Look into the Abyss

      Время, кажется, растягивается в ползущее, мучительно медленное, пока Стайлз ожидает, не замечая никаких изменений, за исключением мороза, распространяющегося все холоднее и холоднее по их связи. Его сердце качает кровь слишком быстро и слишком тяжело напротив легких, сжимая его дыхание до маленьких вдохов, и Стайлз лишь едва способен контролировать жгучее жжение на внутренней стороне век.       Это исключительный вид агонии — не иметь и малейшего представления о том, что происходит; сработает ли это вообще, или он потеряет их обоих. Однако Стайлз не может позволить себе погрязнуть в отчаянии, нет, ему нужно оставаться сконцентрированным, вливать свою магию в связь — в натянутую взаимосвязь с Пустым, которая, кажется, все протягивается и протягивается, становится все тоньше и тоньше, и тоньше, болезненно застревая в глотке Стайлза. Тот факт, что она все еще тут, все еще ясно звенит, когда он ощипывает ее, — небольшое утешение посреди тягостной хватки волнения на его сердце. И даже в таком случае, даже с полой болью в груди и тенями, извивающимися в неуверенности, Стайлз надеется вопреки всем трудностям, что все получится. Что он сможет удержаться за их взаимосвязь — сохранить ее там, сохранить ее в безопасности. Как бы все ни пугало в их нынешней ситуации, Стайлз не хочет потерять ее. Ничего из этого.       Когда, наконец, что-то просачивается в связь, Стайлз не может быть уверенным, как много времени прошло — кажется, что вечность, но, должно быть, заняло всего минуты. Мороз начинает отступать, прокрадываясь знакомым ознобом по его телу, когда присутствие Пустого проскальзывает — шелест ветра вместо обычного рокота грома. Взаимосвязь, связывающая их вместе, напрягается под давлением, под силой, скользящей сквозь нее, чрезвычайно слабая, чтобы держаться так же легко, как было раньше. И это больно: то, как Пустой просто… практически растворяется, пропадает почти сразу, как только слабое ощущение его прохладного присутствия льется среди связи, среди чувств Стайлза, чтобы потом исчезнуть — едва заметное на конце их взаимосвязи, эхо, которое почти утеряно в сплошной агонии теней в грудной клетке Стайлза. Но в ту же секунду, когда любая видимость Пустого тáет вместе с морозом, Лидия делает вдох.       Стайлз тут же подползает к ее боку, крепче сжимая ее руку и откладывая режущую тревогу от дрожащей связи с его демоном на второй план на данный момент. Заставляя себя в этот миг не потонуть в чистом страхе, наполняющим его легкие. — Лидия?       Ее вздох звенит в тишине, когда Лидия быстро-быстро моргает, стараясь оглядеться вокруг с дикими, расфокусированными глазами. — Хей, хей, все хорошо, — он стискивает ее ладонь, слегка сжимает плечо в надежде, что это заземлит Лидию, — ты полностью в порядке.       Она наконец-то ловит его взгляд, тяжело дышит, и зеленые глаза все еще немного обезумевшие, когда она вбирает его в себя, тянется вверх, и пальцы оборачиваются вокруг его запястья, словно ей нужно закрепиться. Этой мысли хватает, чтобы выбить воздух из легких вновь, и поэтому Стайлз старается улыбнуться, пока смаргивает слезы, волнение и облегчение до сих пор очень жгучие в его венах. — Стайлз? — ее голос звучит слабым, дрожащим, как будто она не совсем верит в это, как будто ей необходимо быть уверенной, абсолютно уверенной. Но настороженная искра скрывается под этим, которая обвязывается, словно веревкой, вокруг горла Стайлза. — Да, это я, — говорит он, прочищая глотку после того, как это вышло хриплым и срывающимся, и вкладывает столько заверения в свою улыбку, сколько возможно.       Это занимает мгновение, ее острые зеленые глаза вглядываются в Стайлза с неожиданной ясностью, но в конце концов Лидия, похоже, находит то, что искала, и сжимает его руку, призрак улыбки окрашивает ее губы. Они удерживают взгляды, тысячи невысказанных мыслей проходят в них, слишком болезненных и сложных, чтобы их выразить, заставляющих взгляд Стайлза размыться еще сильнее, чем уже было — однако, похоже, небольшая влага собралась и на темных ресницах Лидии. Она шмыгает слегка, тело снова расслабляется на постели практически само по себе, и когда влажный маленький смех сбегает из ее рта, Стайлз тут же следует за ним. Это чувствуется забавным, то, как они врываются в эти хриплые хихиканья, полные слез, но это хорошо, это освобождает — прохладное одеяло облегчения опадает на их плечи. Поэтому Стайлз разрешает себе понежиться в этом, на данный момент, позволить осознанию того, что Лидия тут — что она спасена и в здравом рассудке — расположиться внутри и прогнать беспокойство о ее потере.       Но их смех все-таки стихает, и мир обрушивается снова, требуя внимание. Бездна у него в груди корчится, а сердце Стайлза ухает до самого живота. И он не хочет спрашивать, совсем не хочет, но… — Ты помнишь, что произошло?       Лидия просто смотрит на него, ее брови нахмуриваются, когда она пробует сесть. Стайлз прямо тут, чтобы помочь, взбивает подушки, чтобы она могла опереться на них. Тотчас же ее рука тянется к задней стороне шеи, губы сжаты в тонкую линию. — Тео, — единственное, что говорит она, горькая нотка слышится в ее голосе.       Ярость горячо закипает вновь, но Стайлз изо всех сил старается подавить ее. — Ага, я тоже так подумал. Проклятье, — он тяжело выдыхает, стараясь изгнать гнев вместе с долгим выдохом. — Ты… Как это случилось?       Ее рука соскальзывает с шеи и падает на белые простыни, и Лидия качает головой. Стайлз осторожно и бережно берет ее ладонь в свою, однако она ответно сжимает руку почти моментально. — Он нашел меня в библиотеке. Я изучала, кем является Пэрриш… — ее губы изгибаются в ироничной ухмылке. — Цербер, кстати говоря…       Стайлз моргает, информация мгновенно оседает в нем вместе с любопытством, которое немного трепещет в крови, искра интереса появляется от его магии, прежде чем он отбрасывает чувство и возвращает внимание Лидии. — …и он вырубил меня прямо там. Я едва успела очнуться, прежде чем… — она обрывает себя, свободная рука снова дергается вверх, как если бы она хотела потянуться к царапинам. Ее пальцы сжимаются в слабый кулак, когда она останавливает движение, губы дрожат, даже когда плотно сжаты.       Челюсти Стайлза сжимаются от попытки не стиснуть руку Лидии чересчур сильно, и гнев жарко бежит по жилам, маленькие искорки шипят среди нервов. — Я знал это. Этот гребанный мерзавец.       Отвернувшись, просто чтобы ей не пришлось видеть абсолютно злобную ярость, которая, должно быть, точно исказила его черты лица, Стайлз пытается избавиться хотя бы от ее части, предпочитая последующие проклятия высказать в мыслях. Его прерывают быстрее, чем ожидалось. — Стайлз.       И голос Лидии звучит по-другому теперь, натянутым от напряжения, она кажется практически… встревоженной. Когда Стайлз неохотно поворачивается обратно, ее болотные глаза серьезные, устремлены на него так, что это ощущается осязаемым и тяжелым.       Один грохочущий удар сердца раздается в ушах, прежде чем вопрос оглашается: — Ты попросил его сделать это?       Но в ее тоне нет обвинения — наоборот, на самом деле мягкий, едва ли выше шепота, однако вопрос висит в воздухе, как пряный запах ее беспокойства. И с тем, как нежны ее глаза на нем, она должна знать, совершенно прекрасно знать, насколько тяжелым для Стайлза является это признание.       Ему приходится сглотнуть внезапный ком, сковавший горло — сердце колотится с повреждающей силой у ребер, в тех извивающихся, пульсирующих тенях, — прежде чем он соберет смелость, чтобы сознаться: — Да.       Стайлз попросил. Зная, чего это может стоить ему, стоить им, и выбирая… доверять. Их связям — толстой веревке, наполненной лилиями, и той, которая сплетена из теней, болезненно трепыхающихся меж ребер, внедренной глубоко, глубоко внутрь его души. И он не мог сломать ее, Стайлз выбрал возможность того, что она оборвется, и пытался удерживаться за нее всем, что у него имелось. Она до сих там каким-то образом, бесшумная и отдающаяся эхом, но она там. А это значит, что Стайлз доверился не только их взаимосвязи и их переплетенной воли, чтобы поддерживать ее, но и доверился Пустому — вновь, — чтобы помочь Лидии, и это сработало.       Его сердце пропускает тяжелый удар от важности осознания, которое опускается на его плече потом.       Похоже, что он уже давно доверял демону. Отталкивал и отвергал мысль об этом, но доверие было там — или непреодолимое желание, чтобы это доверие расцвело и стало истинным, по крайней мере. И теперь, теперь — Пустой доверился Стайлзу, что тот сдержит свое слово.       Все это чувствуется как что-то, что должно быть грандиозным, что должно потрясти его, как признание, которое тот сделал едва ли день назад, но оно уходит на выдохе и ощущается как одно. Долгий, протяжный выдох после слишком долгого удержания воздуха.       И как ни странно, Лидия смягчается от его принятия, рука стискивает его собственную. — Значит он хотя бы не врал об этом, — говорит она, почти что непринужденно, и это возвращает разум Стайлза к вниманию. — Что? Лидия, что он сказал тебе?       Его голос приобретает легчайший отчаянный тон, но затем случается самая ошеломляющая вещь — Лидия улыбается, изгиб ее губ крошечный, но в то же время поразительный для Стайлза, особенно с тяжестью ее взгляда. — Немного. Что у нас нет времени. И что… — здесь она колеблется, кусая губу, — …что я не представляю, насколько сильно он рискует.       Мышцы Стайлза отвердевают на инстинкте, едва сдерживая вздрагивание. Бездна в груди вопит, распространяясь и замораживая легкие. — Стайлз… что он имел в виду?       Лидия возвращается к тому мягкому, нежному тону опять, взволнованный взгляд в ее ярких глазах, и этого достаточно, чтобы толкнуть Стайлза выложить все, что случилось в прошедший день. О том, как он впустил Пустого, что его отца ранили, о своей неспособности сделать что-нибудь с этим и, наконец, — чего этот трюк с ее возвращением мог стоить им, стоить Стайлзу.       Тени в груди сворачиваются вокруг тяжело бьющегося сердца, холодные и опустошенные, плачущие по связи, которая такая приглушенная и тихая, что больше похожа на отзвук того, как она чувствовалась всего несколько часов назад — сильная, пульсирующая и такая насыщенная, что Стайлз мог потеряться в ней. Эта мысль захлопывает легкие, и его слова понижаются до практически шепота, слабо проскальзывающего по онемевшим губам. — Это не должно было оборвать. Взаимосвязь. Но… я не могу… Не могу больше почувствовать его.       Горло Стайлза сжимается со словами, и это ужасно: то, как произношение этого, заставляет все его тело сотрясаться, заставляет глаза жечься, а губы дрожать на судоходном вдохе. Он инстинктивно тянется, чтобы провести рукой по векам, тихонько сопя в свою ладонь. Кажется, что это должно смущать, особенно когда пальцы Лидии обвиваются вокруг его руки и успокаивающе стискивают, но Стайлз не находит в себе этого, чтобы устыдиться сейчас.       Тишина опускается между ними, не совсем неуютная, но заметно напряженная. И, может, это из-за того, что Стайлз не признался, какую сделку он действительно заключил, пока нет, не тогда, когда оно обвязано так туго вокруг легких, что он с трудом может дышать, но ему придется — и даже если Лидия проявляла ничего, кроме исключительного понимания, он ничего не может поделать со страхом. Страхом, что она подумает об этом, подумает о нем; что она отвернется, когда он только-только вернул ее.       И Лидия замечает, как всегда делает это. — Чего ты мне не договариваешь?       Ее ладонь сильнее сжимается вокруг его пальцев, решительно, и ее глаза остаются такими нежными, такими подбадривающими. Словно ничто из того, что он может сказать, не изменит ее мнение об этом, о нем. Словно она уже знает и говорит ему, что все хорошо. Зрение Стайлза расплывается, когда он облизывает губы, горло пересохшее и першит.       Под чернильно-черной руной его сердце запинается в неровном ритме. — Я собираюсь выпустить его.       Слова звучат в воздухе, будто бы отскакивая от стен и возвращаясь обратно, как выстрел, хотя голос Стайлза оставался тихим, сиплым.       Лидия напрягается сиюминутно, атмосфера становится настолько густой, что ее можно разрезать ножом, но это длится всего пару секунд. Затем напряженность спадает, ее плечи опускаются, и та маленькая улыбка возвращается. — Я отчасти ожидала такого, если честно, — сознается она, даже след веселья присутствует в ее голосе, прежде чем она снова выпрямляется, знакомая сталь появляется в ее позвоночнике. — Я пойду с тобой.       И его мозг спотыкается, чтобы остановиться.       Что… — Нет, Лидия… — Я иду, — она поднимает свой указательный пальчик, вся мощь ее взгляда направлена на него. — Не думай даже пытаться уйти без меня.       На секунду Стайлзу хочется возразить — это чувствуется чрезвычайно личным, слишком интимным, чтобы позволить кому-нибудь быть там в момент его погибели, — но Лидия сжимает его руку, и ее глаза снова смягчаются, и в тот же миг вся его оборона распадается. — Хорошо, — качая головой, Стайлз не может ничего поделать с улыбкой, которая расползается по его лицу, — окей.       Полое пространство в его груди корчится, взывает к тому, чего не хватает, однако, быть может, он сможет выдержать его еще какое-то время, зная, что ему не придется делать это одному. Потом мама Лидии заходит, замечая, что ее дочь бодрствует, здоровая и улыбается — и обе падают в объятия друг друга со слезами на глазах.       Стайлз осторожно отступает и настолько тихо, насколько возможно, чтобы не разрушить момент, но прямо перед тем, как он закрывает дверь, Лидия посылает ему последний острый взгляд: «не смей уходить без меня», и мучительное эхо между ребрами кажется вновь немного теплее.       Дверь захлопывается за ним и с долгим, затянутым вздохом, Стайлз быстренько оглядывается по сторонам. Джордан до сих пор тут, конечно же, вопрос у него в глазах, когда их взгляды встречаются, и Стайлз кивает, наблюдая, как помощник шерифа выдыхает с облегчением, затем направляется к нему. — Как она? — первое, о чем спрашивает Джордан, держась прямо и напряженно, волнение заметно в его глазах.       Стайлз может понять, ведь его собственный остаточный испуг до сих пор обвязан вокруг грудной клетки. Сейчас же, когда последние струйки теплоты исчезают, его поражает то, насколько холодным и пустым это ощущается. Без постоянного Присутствия на другом конце, непрерывно текущего по взаимосвязи, которая чересчур тихая — и лишь усиливает ноющее чувство потери. — Потрясена, но довольно хорошо, — отвечает Стайлз, глаза устремляются обратно на закрытую дверь. — Настолько хорошо, как и любой, будь он в такой ситуации, полагаю.       Джордан внимательно смотрит на него, едва заметная складка появляется меж его бровями. — Да, это было довольно серьезно, верно же? Как ты сделал это?       Стайлз нервно облизывает губы, пожевывая внутреннюю сторону щеки, и бесполезно ерзает на своем месте. Сейчас еще труднее сконцентрироваться, с его-то мыслями всюду в пространстве и всеми подавленными эмоциями бушующего шторма меж его ребер. Джордану приходится повторить имя Стайлза, чтобы точно привлечь его внимание снова, и когда Стайлз смотрит на помощника, любопытство уже начинает сменяться беспокойством. А ему определенно не нужно это, не сейчас. — Мне помогли, — признается Стайлз, скрещивая руки на ноющей груди в плохом подобии того, чего он жаждет. И учитывая то, к чему все идет, он мог бы также заранее сообщить Джордану. — Но с тобой никого не было… — медленно проговаривает Джордан, окидывая оценивающим взглядом Стайлза сверху вниз; он складывает все к одному достаточно быстро. С тяжелым вздохом опуская плечи. — Или был, но не был там. — Да, можно сказать, что.. что был… — и как же больно от прошедшего времени. Стайлз жестко трет свою грудь, пытаясь сморгнуть жгучую расплывчатость. — Ладно, но… как вообще все происходит?       Джордан звучит так растеряно и невинно — смех, что покидает Стайлза, словами трудно описать. Он булькает в горле, звуча полностью разбито, и ему приходится встряхнуть головой, чтобы сфокусироваться. Чтобы ответить, прежде чем вспыхнувшее волнение в энергетике Джордана обратится в действие. — У нас есть взаимосвязь, что-то вроде телепатической связи, я полагаю. Связь… — почему так, черт возьми, сильно больно говорить об этом? Вгрызаясь в его суть все глубже и глубже, расширяя отдающую эхом пропасть в груди. Стайлз прочищает глотку, надеясь хотя бы уменьшить хриплый тембр в голосе. — В любом случае, он заперт в ловушке в данный момент, и я только что попросил его воспользоваться всем, что у него осталось, чтобы помочь Лидии, и он помог, так что…       Тяжело вздохнув, Стайлз опускает плечи и поднимает взгляд к потолку. Страх и предвкушение буйно бегут по венам, маленькие искорки электричества жужжат в тандеме с его магией в крови. Тревожность вынуждает его сердце больно биться напротив пострадавших ребер. Однако когда он рискует встретиться взглядом с Джорданом, Стайлз находит лишь понимание, голова помощника шерифа откинулась назад в осознании. — Так что ты собираешься выпустить его.       Слова все равно посылают дрожь по телу — холодные мурашки по коже и жар, сворачивающийся в его нутре. — Ага, я хотел пойти один прямо сейчас, но Лидия не отпустила меня. Мы пойдем так скоро, как только ее выпишут.       Джордан окидывает его долгим, задумчивым взглядом, что-то серьезное и просчитывающее в его выражении лица. Затем он кивает. — В таком случае, я пойду с вами.       Рот Стайлза раскрывается. Может, они перестанут пытаться доводить его до сердечного приступа? Это последнее, чего он ожидал услышать, особенно потому, что помощник все еще в униформе. — Разве ты, ну… не на смене? — Нет, она только что закончилась, — Джордан кладет руки на бедра и выпрямляет спину, приняв очень узнаваемую ты-не-убеждаешь-меня-так-что-даже-не-пытайся позу. — И я знаю, что ты хочешь сказать, но я иду. Мне как бы надоело быть на боковой линии, когда эта… Другая сторона меня, похоже, находится прямо посреди всего. Так что я иду. Держу пари, тебе в любом случае не помешает поддержка.       И в этот раз именно Стайлзу необходимо взять паузу, чтобы позволить этому впитаться, обдумать слова Джордана и то, как тот, должно быть, чувствовал себя в эти прошедшие недели, измученный снами, наполненными мертвыми телами. Сглатывая через сжатое горло, Стайлз может только кивнуть в ответ, ведь он понимает это, он был там, в практически точно таком же месте. И он бросился в гущу событий, не задумываясь о том, как это повлияет на остальных, так какое право он имеет отказывать в том же Джордану? Лидия уже была рядом с ним, пытаясь раскрыть тайну сверхъестественной стороны Джордана и помочь ему вернуть бразды правления своей жизни. И совершенно черт возьми, Стайлз, вероятно, слишком погряз в своих собственных проблемах, но теперь он будет лучше — он будет там, чтобы помочь. Видит бог, им всем не помешает кто-то, на кого можно опереться.       Поэтому Стайлз испускает резкий вздох и утвердительно качает головой, однако бросает на помощника острый взгляд — пусть будет сказано, что он первым предупредил Джордана. — Ладно, окей, хотя, если откровенно, ты можешь пожалеть об этом. — Почему? — бровь Джордана выгибается, настороженное выражение появляется на его лице. — Это же не Питер, верно?       Что?! Что с ними всеми такое, что спрашивают про Питера? — Нет, нет, абсолютно нет, почему ты вообще… а знаешь что, не бери в голову. — Тогда почему я пожалею об этом? Этот кто-то действительно очень опасен для нас?       Это заставляет Стайлза остановиться. Как ему даже ответить на такой вопрос? Любой другой из стаи сразу бы знал свой ответ, но Стайлз… Он никогда не сможет быть объективным снова. Но, может, в этом и дело — Джордан не имеет ни малейшего понятия обо всем этом, он не был в курсе тогда; и никому не нравилось возвращаться к тем событиям, чтобы вводить его в курс дела.       Рот Стайлза ощущается слишком сухим, и он принимает решение стиснуть зубы и сделать это самостоятельно. — Что ты помнишь из прошлого года? Когда… когда произошел взрыв? — Я думал, что это не было сверхъестественным? Там была настоящая бомба. — Ну, да, она была, но… все гораздо сложнее, чем есть. Я сейчас расскажу в общих чертах, так как там слишком много рассказывать, — делая продолжительный ровный вдох, Стайлз сильнее скрещивает руки на груди, чтобы закалить себя, и просто позволяет этому литься само по себе. — В общем, супермогущественный очень старый японский демон-лис, который был заперт в ловушке под Неметоном, овладел мной после жертвоприношения. Он пытался отомстить, но стая встала у него на пути и снова заперла его, но у нас появилась эта взаимосвязь с тех пор. И сейчас я собираюсь освободить его.       Джордан внимательно слушает короткое беспорядочное объяснение, его поднятые брови единственное, что выдает хоть какой намек на удивление. Стайлз почти завидует ему, как стоик тот может быть перед лицом такой информации, однако сейчас он лишь благодарен, особенно с этой дрожащей полой нервозностью, отскакивающей от ребер — Джордан, кажется, воспринимает это действительно хорошо, принимая все во внимание. — Демон-лис, да? Это звучит угрожающе, — складка на его лбу углубляется, и Пэрриш скрещивает руки — в гораздо более уверенной позе, чем у Стайлза: сутуленный, обнимая себя, — похоже, раздумывая над этим. — Но… разве Кира же, ну, не связана с лисами? Или я не так понимаю? — Нет, в смысле да, то есть да, она связана. Кира — Кицунэ, у нее есть дух лисы, потому что ее мама тоже Кицунэ. А ее мать… — голос Стайлза колеблется, и он бросает взгляд обратно туда, откуда Лидия до сих пор не вышла, немного надеясь обрести небольшую помощь с остальной частью историей. Но, похоже, не судьба, так что Стайлз сглатывает тяжелый комок в глотке и решает, что мог бы заодно поделиться и этой частью тоже, учитывая, насколько важной в грандиозной схеме вещей она действительно является. — Миссис Юкимура, собственно, та, кому он и хотел отомстить. Она попросила об услуге и пошла против него после того, как он осуществил ее, ну, знаешь, заперла его под Неметоном в далеком 1943, кажется. — Вот черт… — Джордан наклоняется назад на пятки, брови высоко подняты. — И он был заперт там, типа, сколько, семьдесят лет? — Что-то типа того. — Так, он тоже Кицунэ?       Стайлз слегка качает головой, затем прекращает и наклоняет набок, покачиваясь всем телом, потому что на самом деле… — Нет — и да? Он — Ногицунэ, это то, как все называют его, и… Темная Кицунэ также, но все немножко сложно. — И нет времени, чтобы пытаться объяснить то, в чем Стайлз и сам не уверен, что вообще правда понимает. — По сути, он дух хаоса, трикстер — и истинный трикстер, поэтому будь осторожнее, он не совсем… играет по нашим правилам.       Что, вероятно, является огромным преуменьшением — в Пустом практически нет ничего человеческого, даже внешность, которую он адаптировал для себя от Стайлза, не скрывала глубокой магической натуры демона. Разумеется, если бы тот захотел, Пустой смог бы сыграть кого угодно настолько отлично, что никто не был бы способен разглядеть через маску, и он уже доказал это. Но, когда демон предпочитал не прятаться, глаза Пустого всегда удерживали столько много мощи и внимания, чтобы его можно было принять за простого человека. И любой, кто заглянет в них, сразу же поймет, что демон не играл ни по каким правилам, кроме тех, что создал сам.       Когда Стайлз поворачивается к Джордану, кажется, что тот хочет спросить о чем-то еще, однако в тот же момент дверь за ними открывается, и выходит Лидия, которая в последний раз обменивается объятиями со своей мамой. Они оба оборачиваются к ней, и облегчение, которое одолевает Стайлза, трудно измерить: оно скользит по его телу и вытесняет напряжение от отвердевших мышц. Оно также немного ослабляет тугую хватку на его груди.       Лидия уже одета в свежую одежду, и хотя ее волосы кажутся совершенно дикими и необузданными, а ее лицо все еще выглядит очень-очень бледным, зато новой энергии в ее шагах и маленькой изогнутой в уголке улыбки достаточно, чтобы еще более успокоить их. — Привет, парни, — здоровается они с ними, останавливаясь у бока Стайлза, глядя на него вопросительными глазами, — ты готов? — Настолько готов, насколько могу быть готовым, — отвечает он честно, двигая плечами, пока его сердце замирает меж легких. — Джордан идет с нами. — Серьезно? — Лидия поднимает брови, быстро переводя между ними взгляд, хотя улыбка возвращается почти моментально. — Поздравляю тебя, Джордан, ты — адская гончая.       Джордан моргает ей, на миг сбитый с толку, но Стайлз ничего не может поделать с собой и громко смеется над этим упоминанием. Последняя оставшаяся напряженность стремительно рассеивается и, боже, как же он скучал по этому. Лидия всегда знала, что сказать, чтобы заставить его почувствовать себя лучше. — Адская гончая? — повторяет Джордан с удивлением и замешательством в голосе. — Что это значит?       Все следы веселья исчезают с лица Лидии, гримаса занимает его место. — К сожалению, у меня не очень много времени было, чтобы прочитать об этом больше, — ей не нужно уточнять почему, они все уже знают, и не только по ее выражению. — Но я вычитала, что цербер должен быть стражем.       Стайлз моргает, его сознание впитывает слова, как губка. — Это имеет смысл, вот почему ты забирал тела химер и прятал их. Ты защищал сверхъестественный мир, — размышляет Стайлз, покачиваясь на пятках, его разум уже прокручивает все подтексты. И вот тогда оно привлекает внимание; маленькая деталь встает на место. — Ты говорил, что тебе снилось об этом, так?       Джордан хмурится, зато Лидия смотрит на Стайлза, и когда их взгляды встречаются, Стайлз видит, что она уже начинает следовать за его следом мыслей, искра понимания появляется в ее глазах. — Наверное. Я не помню деталей, те сны были скорее похожи на… — Джордан покачивает головой, похоже, теряясь в словах, однако Стайлз уже говорит наперед. — Видения. Как предчувствия? Словно предупреждают тебя о возможном будущем, верно? — Может быть? Я бы надеялся, что нет, но…       Джордан, кажется, впадает в еще большее замешательство, но разум Стайлза проносится мимо, и, не имея никакого якоря, чтобы зацепиться, он выстреливает вопросами прямиком в помощника шерифа. — Ты знаешь, где был, когда это случилось? Типа, ты ходил во сне во время этих снов? Или… или, может, у тебя есть пробелы в воспоминании? Может, вспышки мест, в которых, как ты уверен, что не был? Может…       Лидия легонько пихает его в бок, и Стайлз поднимает взгляд, тут же закрывая свой рот от пораженного выражения на лице Джордана. Вероятно, из-за обстрела вопросами, только что брошенных в лицо, поэтому Стайлз заставляет себя сделать длинный вдох и отступить. У него действительно была склонность к небольшому перевозбуждению и излишней оживленности, когда он попадал в такие моменты. И это могло быть слишком для кого-то, кто не был привыкшим к такому. Но, к чести того, Джордан оправляется довольно быстро, обретая тот сосредоточенный, задумчивый взгляд, пока, наверное, пытается вспомнить. И просто по тому, как меняется его выражение лица, Стайлз может сразу заметить момент, когда Джордан осознает. — Ладно, у меня действительно есть… несколько таких моментов. Определенно есть некоторые пробелы, может… может, некоторые вспышки? Они очень размытые… Но, что нам это дает?       Стайлз медленно выдыхает, хрустнув костяшками пальцев. Магия гудит в крови, усиливающаяся его собственным мозгом, который переключает передачи. — Я думаю, что цербер, собственно, использует тебя в качестве сосуда, — тихое шипение единственная реакция, что дает ему Лидия, а глаза Джордана становятся шире от его слов, но Стайлз не позволяет им себя перебить, разрешая себе двигаться в быстром темпе своего разума. — Окей, позвольте мне объяснить. Я видел тебя в участке, ты вырвался из камеры, как будто это был пустяк, и никто не мог достучаться до тебя. И еще, это выглядело так, словно цербера не очень-то что-то беспокоило, пока кто-то не пытался остановить его… В любом случае, это, наверное, не что-то, что случалось с тобой на протяжении всей твоей жизни, верно? — Нет, точно нет, думаю, это началось… на самом деле, мне кажется, это началось здесь. В Бейкон Хиллс. Я уверен, что не был огнеупорным до того, как приехал сюда, до…       Джордан останавливается, взгляд внезапного осознания появляется на его лице, и это заставляет Стайлза почти пошатнуться. Лидия кажется такой же взволнованной, плечи Стайлза слегка подрагивают, когда она уже вмешивается, чтобы спросить: — До? До чего? — Ну, — Джордан продолжительно вздыхает, одаривая их взглядом, который кажется настолько же раздраженным, насколько и мрачным. — Я же говорил вам, что был в составе саперов в армии, да? — они оба кивают, уже ожидая продолжения истории. Собственная магия Стайлза приливается еще большим электричеством в его крови. — Перед самым уходом я едва выжил после взрыва. Он должен был убить меня. Я думаю… думаю, наверное, вот тогда-то я и стал огнеупорным.       Взгляды Стайлза и Лидии пересекаются, безмолвное согласие проходит между ними, и Стайлз берет короткий миг, чтобы осознать, как же хорошо они знают друг друга. Это практически перехватывает его дыхание. Потом он снова поворачивается к Джордану. — Он пытался взаимодействовать с тобой? — Нет. Может быть, во снах, но в остальном — нет, я не думаю так.       Это… неидеально. Что-то говорит Стайлзу, что это важно, что-то связанное с Джорданом и его собственной гудящей магией, однако этого недостаточно, чтобы дотянуться, так что у него нет идей, что бы это могло быть. И все же, просто сопоставив вместе два простых факта: цербер — страж, а Зверь — огромная угроза, как для людей, так и для сверхъестественного тоже, заставляет его разум обезуметь от возможностей. Но, может, есть способ…       Горло Стайлза сжимается, пустой отзвук в груди прорезается по спине, звуча холодом и полостью, что почти подкашивает. — Стайлз? — обеспокоенный голос Лидии вырывает его из раздумий, ее зеленые глаза яркие и внимательные. Она держит его за локоть, будто он только что шатнулся, не осознавая.       Так что Стайлз с усилием отрывает свое сознание обратно к теме и отвлекается от боли в грудной клетке. — Я думаю… Мы могли бы помочь тебе связаться с цербером, — медленно говорит он Джордану, хрипя сдавленным горлом. Стайлзу необходимо прочистить глотку, прежде чем снова заговорить. — Если ты хочешь. Не гарантирую, что от этого станет лучше.       Складка меж бровей Джордана становится еще глубже, глаза полны беспокойства, но, к счастью, он не затрагивает данный момент, просто интересуясь: — И ты сможешь сделать это? — Может, не один, а с…       И голос Стайлза гибнет на онемевших губах, легкие замирают от страха, что… что…       Рука Лидии перемещается на его плечо, крепко сжимая, но негрубо, и Стайлз опускает взгляд, чтобы увидеть ее глаза, которые уже смотрят на него, полные стольких эмоций и чистого, полностью искреннего понимания… Трудно сморгнуть слезы, жгучие у него в глазах.       Но неким образом это дает Стайлзу силу, чтобы собраться с дрожащим вздохом, отводя глаза, не питая иллюзий о том, что это скрывает то, насколько сильно он страдает внутри. — Если… если он решит остаться, в таком случае, я уверен, он должен знать что-нибудь. Но это большое если, так что не слишком надейся.       Он пытается отмахнуться от этого смехом, очень неубедительным — разбитым и рассыпающимся, задушенным, как будто он застрял в грудной клетке, застывший от неизвестности. Но он спасается от любых дальнейших вопросов и жалостливых взглядов тогда, когда Натали и Мелисса появляются. Медсестра с этим прищуренным выражением на лице старается скрыть и свое раздражение, и свою улыбку, появившуюся в уголке ее рта.       Троицей — Лидия быстро выписывается из больницы, — они вместе вскоре выходят на парковку. Стайлз замирает на месте при виде Роско. По всем соображениям, его джипа не должно быть здесь, он вполне уверен, что приехал на машине Тео в больницу. — Как… — О, это… — Джордан выглядит практически невинной овечкой, но на его губах играет эта мягкая улыбка, он передает ключи Стайлзу. — Держи. Я видел ее около участка и, поскольку знал, что ты будешь здесь, я просто пригнал ее со Штрауссом и вернулся на своей машине. Подумал, что тебе, возможно, понадобится джип, — и он пожимает плечами, словно это пустяк, словно это не одна из самых заботливых вещей, которые кто-либо когда-либо делал для Стайлза. — Ты… — Этот чувак… Стайлз качает головой в неверии, затем протягивает руку, чтобы схватить плечо Джордана. И как когда-то давно он решил, что помощник шерифа близкий друг семьи, так и сейчас он решает, что… — Джордан, с этого момента ты — мой второй лучший друг. Погоди, нет, теперь ты — почетный Стилински. Никаких отказов!       И, хлопнув помощника шерифа в последний раз по плечу, Стайлз уходит, прежде чем мужчина успеет запротестовать и вообще сказать что-нибудь. Когда он добирается до Роско, Лидия уже с другой стороны и садится вместе с ним. — Джордан за нами поедет, — сообщает она ему, и Стайлз заводит двигатель, выезжая с парковки до того, как его мозг успеет ввестись в курсе всего, что произошло за прошедшие несколько минут.       Но в ту же секунду, как они достигают дороги, каждое сомнение и каждый страх обрушивается снова на Стайлза жестоким ударом в грудину, что оставляет его совершенно бездыханным и дрожащим. Его руки на руле сжимаются в настолько жесткой хватке, что его костяшки становятся белыми, а кожа скрепит под пальцами. — Стайлз, все будет хорошо. — Лидия кладет руку ему на плечо опять, ободряюще стискивая.       Стайлз не осмеливается посмотреть на нее, даже шевельнуть мускулом в случае, если это вызовет что-то, что разнесет само его существо на частички. — Ты не знаешь этого, он может… — у него срывается дыхание, и звук этого так похож на всхлип, от которого Стайлз сгорел бы от стыда, если бы уже не чувствовал себя таким разбитым, что все это грозило обратиться для него в беспорядочный приступ паники. — Что, ес… что, если он уйдет, что, если…       Слова выходят из него таким тихим шепотом, что его едва слышно поверх рева двигателя Роско. Однако Лидия слышит его громко и четко. — Стайлз, — она звучит практически раздражено, — сколько раз кому-то нужно повторять тебе, что они тебя хотят, прежде чем это дойдет до твоего толстенного черепа?       Шокированный и выбитый из равновесия, Стайлз дергается, едва избегая того, чтобы Роско не съехала с дороги. Его пальцы начинает ломить от того, насколько крепко он сжимает руль. — Он мог солгать насчет этого.       Фраза с трудом проходит через горло, режет по пути наверх, медная и кислая на языке, но он принуждает ее все равно выйти.       Лидия выглядит очень не впечатленной его возражением, однако ее тон остается нежным. — Я не думаю, что он начал бы столь длинную игру, если ему нужно было только лишь освободиться. Мы знаем, что он мог бы легко сделать это и другими способами, — в ее словах чрезвычайно много смысла, однако это все равно не создает большого спокойствия, чтобы утихомирить морозящую бурю в его груди. И Лидия, похоже, тоже знает об этом, так как ее ладонь сильнее сжимается вокруг его руки, и ее голос обретает тот мягкий теплый тембр, что размывает его зрение еще чуть больше. — Я буду рядом, Стайлз, я не оставлю тебя одного. Хотя я вполне уверена, что ты не выйдешь оттуда один.       Стайлз тяжело сглатывает, дрожь появляется в его теле, словно второе сердцебиение. — Спасибо, — единственное, что он говорит, неспособный выдавить ничего другого; тиски сдавливают горло, лишая его воздуха.       И Стайлз старается оставаться спокойным достаточно долго, чтобы не вызвать аварийной ситуации, говорит себе, что это неважно, что нет, он не сможет сделать ничего, кроме как выпустить демона на свободу и смотреть, что будет дальше. Однако это не помогает. С каждой секундой, пока они приближаются к ветеринарной клинике, предвкушение в его гудящей магии нарастает, одновременно распространяя лед по легким все дальше и подпитывая новый огонь в его нутре. Пустота в грудной клетке набухает, извивается и отдается эхом до тех пор, пока он не сможет почти точно определить ее — сотрясающаяся нить их взаимосвязи становится сильнее.       Когда он паркуется позади клиники для животных и выходит на потрескавшийся асфальт, захлопывая дверь позади себя с громким стуком, Стайлз уже почти может почувствовать это. Тьма, ожидающая внутри, нетерпеливая и созревшая от ожидания. Его собственная магия — само его сердце и душа — с готовностью воспевает в ответ. И каким-то образом, с непоколебимой уверенностью, Стайлз знает, что вот оно — вот, где он должен был быть, где он всегда должен был оказаться. Данного знания хватает, чтобы подтолкнуть его вперед.       Его сердце тяжко бьется рядом с ребрами, воспоминания о словах в прошлом звучат в голове четко и в то же время отдаленно… . — Кто. Я. Пустой. — Красавец, Стайлз, очень, очень красивый и совершенный… . — Чего ты хочешь? — …Тебя, Стайлз, я хочу тебя. . — Ты ведь поможешь мне с ними? — Конечно, Стайлз, я бы не пропустил такое. . — ...Я не клятвопреступник… . — Я рад, что ты жив, лисенок. — Не поступай так снова. . — Ты закончил притворствовать? .       Не бойся, малыш, в этом нет ничего страшного. .        Ревнуешь?        Ты бы хотел этого от меня? .        …а ты знаешь, что я дам тебе все, лисенок… .        Это действительно чувствовалось приятно, не так ли? — И сейчас тоже чувствуется приятно… — Признай же это, Стайлз, прими, я же знаю, что ты хочешь... .        О, мой милый маленький лисенок… Но ты не один... .       Тише, мой дорогой, я рядом. .       И Стайлз может почувствовать ее — взаимосвязь медленно разбухает в груди, распространяется вовне и изнутри, впиваясь глубоко, глубоко, глубоко в саму его сущность. Его Тень-руна горячо пульсирует, созвучно с ритмом его сердца, с толчком и притяжением их связи, и Пустой прямо там, прямо за ничтожным висячим замком, несколькими тонкими дверями, струйкой смехотворно слабых чар. Магия в его жилах вздымается так яростно и нетерпеливо, что может так же направлять шаги Стайлза не меньше, чем трепыхающаяся бездна меж легких.       Однако Стайлз замирает прямо у входа. Не из-за того, что боится — страх присутствует, но он копошится с мучительной тягой, которая растекается по легким, не останавливаясь, — а из-за того, что где-то вдалеке звук внедорожного мотоцикла разрезает вечернюю тишину. Мотоцикл, который Стайлз узнает. — Скотт едет, — его голос выходит напряженным, раздраженным подрагивающим вздохом, и он бросает на Лидию и Пэрриша короткий взгляд. — Он попытается остановить меня.       Они обмениваются быстрым переглядыванием, похоже, приходя к единому мнению, и поворачиваются обратно к нему. — Ну тогда мы остановим его первыми, — заявляет Лидия, уверенная, с ровной осанкой, руки скрещены поверх ее груди. Джордан кивает ей.       Какая-то напряженность спадает с плеч Стайлза, облегчение и благодарность просачиваются на ее место, которую Стайлз не очень знает, как выразить прямо тогда. Поэтому он лишь приговаривает самое искреннее… — Спасибо.       …которое может собрать и снова оборачивается к черному входу, к висячему замку, который он ликвидирует одним простым движением руки.       Уколы энергии пробегают по всему телу Стайлза, маленькие искры резкого осознания — что именно находится всего в нескольких шагах дальше, — и он наконец-то ступает вовнутрь. Тело поворачивает без его сознательного участия в маленький коридорчик, где, как он знает, спрятано хранилище; чары, защищающие его, тонкие, словно бумага, хрупкие, и совсем никак несоизмеримы с приливом потрескивающей силы в его венах, беспрерывно пощипывающей его мышцы и требующей выхода.       Но, несмотря на ощущения, свирепствующие в его теле, разум Стайлза остается тихим, так зловеще — и все же их взаимосвязь продолжает разбухать, расти и притягиваться, но причина предельно ясна.       Кто-то позади него зовет его по имени, однако Стайлз едва ли обращает на это внимания. Неожиданно, но его сознание возвращается к тому небольшому монологу, который он дал Малии все это время назад, в подвале Лидии; на который никогда не обращал внимания после этого. Контроль — переоценен. И все же…       Слишком многое в своей жизни он потратил, чтобы стараться контролировать — свои паранойю, страхи, гнев, все, что угрожало разорвать его друзей, саму его жизнь на кусочки, а теперь и его магию, дикую, неукротимую, жаждущую. И он устал, он так чертовски устал. От развалившейся стаи, от его друга, лучшего друга, практически брата, выбравшего слова кого-то другого взамен его; от того, что всегда остается просто человеком, от того, что всегда находится на боковых линиях; от того, что всегда единственный, кто вспарывает себе вены, пытаясь придумать решение, стараясь спасти всех, от того, что единственный, кто во всем разбирается — чтобы потом быть отброшенным в сторону, в одинокий маленький уголок, к которому он так и ни разу на самом деле не смог привыкнуть, но безмолвно смирялся, ведь, что еще он мог сделать?       Стайлз знает, что у всех есть свои причины, он понимает их, он действительно понимает, однако… он вымотан от того, что постоянно понимает, но никогда не бывает понятым, от того, что всегда бросается со всем, что у него есть, но едва ли когда-либо получает взамен то же. Он хочет… хочет чего-то для самого себя, только для себя. Хотя бы раз. Отказаться от нужды контролировать, позволить кому-то позаботиться за него, о нем, иметь неоспоримое, всепоглощающее чувство лишь принадлежности, всегда иметь кого-то за спиной, не беспокоясь обо всем остальном так сильно, что оно сжигает. Он хочет этого так сильно, что это больно.       Может, именно поэтому он никогда действительно не отвергал Пустого. Почему все его существо пело от влечения даже в тех самых первых снах, от одного лишь взгляда на невероятную возможность того, что кто-то хотел его, только его, только Стайлза — во всем, чем он является и чем не является, без условий, без правил, ничего меньшего и ничего большего, просто лишь его. Как он мог отказаться от такого предложения? Когда оно было всем, чего он мог желать, всем, чего он хочет. И как бы страшно это ни было, как ни боялся Стайлз потерять это сейчас, он не может позволить этому остановить себя от достижения невозможного, которое кажется гораздо ближе, чем когда-либо прежде.       Слезы щиплются на внутренней стороне век, и Стайлз ненавидит это, ненавидит то, насколько он вибрирует от стремления, тяги, к чему-то, чего он не должен, и все же не может не желать всей своей сущностью. Но, быть может, это то, как и должно было быть, быть может, Стайлз никогда бы не помирился с обычностью, с безопасностью, ни с чем меньшим, кроме самого насыщенного, самого захватывающего, самого опасного. Чего-то напряженного, что трогает саму его душу. Но так ли все плохо на самом деле? Знакомые слова, хриплые и щемяще нежные, звенят внутри его головы — тебе всего лишь нужно попросить, Стайлз. А затем другие, выходившие из его собственного рта месяцы, практически годы назад — никогда не доверяй лису.       Взаимосвязь остается бесшумной, даже когда бездна в грудной клетке корчится и извивается, пульсирует и пытается дотянуться. Жаждет.       Тело двигается сзади него.       Стайлз закидывает щит вокруг себя лишь мыслью, который сильнее всего, что любой друид смог бы когда-нибудь сотворить — и тот, кем бы он ни был, отскакивает прямиком назад. Небольшое покалывание от чьего-то прикосновения теряется в его мыслях, в том, как пропасть тьмы между ребрами тянет, притягивает, желает. Он ничего не может с собой поделать, вспоминая обо всем, что демон когда-либо говорил ему, с той первой сон-встречи, о том, как оно ощущалось: Присутствие, прохладное и в то же время согревающее его, напротив его спины, вокруг него, успокаивающее, прекрасное. Взаимосвязь молчит, но это также может быть и криком.       Ты действительно был серьезен?       Все его тело содрогается, когда она вспыхивает в ответ, глубоко внутри груди, руна на его коже раскалена до боли, потрясающей в своей порочности.       Конечно был, лисенок, и сейчас серьезен. В каждом слове.       Это скользит по его спине, жидкой лавой и острым, словно лезвие, долгой дрожью, которая вынуждает Стайлза насильно сдержать вздох.       Во всем, Стайлз.       Шепот четкий, отдающийся эхом внутри его черепа и в то же время сосредоточен прямо за его ухом, дыхание касается его шеи. Голоса позади него нарастают, тревоженные и конфликтные, однако, когда Стайлз останавливается на пороге маленького коридорчика и оборачивается, чтобы посмотреть через плечо, он ищет лишь одно.       Где-то на его периферии Пэрриш, кажется, сдерживает Скотта, зато Лидия уверенно стоит в задней части смотровой комнаты, облокотившись на металлический стол, и наблюдает за ним внимательным знающим взором. Когда их взгляды встречаются, Стайлз не может даже предположить, что его глаза выражают, однако это заставляет ее выпрямиться, позвоночник разгибается с уверенностью, и она кивает, лишь раз, коротким едва заметным движением головы, но этого достаточно. Он разворачивается обратно и идет по коридору без особого участия его мозга, магия всецело поет от радости прямо под кожей. Когда он останавливается перед тайным хранилищем, чары кажутся еще более смехотворными — Стайлз!       Встревоженный голос Скотта останавливает его, едва-едва, пока альфа стоит в пару шагах от него, где щит позволяет находиться, смотрит на Стайлза со смесью страха и чем-то таким… Будто он старается придумать способ помешать ему, предотвратить то, что бы ни происходило сейчас, хотя он реально не знает, что планирует Стайлз.       Но оно произойдет. — Не смей.       Единственное, что проговаривает Стайлз, его голова очень медленно движется набок, слегка наклоняется, когда слова произносятся. Это чувствуется одновременно чуждо и так охрененно правильно — отвергать Скотта, видеть разрушающее осознание на физиономии его прежнего друга, знать, что он толкнул Стайлза сюда и сейчас так же сильно, как и все остальное. И магия Стайлза воспевает, плещется и трещит, почти как физическое существо поверх его кожи, мчащаяся вместе с кровью. Его взгляд тоже меняется, отмечает Стайлз. Сгустки энергии окрашивают его периферию, заполняют воздух, все чувства выступают на поверхность, будто клубы дыма. Уверенное присутствие находится за спиной, где ждет Лидия — немного беспокойная, но единственная, кто полностью верит в него, а вход в хранилище мерцает спереди него. Он целиком захватывает все внимание Стайлза, так что он не замечает, как Скотт дергается в ответ.       Тускло-зеленые чары, окружающие вход, но за ним — лежит тьма, скопление теней, бездна, стремительно пульсирующая синхронно с сердцем Стайлза, с тем, как охватывает его грудную клетку. Когда Стайлз разрывает чары и открывает хранилище движением кисти, комната, показавшаяся ему, уже купается в Присутствии — любое и все остальное меркнет до точки несущественного, неважного в лице того, за чем он пришел. И оно здесь. Ожидает. Практически невинное.       Стайлз ступает в хранилище, холодная дрожь пробегается по его конечностям, хотя внутри он воспламеняется. Его голова остается совершенно тихой, но руна возгорается, опаляя раскаленным до бела жаром все его тело — он практически может почувствовать предвкушение на кончике своего языка, сладкое и пряное, абсолютно восхитительное. — Стайлз! Что ты творишь?!       Скотт бьет по щиту, однако это незначительно. Между ними расстояние в нескольких хороших футов — Скотт не остановит его. — Стайлз, подумай об этом…       Он не обращает внимание и подходит ближе, позволяя теням протянуться к нему, приветствуя мрак, что извивается в углах.       — Наконец-то снова здесь, лисенок.       Когда слова раздаются, они — почти как мурлычущий, прямо-таки греховный звук, одновременно в голове Стайлза, как ласка по коже, и вслух, в пространстве маленькой комнатки. Стайлз практически может видеть ухмылку на лице своей Тени, искры в полночных темных глазах, и явное наслаждение пульсирует по его нервам наряду с притяжением в груди.       — О, я скучал по тебе.       И хотя они никогда не были действительно, по-настоящему разлучены, смысл, так же, как и порыкивающий голос, все равно заставляет Стайлза содрогнуться. Все начинается становиться реальным, материальным. Так близко, что кажется, будто пламя лижет сами его нервы. — НЕТ, Стайлз! Это уловка, он обманет тебя! — голос Скотта разрезает воздух, прорезается вовнутрь его пузыря, но это лишь вынуждает Стайлза шагнуть ближе.       Урна с трискелионом стоит там, почти невинно, на полке, круг из рун и пепла рябины окружает ее, который исчезает от одной лишь его мысли, переливаясь мерцанием и растворяясь в ничто. Тени вокруг извиваются, притягиваются, и все вокруг окунается в морок, и остается только деревянная тюрьма. Нервно облизывая потрескавшиеся губы, Стайлз позволяет магии потрескивать по коже и замирает перед полкой. — Я освобожу тебя, как и сказал, но… — его голос чуть выше шепота, однако он может чувствовать каждую унцию внимания, направленного на него, — мне нужно одно обещание перед тем, как я сделаю это. Клятву…       …пожалуйста…       Тихий хмык в ответ позабавленный, задумчивый, но совсем не удивленный. Стайлз практически видит призрак Пустого перед ним: развалившийся на пне Неметона, расслабленный и беззаботный; ухмылка играет на бледных губах.       Конечно тебе нужна она, воркует он, определенно довольно, все, что захочешь, Стайлз. Лишь попроси.       Слова, давящие на зубы, не те, которые ему нужно сказать, и ему почти больно отталкивать их, но Стайлз справляется — затем выпрямляет спину, чтобы дотянуться до коробки, выпуская долгий выдох. Дерево гладкое под его пальцами; бездна, живущая внутри, и тьма вокруг пульсируют от ожидания. — Ты оставишь каждого, кто дорог мне, в покое, — удается ему наконец-то, руки плотно сжимаются вокруг урны. Слишком многое он хочет сказать, хочет попросить, однако не делает этого, не сейчас, пока нет. — Ты не причинишь им вреда.       После этого растягивается тишина — напряженная и натянутая от любопытного ожидания, словно Пустой ждет тех вещей, которые Стайлз не может произнести прямо сейчас. Все такое бесшумное, что весь мир кажется неважным. — У тебя есть мое слово, лисенок. Никакого вреда не будет исходить от меня в сторону тех, кто дорог тебе.       Если ты не захочешь, пока они дороги тебе — остается недосказанным, но, несомненно, ясным в кольце взаимосвязи за руной, чернила которой — ровное, пульсирующее жжение. И Стайлз тянется к крышке, пальцами обхватывая ее — и он колеблется.       Когда я выпущу тебя, думает он, не осмеливаясь произнести вслух, ты останешься?       И даже внутри собственной головы вопрос подрагивает. Стайлзу приходится сморгнуть расплывчатость, которая только что усилилась под веками, жгучую, когда судорожное дыхание свистит у него в груди. Почти кажется, что это слишком — выразить страх, пожирающий его душу, показать, насколько уязвимым это делает его в данный момент, позволить желанию выглянуть. Но потом Присутствие смещается, тени притягиваются и обвиваются вокруг него, окружая его в объятии, которое настолько знакомое, что это ранит.       Его также и близко недостаточно для ямы нескончаемой жажды, опустошающей саму сущность Стайлза.       Конечно останусь, Стайлз, куда бы я ушел? Прикосновение мимолетно проходится по его скуле, зарываясь в дикие пряди его волос. Я принадлежу тебе.       Стайлз сжимает челюсти, задерживая раненный звук в легких, и поворачивает крышку в одну сторону…       Я связан с тобой, мой маленький лисенок.       …поворачивает в противоположную сторону.       Я выбрал тебя, мы принадлежим друг другу…       Крышка приоткрывается, поддается, и Стайлз открывает урну.       …навечно.       Стайлз вздрагивает, дрожь прорезает тело, такая же острая, как и лезвие, одновременно морозно-холодная и обжигающе горячая, проносится в его крови и магии, гудящей от нетерпения, проходится через тело и вырывается. Тени, сгустившиеся в объятии вокруг него, начинают высачиваться, присоединяясь ко тьме, которая собирается перед Стайлзом, уплотняются и извиваются, и его собственная сила всплескивается, сплетаясь с темной мощью, вместе с пульсом его бешено бьющегося сердца — сотворяя, создавая, делая это реальным.       Его руна горит, горит и горит, пока она не пронзает грудную клетку, проникая в сердце, и Стайлз хватает ртом воздух — по сути, он задыхается, держась за урну, когда тени, наконец, замирают и уползают, являя свое творение.       Пустой стоит там, где тьма трепыхается и пульсирует вокруг демона, образ, вызванный прямиком с сон-поляны. Между ними даже и фута пространства нет, и Пустой именно такой, каким Стайлз помнит его, видит в своей голове: выше, плечистее и грудь чуть шире, его лицо очерчено резкими линиями и на несколько тонов бледнее, глаза — словно обсидиановые кристаллы-близнецы, масса чернильно-черных волос, и эта ухмылка, едва изгибающаяся на припухлых губах. На секунду Стайлз задумывается, его ли это магия или ли́са, что создала это ново-старое тело, но эта мысль улетучивается в тот миг, как Пустой подходит ближе. — О, Стайлз. — Это словно ласка, медленная и гладкая, жаркое дыхание на его собственном рту.       Пальцы, холодные и более длинные, чем у него самого, тянутся, чтобы обхватить его челюсть, большой палец проходится по линии его щеки, пока Пустой рассматривает Стайлза полуприкрытыми глазами. И Стайлз застывает, без возможности двинуться, даже если бы захотел. Но он не хочет — прикосновение настоящее, не просто фантомное. Оно осязаемое — прохладная и нежная кожа на его разгоряченном лице. Потом другая рука соскальзывает, легче, чем перышко, с шеи Стайлза, чтобы прижаться к груди, напротив руны, поверх его сердца, и он содрогается. Ухмылка растягивается на губах Пустого, и он наклоняется ближе, соприкасаясь с ним носами. — Я очень скучал по тебе.       Пустой растягивает слова восхитительным мурлыкающим шепотом, звучащим и в его голове, и скользящим жаром по приоткрытым губам Стайлза — так близко, настолько близко, что он чувствует покалывание на своей чувствительной коже. И с нервами, опаленными на концах, с мышцами, напряженными и скручивающимися, Стайлз уже готов принять это — а потом Пустой полностью прижимается и проходит прямо сквозь него.       Его тело рассеивается, проникает в Стайлза тенями и льдом, пронзающим его кровь, будто его снова окунули в ванну. Это лишь вспышка, но она заставляет его задохнуться и завертеться в замешательстве, пытаясь перенаправить себя. Что… как…       Спокойней, Стайлз, я все еще здесь.       Голос веселый, хотя нежный и успокаивающий, пока Стайлз берет под контроль равновесие. Его руна излучает непреклонное тепло, а грудь пульсирует, невозможно заполненная; и тяжесть на затылке, привычное Присутствие, — уверенное утешение, несмотря на само нечто, что вызвало это чертовски болезненное огорчение, которое полоснуло саму его суть. Однако это чувство удушающее и не то, на чем Стайлзу стоит сконцентрироваться, не тогда, когда есть так много важных вещей, о которых нужно позаботиться. И даже с тоской, разрывающей внутренности Стайлза, это все равно впервые с тех пор… возможно, целую вечность, когда Стайлз делает глубокий вдох и успокаивается, и он чувствует себя полноценным.       Что, не понравилось свое тело?       Он язвит, чтобы скрыть сворачивающийся шторм в своем нутре, и закрывает урну, обтирая свое лицо просто на всякий случай. Пустой все равно смеется, однако тепло, что распространяется от него, жестокое и мягкое одновременно, сглаживающее боль.       Мне очень нравится оно, это прекрасное тело, мурлычет Пустой, четкое ощущение пальцев, легчайшего прикосновения, пробегающего вверх по его бокам. Но мне также нравится быть внутри тебя, котенок.       Стайлз вздрагивает, стараясь не обращать внимания на совершенно пошлый тон слов, хрипотцу, проходящихся по коже, будто жидкий шоколад, теплый, влажный…       Хватит, решительно думает он, вместо того чтобы позволить себе поддаться этому — есть дела, которые нужно сделать.       Пустой мычит, задумчивая нотка звучит, которая лишь скребет нервы Стайлза еще больше.       Может быть, позже, в таком случае.       Его пальцы сжимаются вокруг урны, все его тело сразу же становится слишком горячим и трепещущим от восторженной магии и от чего-то намного грязнее… Но Стайлз берет себя в руки, выталкивает глубокий вздох, а потом разворачивается, чтобы посмотреть в лица, что стоят за ним. Пэрриш выглядит отчасти растерянным, отчасти впечатленным, Скотт же, а вот у Скотта на роже тот самый взгляд побитого щенка, как будто его предали.       Дерзость. Это заставляет кровь Стайлза кипеть в венах, а силу вздыматься и жаждать мести. Его зрение также снова становится резче, струйки магии и чувств видны в воздухе, пощипывают кожу, но он игнорирует это вкупе с испуганным выражением в карих глазах, буравящих его. — Это мой выбор, — единственное, что он говорит, глядя непоколебимым взглядом в собачье-щенячьи глаза Скотта.       Они не заслуживают тебя, лисенок, шелестит Пустой, когда Стайлз выходит, щит до сих пор на месте. Ты был предан ими.       Он останавливается лишь раз у входной двери, где стоит Лидия, ожидающая его, руки скрещены на груди, и она заметно нервничает, пока пожевывает губы. Ее глаза взметаются к нему в ту же секунду, когда Стайлз возникает, осматривают его, беспокойство перемешано с любопытством в ее остром зеленом взгляде. — Все хорошо? — спрашивает она, явно настороже, и Стайлз ничего не может поделать с небольшой улыбкой, изгибающейся на его рту. Это, похоже, утихомиривает ее немного, когда она кивает и идет ближе. — Он… ну, с тобой?       Стайлз останавливается рядом с Лидией и пересекается с ее взглядом, ощущая себя практически слишком уверенно, слишком спокойно — удовлетворенным в странном смысле, от которого разливается тепло и трепет в груди. И это лучшее, что он чувствовал с давних, давних пор. — Да, — однако отвечает он, на выдохе, облегчение такое невероятно грохочущее, что заставляет его голос дрожать. — Вернул себе свое тело, но он еще здесь, — и Стайлз едва замечает, что постукивает пальцем прямо по своей руне. Пустой, кажется, тоже доволен, но Стайлз замирает, обдумывая, потом берет ладонь Лидии в свою и стискивает. — Он не причинит тебе вреда. Никому из вас. Я взял с него обещание.       Глаза Лидии содержат эмоцию, которую он не может расшифровать, когда их взгляды фиксируются. — Я не волнуюсь насчет этого. Если он знает, что для него хорошо, тогда он не тронет меня, — и она, похоже, смотрит прямо сквозь него. Как будто она видит Пустого за его глазами — и, быть может, она действительно видит.       Посреди связи возникает явное веселье, пульсирующее в его грудной клетке, под ним скрывается легкое, едва распознаваемое пятнышко… уважения? Стайлз не может не улыбнуться. — Что ж, Лидс, думаю, ты ему нравишься.       Не сказал бы так, фыркает он, но улыбка Стайлза растягивается лишь шире.       Затем из другой комнаты доносится шум, и Стайлз напрягается, взаимосвязь вибрирует от недовольства, практически на грани отвращения. Стайлз оглядывается на звук, затем снова на Лидию; и когда она кивает, маленький изгиб появляется на ее губах, он наклоняется, чтобы чмокнуть ее в щечку, и чуть ли не бежит к Роско. Когда он устраивается на водительском сиденье, холодок пробегается по его телу, тянущий в сторону и раскалывающий, и через секунду Пустой уже сидит на пассажирском месте — или, вернее, разваливается, словно все это принадлежит ему; ухмылка уже на месте.       Взгляд Стайлза невольно цепляется за демона, быстро скользит по его телу, прежде чем оторваться. Игнорируя всю ситуацию, Стайлз меняет передачу и выезжает с парковки. — У нас есть дела, — напоминает он вместо этого, множественное число выходит так же естественно, как и дыхание. — Да, у нас они есть, милый, — легко соглашается Пустой, наблюдая за ним безраздельным, наслажденным вниманием, от которого ползут маленькие искорки электричества по коже Стайлза. — Итак, мы ищем маленькую химеру, или мы направляемся в больницу? — Что ты имеешь в виду под больницей? — Стайлз уже создавал альтернативный план, чтобы выследить Тео, но… — У меня теперь есть все мои способности, — голос Пустого тут же становится серьезным, черные глаза блестят с темным оттенком. — Я могу попробовать и посмотреть, что не так с твоим отцом.       Это чуть не вынуждает его с визгом затормозить, но годы опыта за рулем научили Стайлза подавлять этот специфический инстинкт. Наоборот, его пальцы сильнее сжимают руль, когда он рискует бросить взгляд на Пустого. — Ты бы попробовал? — слова выходят сипло, и ему приходится проглотить комок, увеличивающийся в горле. — Естественно попробую, Стайлз, — это так мягко, так нежно, когда пальцы обхватывают его запястье, большой из них вырисовывает умиротворяющие круги на чувствительной коже с нижней стороны. — Все, что угодно для тебя, лисенок, ты уже знаешь это.       Стайлз тяжело сглатывает, горло сразу же пересыхает и першит. Он игнорирует эти последние слова со всеми силами, которые у него имеются, игнорирует, даже когда они зарываются глубоко в его сердце, грудь, в сам его костный мозг, от того, настолько искренне они звучат. Взамен, Стайлз просто кивает, меняя маршрут, и ускоряясь, чтобы добраться до больницы так быстро, как только возможно.       Он старается не скучать по прикосновению, когда Пустой убирает руку.