Она внимательно оглядывается по сторонам, прежде чем наклониться достаточно близко, чтобы это выглядело как личная беседа, и Стайлз проверяет, не слышит ли кто-нибудь их — он накладывает невидимый щит вокруг них двоих, чтобы убедиться, что никто не подслушает, просто на всякий случай. Затем он кивает, давая ей понять, что все в порядке.       Челюсть Лидии сильнее сжимается перед тем, как она заговаривает. — Ты сам мне говорил — это опасно, чтобы кто-то узнал, что ты владеешь магией, так? Мы не можем позволить им узнать, — она скрещивает руки на груди, переминается с ноги на ногу, нервничает. — Кто знает, что тогда произойдет, что они сделают с таким родом информации, с тобой? Тебе нельзя находиться здесь.       Стайлз может только вытаращиться, слова звенят истиной, тяжело и некомфортно оседая на его плечах.       Банши права, лисенок, в голосе демона есть лишь намек на раздражение от того, что ему приходится соглашаться с кем-то, но в основном он укрыт низким теплым урчанием, тебе не следует быть здесь. Как бы могущественен ты уже ни был, это слишком опасно.       И насколько бы сильно Стайлз ни хотел остаться, поспорить в этом вопросе, пока это не станет очевидным, и он не добьется своего — они оба чересчур разумны. Если его отец был бы тут, он бы утверждал то же самое, однако это нисколько не помогает. Так что Стайлз вздыхает со всей тяжестью своего нежелания и смиряется с тем, что придется послушаться, хотя бы раз. — Ладно, — он все равно может быть полезен где-нибудь в другом месте, даже если это поднимает волосы на холке в недовольстве, — думаю, буду присматривать за телом Джоша. — С Тео? — удивление в ее голосе такое очевидное, что Стайлз не может не улыбнуться — по крайней мере, Лидия воспринимает его подозрение и неприязнь всерьез, пусть и с небольшой дозой раздражительности. — Кому-то же нужно следить за ним.       Лидия смотрит на него внимательно, что-то блестит в болотных глазах, и любопытный изгиб появляется в ее идеально очерченной брови. — До сих пор не доверяешь ему, не так ли? — Нисколечко.       Быть может, он звучит крайне весело в своем певучим голосе, следующим по излюбленности после сарказма, потому что на секунду она выглядит слегка сомневающейся, как будто думает, что он перегибает палку, но затем все равно кивает. Благословите ее и благословите его за то, что имеет такого друга, как Лидия, которого он ни в коем случае не заслуживает.       К тому моменту близится время, чтобы начинать подготовку, поэтому Стайлз сообщает остальным, куда он уходит — Скотт даже кажется еще довольнее, кислое чувство разрезает внутренности Стайлза от этого выражения, и он поспешно его игнорирует, — потом он ловит Лидию еще раз, прежде чем отправиться на выход. Разгорающийся зуд под кожей лишь, кажется, усиливает продолжающееся наращивающееся неправильно, неправильно, неправильно, и ровняется с ней своим самым серьезным взглядом. — Дай мне знать, если все пойдет по одному месту.       Неудивительно, что брови Лидии сходятся вместе в нерадостной хмурости. — Разве мы только что не согласились, что тебе не стоит быть тут? — Лидия, я серьезно. Если ты почувствуешь, что кто-то умрет — позвони мне, — Стайлз удерживает ее взгляд довольно долго, так что она смиряется, вздохнув, и он может хотя бы немного расслабиться. — Будь осторожна, — добавляет он, стискивая ее ручку, стараясь не показывать, насколько он уже взволнован. — Ты тоже, — она сжимает его руку в ответ, маленький изгиб играет на ее губах, и это помогает. — Я смогу вынести того козла в течение нескольких часов.       Лидия закатывает глаза, и Стайлз улыбается, несмотря на моток напряжения в нутре. Затем он выходит, садится в джип и уезжает в ветеринарную клинику, пытаясь убедить себя всю дорогу: по крайней мере, с ними есть банши, и что Лидия поняла бы, если план окажется полным провалом. Кажется, этого хватит, чтобы никто не умер. Не слишком заверяет, но на данный момент должно быть достаточно. Особенно в те часы, когда он будет сидеть без дела, нервы туже натянутся, и он будет сидеть взаперти с кем-то, кому он не верит ни на каплю, пока остальные будут сражаться за Хейден.       Еще одна веселенькая ночь в роли «человека» в стае.       Оказывается — это невесело. Невесело совсем.       Скучно и утомительно, и Стайлзу хотелось бы быть где угодно, но не здесь. Тео, похоже, полон решимости втянуть его в какой-то бесполезный разговор, полностью дружелюбный и улыбающийся, и действующий на нервы. Почти так же сильно, как и само место: осознание того, что скрывается внутри, прямо за несколькими дверями и чарами, заставляющее тени в его груди сворачиваться в желании и предвкушении. Потребность такая сильная, такая жаркая под кожей, что Стайлзу приходится с силой отмахиваться от него; негодующий, напряженный и напуганный тем, что на грани от того, что он готов сделать. Он должен был ожидать этого, и все же он не мог предположительно представить, насколько мощным окажется это чувство, это влечение. И он разрывается между дрожащим желанием разрушить каждые чары и заклинания, и руны, разделяющие их, и нуждой держать себя в руках, не признавать того, чего он жаждет так горячо. Стайлз пытается отвлечь себя всем, что у него есть.       И, естественно, он начинает сосредотачиваться на Тео. Несмотря на ужаснейший зуд, ползущий по коже, и обжигающие холодные тени, стекающие по связи. Стайлз потворствует в этом странном стремлении подружиться с ним, хотя не хотел бы ничего меньшего. Хотя бы, по крайней мере, попытка разгадать истинный мотив Тео достаточно удерживает его разум занятым. Этого не хватает для горячего, покалывающего чувства, пробегающего по его телу, совершенно иного вида ощущения, однако общее раздражение сдерживает худшие порывы в узде. И он не знает, к лучшему ли это или к худшему, что Пустой игнорирует внутреннюю борьбу — демон определенно гораздо ближе, чем в недавние недели: прохладное Присутствие прямо под кожей, но в то же время, похоже, он отдаленно развлечен разворачивающимися событиями, и доволен тем, что наблюдает и ожидает, несмотря на резкую холодную струйку, вытекающую из его забавляющегося прикрытия.       Все это пробуждает другой тип раздражения в Стайлзе. И самая худшая часть — Тео, похоже, совершенно искренен. Будто он имеет в виду то, что произносит. Поэтому, когда Стайлз слышит: — Я все равно буду приглядывать за тобой.       Смятение подпитывает и воюет с его подозрением, полностью выбивая Стайлза из колеи. Стайлз просто не может понять этого чувака.       И в тот же миг Пустой решает, что с него достаточно безделья. Трепетная дрожь проходится по связи: верный признак проявления призрачного тела; и потом он прямо здесь — холодное Присутствие, осевшее на плечах Стайлза, ощущение руки над его сердцем, захватывая все его внимание до последней капли.       Соприкосновение такое узнаваемое и в то же время такое новое в своем освежающем появлении, что пронзает неистовыми мурашками по позвоночнику Стайлза — распространяясь прямо под кожей, растворяясь и скручиваясь в самой его сущности, кроваво-красная чакра жарко вспыхивает в интересе. Удар болезненного экстаза после нескольких недель трезвенности. Стайлз совсем ничего не может поделать с тем, как его сковывает напряжение — точно настроенный инструмент, на котором демон может играть, как ему вообразится, и единственным его спасением является вздох, который он сумел сдержать, прежде чем тот смог бы вырваться.       А потом гладкое теплое прикосновение ложится под его ухом, и Стайлз борется с тем, чтобы не закрыть глаза, когда знакомый грубый голос раздается в его голове.       Он лжет, говорит Пустой, горячее дыхание обдает чувствительную кожу шеи Стайлза, однако в его словах есть поразительная правда. Ты тоже чувствуешь ее, так ведь? Присутствие нарастает напротив Стайлза, жестче, сильнее и почти физически всюду вокруг него; решительный нажим на руну. Он хочет тебя, лисенок.       И от этого глаза Стайлза зажмуриваются, всего на секунду, просто чтобы впитать сильное ощущение, прохладное объятие, жаркое дыхание на коже и руку на руне его Тени — пламенная и пульсирующая в такт его собственного сердца. То, как это заставляет Стайлза пошатнуться, выбиться из равновесия и парить — просто явно несправедливо, но в то же время нет ничего, чего он хотел больше, кроме как потонуть в этом. И так несложно представить себе также Пустого, чувствовать, как он утыкается носом в его шею, точно под перевернутой пятеркой за ухом, личность, в которой они так идеально гармонируют друг с другом. Это так хорошо, слишком хорошо, слишком соблазнительно — как же легко было бы выйти, войти и разбить чары, сделать это реальным, но это опасно.       Затерявшись в мире за пределами их маленького пузырька, Стайлз почти не замечает, как Тео поворачивается к нему, что-то яркое и заинтересованное появляется в его глазах, ухмылка играет на его губах. — Ты же знаешь, что я могу чувствовать хим-сигналы, да?       И этого достаточно, чтобы моментально вернуть Стайлза в реальность, потому что, конечно же, Тео чувствует это; он такой чертовски глупый — но как только Стайлз впадает в наполненную досадой панику, Пустой смеется.       О, он бы хотел, чтобы это было для него, насмехается он, какой-то злостный юмор звучит в его голосе, отягощенный чем-то жарким и крепким, скользнувшим по коже Стайлза.       Затем следует намек на остроту на его шее, холодное прикосновение спускается по руке, и Стайлз стискивает зубы, сражаясь против ощущения, пронизывающего тело, и гадая, что это вообще значит — это правда или же Пустой просто издевается над ним.       Прекрати это, думает он, хотя теперь потерять сейчас то, что у него есть, когда демон уже вышел и вновь касается его, очень сильно убивает Стайлза изнутри. Однако это только еще больше забавляет Пустого, хихиканье прижимается к горлу Стайлза. Вслух он произносит: — О, ну не знаю, типа, я же не встречал по крайней мере восемь оборотней в своей жизни, — сарказм капает из каждого слова, но он полностью сосредоточен на том, чтобы скрыть каждый след желания, возбуждения, даже наслаждения, и замаскировать все так, чтобы они были столь же неуловимыми, как и бушующими внутри. — И что с того? — интересуется Стайлз, поворачиваясь как раз вовремя, чтобы заметить тень неуверенности на лице Тео.       Отлично, пусть думает, что это не было настоящим.       Возможно, он слишком многого требует от него, чтобы полностью отбросить все, но если это сбивает с толку оборотня, то Стайлзу этого достаточно. — Просто любопытно, — Тео пожимает плечами, будто в этом нет ничего особенного, но блеск в его глазах рассказывает о другой истории: он наверняка заметил, просто не хочет сейчас упоминать об этом. — Думаю, ты реально должен знать многое, учитывая все твои татуировки, которые ты носишь.       Стайлзу приходится побороться с инстинктом напрячься, его магия мгновенно переходит в боевую готовность — все это превратилось в такое минное поле, что он опасается каждого маленького шажочка. Даже Пустой сейчас обращает больше внимания; совершенно острые уколы растопыренных отпечатков лежат поверх его руны — точно пять, словно когти. — Если ты пытаешься вынюхать информацию, ты ничего не добьешься, — язвит Стайлз, скрывая каждую каплю паники, что могла просочиться. — Ладно, расслабься… — Тео смеется, говнюк, поднимая руки в ясном не стреляй жесте, который лишь больше действует на нервы Стайлза. — …это просто наблюдение. Они действительно хорошие, кстати. — Ага, знаю, я сделал их. — Правда?       Черт. Какой-то новый интерес окрашивает запах Тео, звучит в голосе, и Пустой перемещается к его спине, нотка настороженности проскальзывает по взаимосвязи, тут же возвращая фокус Стайлзу — вероятно, это слишком много информации, ценной информации. Неважно, что он уже наполовину вылез с крыши — без конкретных доказательств у Тео пока не было ничего. — Рисунок, да. — Никогда не знал, что в тебе скрывался художник, — голос Тео обращается в подкалывающий, как у друга, который просто ведет беседу, и Стайлз, несмотря на себя, фыркает, даже если и с оттенком раздражения. Будь проклят его рот, всегда отдельно работающий от него без сознательной мысли. — Ага, не то, чтобы ты вообще много чего обо мне знаешь, — отвечает с сарказмом Стайлз, но это только полу-укус и полу-раздражение, кривая ухмылка играет на его губах. Однако он быстро улавливает, как Тео уже открывает рот, совершенно точно, чтобы сказать что-то дружеское, предложить свою заинтересованность, что-то, что несомненно лишь продвинуло бы его цель, какая бы она ни была, поэтому спешит добавить: — Лидия художник, она очень помогла мне, так что, на самом деле, она должна получать хотя бы половину чести.       Что, и ничего для меня? Пустой дышит ему в шею, а потом создает маленькое, порицающее тц, которое вызывает румянец на коже Стайлза. Почему, ты же обижаешь меня, лисенок. Я очень разочарован.       И это не должно, совершенно не должно превращать внутренности Стайлза в расплывающийся жар, который он испытывает, напряженный и медленно, медленно, медленно пульсирующий, в яме желания, к которой он не прикасается прямо сейчас. — Вы двое очень близки, не так ли?       Раздражающий голос Тео выдергивает Стайлза из фантазии, по крайней мере настолько, чтобы ответить. — Мы хорошие друзья. А сейчас, не можешь ли ты просто захлопнуть варежку на минутку?       Тео смеется, но, слава богу, больше не комментирует, похоже, довольный тем, чего, как он думает, добился. Стайлза раздражает, что он понятие не имеет, что за фигня с этим парнем, в чем дело, но пока игнорирует это — пытается дышать и расслабиться настолько, чтобы пережить еще несколько часов.       Они сходят на тишину после этого, наблюдая по телефонной связи за задним входом в клинику для животных. Довольно неожиданно, что Пустой остается с ним, как прежде: прохладное Присутствие вокруг плеч Стайлза, наилегчайший след пальцев, проходящийся по груди, руке, кисти, ключице — словно самая намерено продуманная, на первый взгляд простая ласка, нежность, разработанная и отточенная, чтобы получить именно тот желаемый эффект. Очередь мурашек следует за прохладным прикосновением, мелкая дрожь скользит по позвоночнику Стайлза; сотрясающийся, извивающийся клубок свернувшегося напряжения в его нутре, который будоражится от каждого касания. И Стайлз чрезмерно слаб, чтобы отказаться от уюта, дразнения — лишать себя того, что наконец-то чуствуется правильно.       И все это время демон развлекает его болтовней ни о чем, легкими историями из своего богатого арсенала, собранного на протяжении годов существования. Его представление событий, известных Стайлзу из некоторых своих исследовательских разгулов или даже из уроков истории, как всегда, захватывающее, маленькие фактики о жизни на Земле столетия назад поражают его. Легко забыть об окружающем мире в такие моменты — клиника, тело, чувак рядом с ним, — когда он слушает, разрешая себе наслаждаться. Роскошный мрачный голос, фантомное ощущение, уют, струящийся по связи, тени внутри грудной клетки, ровно пульсирующие, и жар, низко вибрирующий.       Он получает почти час блаженства, легкого, расслабленного и идеального, прежде чем оно трескается и разбивается на куски. Потому что Тео снова заговаривает — словно он каким-то образом просто чувствует момент, когда разговор Стайлза с Пустым втянулся в непринужденную тишину — и заставляет все раздражение вернуться с удвоенной силой.       И, конечно же, это о Доноване. Как будто он просто не может удержаться от этой темы. Стайлз даже не удивлен — это то, что у Тео на него есть, это ожидаемо, что он будет поднимать данный вопрос столько, сколько может. Стайлз все равно втягивается в это, хотя его сердце далеко от темы, паря где-то рядом с прикосновением, скользящим по его коже. Но он все равно спорит об этом, о цвете глаз, значении невинности, будто он может почувствовать что-то большее, чем уже привычное разочарование, зная, что он должен быть, наверное, в ужасе, разгневан и встать на оборону, попытаться защитить моральные ценности — и он пытается, правда, пытается, но… Это лишь вспышка, когда должно быть торнадо, далеко не такая сильная, как тогда, когда это действительно ощущалось.       И затем Тео задает вопрос… — Каково наказание за убийство химеры?       …почти как второстепенная мысль, словно это не тот вопрос, который Стайлз так часто задает себе в эти дни. Или, может, именно это он и подозревает. — Я знаю, какое у меня будет наказание, — признается он, разжигая намек на любопытство во взаимосвязи. — Я потеряю Скотта. Я потеряю своего лучшего друга.       Но звучит пусто, не так весомо, как, вероятно, должно быть — Стайлз бросает один взгляд на хрупкую и тонкую связь, думает о долгих периодах молчания, об опустошенных местах и мимолетных взглядах, и это возвращается приглушенным эхом, из-за которого Стайлз должен унывать, но не может обнаружить волю даже для притворства.       Прохладное ощущение объятия сжимает его со всех сторон, касается его шеи.       Он не заслуживает тебя, лисенок, никто из них не достоин тебя, повторяет Пустой, как повторял множество раз прежде, и это сползает холодной дрожью по спине Стайлза.       Тео продолжает, защищая Стайлза по какой-то причине — может, потому что он просто тоже убил химеру, может, он пытается втереться в расположение Стайлза, быть может, это шаг в его плане, неважно, это не чувствуется так искренне, как должно в любом случае: с тем, как он ведет себя и говорит, с глубоко укоренившимися подозрением и трепыханием магии в крови Стайлза, не позволяющими поверить Тео. Затем встает финальный вопрос, тот, которого он ожидал, тот, который должен был бы напугать больше всего, но не пугает. — Как это чувствовалось, в тот момент?       Воспоминание возвращается, четкое и в то же время словно из-за стекла. И Стайлз вспоминает — шок, абсолютный ужас, лихорадочное биение сердца, а потом вспоминает прилив силы, как она выжигала вены, зловещая, нетерпеливая и готовая угождать. Возможно, самым худшим и самым лучшим было облегчение — всеохватывающее и такое мощное, что до сих пор яркое, по сей день.       Несмотря на все это, с суровой ясностью — холодной и острой, почти отстраненной — Стайлз осознает, что все весьма просто. Умещаемое в одно единственное слово: — Приятно.       Он не смотрит на Тео, не хочет видеть его, какой бы ни могла быть его реакция, не сейчас, когда это горячее дрожащее ощущение, живущее в бездне у него в груди и распространяющееся вниз до его нутра, трепещет от теплой гордости, заполняющей связь, от фантомного прикосновения Пустого, прижимающегося ближе; рука над его сердцем, над чернильной руной, возгоревшейся, пульсирующей от потрясающего чувства.       Это действительно чувствовалось приятно, не так ли? Пустой задумчиво говорит, вдыхает прямо под ухом, затяжно и медленно, так медленно, словно гонится за самой сутью его запаха — ощущение и звук этого вдоха струится расплавленным жаром по позвоночнику Стайлза. И сейчас тоже чувствуется приятно, верно, лисенок? мурлычет демон, намек на зубы, чего-то горячего, мягкого и влажного на коже Стайлза, будто поцелуй. Признай же это, Стайлз, прими, я же знаю, что ты хочешь.       Его руки крепко сжимаются на руле, слова проносятся по нервам и обжигают. Это настолько близко, насколько Пустой когда-либо был, чтобы откровенно говорить Стайлзу, что ему нужно, чего он хочет, искушая Стайлза поддаться, пойти на то, чего он не должен хотеть.       Осознание этого — такой же шок для его системы, будто ведро с ледяной водой, как и искра жара, неожиданного экстаза — желание, стемление и тоска, нуждающаяся, болезненная, мучительная, вкус ее горько-сладкий. Этого слишком много, совершенно слишком много, все эти контрастные чувства резкие и запутанные. Но как раз в тот момент, когда все это обрушивается на него — Стайлз хватает ртом воздух, — Тео шевелится рядом с ним, нотка беспокойства в воздухе, которая с успехом возвращает его обратно к реальности во всплеске внезапной паники и гудящей магии. — Что? В чем дело?       Тео вдыхает, принюхивается, хмурость появляется между бровей. — Запах. Как будто что-то горит.       Ему не хватает времени, чтобы сказать больше. Как только запах протягивается к чувствам Стайлза, его магия вспыхивает, а его руны горячо искрятся на коже. Одновременно происходит сразу несколько вещей: яркая вспышка света попадается на их зрение, рядом с Роско некто в огне ударяет Тео прямо в лицо, и от силы удара кровь оборотня распыляется по Стайлзу. Следующее, что он понимает, — джип перевернут, его сознание отключается, и наикротчайшая вспышка паники переполняет все остальное, — затем все рушится, искра агонии, проходящая по его разуму и телу, и Стайлз теряет сознание.       Он возвращается к дыму, наполняющему его легкие, к магии, жужжащей под кожей, будто разъяренный пчелиный улей, и к упорному притяжению глубоко внутри его груди, внедренному прямо под руну, холодному и настоятельному.       Вставай же, Стайлз. Убирайся оттуда. Вставай!       Задыхаясь в приступе кашля, Стайлз включается и судорожно оглядывается по сторонам. Он лежит на спине, крыша Роско впивается в нее, и повсюду огонь. Как раз тогда, когда все это отмечается, и Стайлз вскарабкивается, чтобы выбраться, убраться, он видит Тео, обходящего джип, который уже держит в руках огнетушитель и опрыскивает пламя.       Хаотично вытирая кровь с лица, Стайлз плюхается на тротуар, вдыхая свежий воздух, пока его магия работает над исцелением изнутри. Все его тело гудит от неуравновешенной силы, болит от только что полученного лечения и едва успокоено холодным, холодным Присутствием под кожей и вокруг нее, а Стайлз со всеми силами, которые у него есть, борется с невероятной тоской в его груди. Эта боль гораздо хуже, чем та, что от ушибов: она перехватывает дыхание, щиплет внутреннюю сторону век и размывает его зрение — впрочем, быть может, это просто дым, заполняющий воздух всюду вокруг них.       Пустой приникает к его спине с чем-то близким к полу-вздоху-полу-рыку, холод напротив горящей кожи Стайлза и медленно угасающего огня. Расстояние снова увеличивается, и Стайлза зажмуривается так крепко, сжимает челюсти так яростно, что едва замечает, как что-то мокрое проскальзывает и криво скатывается по щеке.       Тихий писк телефона побуждает Стайлза сделать длинный судорожный вдох и выдохнуть, дрожащие кусочки его самообладания рассыпаются вокруг него. Бесполезно пытаться собрать их вместе обратно, не тогда, когда он видит сообщение от Лидии. План не сработал — как и ожидалось.       Вздыхая, он убирает телефон и наблюдает за перемещениями Тео, инстинктивно понимая, что тело исчезло еще до того, как тот проверил его. Когда Тео говорит об этом, он не удивляется, тогда оборотень нахмуривается на него. — Что случилось?       Стайлз не заметил, что он подошел ближе, но даже не вздрагивает. В нем не осталось ни унции силы, не тогда, когда его сердце бьется тяжело и медленно в грудной клетке; внезапно он чрезмерно устал, чтобы беспокоиться о чем-либо. — Лиама и Хейден забрали.       В довершении всего, радио в его джипе начинает трещать в этот самый момент, каким-то образом все еще работая. И несмотря на все это, все, что может сделать Стайлз прямо сейчас, — оставаться на месте, ведь если бы он двинулся…       Задний вход в ветеринарную клинику, похоже, издевается над Стайлзом: ничтожный маленький висячий замок, удерживающий его закрытым, слабая струйка чар внутри и потом… Бездна в его груди корчится, пульсирует и слезно кричит, когда Стайлз наконец-то встает, чтобы уйти, оставить позади то, по чему тени под его руной плачут, и когда ноющая тоска разрывает его легкие на куски — Пустой остается безмолвным.