Look into the Abyss

      В конечном итоге Стайлз проводит большую часть дня в больнице, отскакивая от идей и глупых тактик отвлечения внимания отца, чтобы не дать этому подобраться к нему. Это — означает отсутствие Пустого; тонкий барьер, поддерживавший их взаимосвязь, и полнейшая тишина там, где обычно должен быть гул присутствия демона — Стайлз мог бы подглядеть, если бы он действительно хотел, но это… Это просто не получилось бы по нескольким причинам, большинство из которых сводились к тому, что Стайлз просто хочет, чтобы Пустой вернулся, потому что тот хочет вернуться, а не потому, что Стайлз так или иначе искал и добивался того, чтобы тот вернулся. Это не меняет того, насколько нервирующим оно является: просто ждать и надеяться, несмотря на тревогу, пожирающую его внутренности.       Когда его отец наконец был сыт по горло его выходками — после того, как Стайлз принес ему очень и очень не-здоровый по обычным стандартам обед, не меньше, — и он встает, чтобы покинуть больницу, его сознание гудит, а магия бежит небольшим трепетом по венам, но утомленность, тянущая его вниз, так же сильна. Просто слишком много дел, слишком много фигни, с которой нужно разобраться — Зверь, стая, Скотт, и кто знает, что еще, — подобно тому, как Стайлз не хочет ничего другого, кроме некоторого покоя и тишины, чтобы справиться с тугим мотком напряжения меж ребер. И как раз когда Стайлз думает об этом, взаимосвязь возгорается теплом, присутствие Пустого просачивается прямо под его кожу и успокаивает оголенные края нервов — затем сказанное низким рыком «Соскучился по мне, милый?», которое снова опаляет их намного хуже, чем до этого. С, вероятно, пылающим лицом, Стайлз язвит тихое «Если бы», но никто из них не обманывается ни даже на секунду. Не тогда, когда Пустой тепло смеется — нежно, — и лишь мгновение спустя Стайлз не может не спросить:       Так… ты вернулся?       Пустой хмыкает, довольно неопределенно, и его призрачное прикосновение переплетается вокруг Стайлза в прохладное объятие.       Не совсем, я еще не закончил тут. Мне просто нужно было проверить моего сладенького маленького лисенка, мурлычет Пустой, что-то почти похожее на горячее дыхание касается шеи Стайлза. Убедиться, что ты не скучаешь по мне чересчур сильно.       Стайлзу приходится постараться, очень сильно, не задрожать — даже когда слова проникают в грудную клетку, захватывая плотной хваткой вокруг легких. В поисках отвлечения от того, как же все это чувствуется, так близко и тепло, разум Стайлза улавливает бесплотное присутствие Пустого, все еще находящегося так же под кожей, как и вокруг него, и он обнаруживает себя задающим вопрос:       Не то чтобы я жалуюсь, но… почему ты до сих пор делаешь это? Сливаешься со мной, когда можешь быть снаружи и повсюду? Ну, типа, свободным…       И делает мысленный аналог пожатия плечами и разведения рук, как бы демонстрируя целый мир возможностей.       Ты просил меня остаться, не так ли? Пустой отвечает, впечатление дразнящей ухмылка проносится по связи.       Стайлз издает бессвязные звуки на секунду, чуть ли не сталкиваясь с медсестрой на своем пути.       Ну, да, но… он краснеет, уходит с дороги и идет к выходу настолько быстро, насколько возможно, …я вовсе не имел в виду, типа, эм-м, ну, знаешь…       Внутри тебя?       Стайлз почти давится собственной слюной, слова сопровождались небольшим прикусом прямо под челюстью Стайлза. Очень самодовольные, очень низкие и хриплые слова.       Сволочь, язвительно думает в ответ Стайлз, яркий румянец и кожу легонько пощипывает на прохладном воздухе снаружи. Ты можешь просто ответить на вопрос хотя бы раз?       Легкий смешок раздается внутри головы, эхом вибрации отдаваясь в собственной груди, прежде чем Пустой отвечает.       Это легче. Проще, чем постоянно поддерживать иллюзии, когда я рядом с тобой. И мне также вполне нравится чувствовать тебя таким образом.       Игнорируя, пока что, приглашающую, грязную часть под конец, Стайлз предпочитает сосредоточиться на том, что пояснение подразумевает и — да, если присмотреться внимательнее, он может почувствовать, что Пустой до сих пор восстанавливает свою обычную силу, уверенно, но медленно, голод только лишь достаточно далек от границ их чувств, чтобы быть спокойно проигнорированным. На момент, по крайней мере. Так что это не такая уж и неожиданность, правда, что он предпочитает это, взамен постоянного использования своей магии.       Есть еще, что Стайлз хочет спросить, но как раз тогда его телефон звонит от входящего вызова, вибрируя рядом с бедром. Задумываясь, кто бы вообще это мог быть, уже значительный клубок стресса распространяется холодом в венах, он откапывает устройство, и его брови поднимаются сначала в легком замешательстве, а потом в стремительном волнении. — Лиам? В чем дело? Что-то произошло? — Стайлз, да, привет, и нет, ничего… То есть, да? Типа того? Я… — паренек звучит запыхавшимся, немного взъерошенным, но не пострадавшим или находившимся в опасности, поэтому Стайлз разрешает магии потухнуть в несколько искорок на коже, (не очень) терпеливо ожидая, когда Лиам продолжит. — Я не знал, кому позвонить.       И его осеняет, прямо там и тогда, что Лиам и Скотт сражались всего несколько ночей назад, и что это, наверное, это было кроваво, учитывая, что Хейден мертва, вкупе со Скоттом, который отказался укусить ее, и Стайлз вздрагивает чуть-чуть, сердце сжимается еще сильнее от сочувствия к пареньку. — Все в порядке, — говорит он, стараясь быть мягким и успокаивающим, однако он чутка слишком устал, чтобы нормально справиться с чем-то большим, чем более тихим тоном. — Ты всегда можешь поговорить со мной, Лиам.       Медленно двигаясь к джипу, он внимательно следит за чем-то или кем-то, хотя сейчас лишь немного за середину дня и только середина парковки. На другой стороне Лиам делает долгий вдох, как бы подготавливая себя. — Ладно, окей, итак, ты же знаешь, что Кори и Джош, и… Хейден, и все остальные были мертвы, да? — Стайлз создает небольшой звук в знак признания, чувствуя, как любопытство Пустого возбуждается под его кожей. — Ага, так вот… они больше не мертвы.       И это останавливает их обоих на полпути к джипу. — Чего?       Еще воскрешения? Это…       …маловероятно. Но они также не люди.       Стайлз кивает сам себе — скорее больше словам Пустого, — и прежде чем он успеет спросить что-то еще, Лиам уже заговаривает: — Да, мы видели их. Я и Мэйсон. Они живы. — Ну, это… — сперва он хочет сказать херово, но потом… — Хорошо, я думаю? Они в порядке? Ну, типа, знаешь, нормальные или они… — С ними все в порядке. Выглядят хорошо, — Лиам делает паузу, и Стайлз практически может наглядно видеть, как он пожимает плечами. — Но… есть кое-что еще. Это… — Выкладывай, Лиам. — Это Тео. Хейден сказала, что это все благодаря ему.       И вот так просто, телефон почти выскальзывает сквозь пальцы Стайлза. Оцепеневший шок холоден и вызывает совершенное замешательство, но потом он быстро сменяется на гнев, всплеск ярости течет по венам, и Стайлзу нужно сознательно расслабить пальцы, чтобы не раздавить устройство.       Конечно же это Тео. Он же хотел стаю. И теперь у него есть такая, которая не откажет ему, ведь он буквально вернул их из смерти. Однако как — вот главная вещь, которая крутится в голове Стайлза, просто как он смог провернуть такое?       Надо было его убить, безучастно размышляет Пустой, будто это запоздалая мысль, а не вопрос о жизни и смерти.       Стайлз качает головой — одновременно в ответ и чтобы отчистить разум. — Спасибо, Лиам. Это… это хорошо знать. — Ага, я… не мог бы ты, может, э-э, передать это. Скотту?       Его губы приоткрываются, словно чтобы ответить, однако ничего не выходит. Иной вид откликающейся боли скачет вокруг ребер, вынуждая его рот пересохнуть, а горло — сжаться; рыкающий звук в голове, глубинный и резонирующий, заполняет тени в грудной клетке своим гневным жаром. И это дает Стайлзу достаточно, чтобы сфокусироваться на ответе. — Мы не совсем в ладах.       Облизывая потрескавшиеся губы в тщетной попытке отвлечь себя, Стайлз оборачивается к джипу… только чтобы застыть на полушаге.       Там, подходящий с другой стороны парковки, Скотт. Щенячьи-собачьи-глаза, плечи ссутулены, а взгляд блуждающий, хотя он явно идет к ним.       Челюсть Стайлза болезненно сжимается, что, кажется, лишь наполовину по его воли. — Что? Но я думал… — Ага, многое случилось, слушай… — Между осиным гнездом гнева в груди, яростного жужжания магии в жилах, Скоттом, по-прежнему подходящим все ближе, и порочностью Пустого, покрытого самодовольным ликованием, трудно сконцентрироваться на том, что важно. Что значит — Лиам, вероятно, один и напуган, и не знает, что делать, звонит Стайлзу, из всех людей, за помощью. — Мейсон с тобой? — по крайней мере, это даст ему хоть какой-то душевный покой. — Да, да, он тут. — Здорово, Стайлз! — голос немного удален, но бодрый, и по одному звуку ясно, что Мейсон, должно быть, прямо рядом с Лиамом. Черт, может, это вообще он убедил Лиама позвонить. — Окей, хорошо. Оставайтесь на месте, вместе, вы оба… — Скотт не останавливается, на полпути к джипу, и после маленького рыкнувшего толчка Пустого «боишься встретиться с ним, лисенок?» Стайлз сжимает пальцы в кулак и продолжает идти навстречу бывшему лучшему другу. — Не делайте ничего глупого, я перезвоню. — Эй! Мы не… — голос Лиама раздается с другой стороной, однако Стайлз не ждет, пока он закончит, вместо этого завершает звонок и убирает телефон глубоко в карман. По тому, как Скотт смотрит на них, можно спокойно предположить, что он слышал по крайней мере половину разговора.       Я мог бы разобраться с ним, предлагает Пустой гладким мурлыканием, наполненным ядом, и Стайлз едва сдерживается, чтобы не покачать головой.       Скотт уже выглядит гораздо более настороженным, чем обычно, под личиной волнения — оно, наверное, искреннее, однако Стайлз не чувствует себя чрезвычайно расположенным чтобы быть эмпатичным, горький привкус предательства все еще тяжело шевелится на языке.       Они встречаются рядом с Роско — Стайлз останавливается рядом с капотом, Скотт колеблется около задней части, на расстоянии прыжка. Теоретически безопасно, а на практике — доля секунды для реакции. Глаза Скотта сверлят Стайлза, как будто он не совсем знает, что ему искать, на кого он смотрит, и потока видимых эмоций в его глазах почти хватает, чтобы ослабить кислое послевкусие. И поскольку предельно ясно, что альфа не выдавит то, что бы он ни собирался сказать, несмотря на тот факт, что он, очевидно, хотел этой встречи, Стайлз подает голос со скрещенными рукам на груди. — Как много ты слышал?       Скотт сглатывает, сомневается долгий момент — окидывая Стайлза выискивающим взглядом, будто он может найти ответы на видном месте, — затем, похоже, решается на что-то. — Достаточно.       И что это, за нахрен, ответ такой?!       Брови Стайлза поднимаются так быстро и так высоко, что он переживает, как бы они улетели. — О, серьезно? Значит, ты знаешь, что Тео создал себе прелестную новую стайку из мертвых… извиняюсь, бывших мертвых химер? — Скотт вздрагивает, словно Стайлз только что зарядил ему пощечину, и несколько недель назад это обеспокоило бы Стайлза, но сейчас это не волнует. — Ну, типа, после того как он разрушил нашу… твою стаю и захотел ее для себя? И сейчас мы имеем четырех химер, разгуливающих с травмой смерти? И ты знаешь это? Отлично! Хороший разговор.       И у Стайлза есть каждое намерение забраться прямиком в Роско, чтобы хлопнуть дверью перед харей Скотта, однако что-то в выражении лица волка останавливает его на полпути. — Что?! — резко произносит он, пальцами впиваясь в бицепсы, чтобы не дать танцующим искоркам прямо под кожей беспорядочно разлететься. — Пять, вообще-то. Пять химер. Или больше, если остальные прятались, но я так не думаю, — объясняет Скотт, заметно сдерживаясь, чтобы не сжаться, и немного стыдливо. Это лишь еще больше действует Стайлзу на нервы. — Ты так не думаешь, — бесстрастно говорит он, совершенно не впечатленный. Удовольствие, льющееся со стороны Пустого по их взаимосвязи, отвлекает, зато оно помогает не расскрывать его магию. — Пэрриш рассказал тебе о Последней Химере, да?       Стайлз моргает из-за названия, но легко догадаться, что имеет в виду Скотт, так что он утвердительно кивает. Скотт почти выглядит облегченным от этого, потом он выпрямляется со следующими своими словами; больше альфа, чем человек, и Стайлз чувствует отвращение от этого зрелища. — Я пошел проверить вышку связи, там был тайный вход из туннелей, вскрытый. Мне удалось лишь отследить ртуть до… чего-то типа знака, наверное, и потом химеры попытались наброситься на меня.       Попытались, конечно же, это значит Скотт одолел их, о, с такой легкостью, нет ни следа ранений на нем. Во всяком случае, Стайлз ничего не видит. — Хейден не была с ними, зато была Трейси…       И несмотря на самого себя, Стайлз слушает, как Скотт пересказывает схватку. Трейси пытается использовать свой яд, Джош — предрасположенность к электричеству, а Кори — маскировку. Затем появляется Тео и раскалывает знак — Damnatio Memoriae (если Скотт правильно запомнил), что казалось одновременно из ниоткуда взявшимся и волнующе важным — учитывая его болтовню насчет работы вместе против общего врага.       Все это звучит правдоподобно, и его магия согласна, хотя это лишь больше заставляет Стайлза нервничать.       Отлично, еще больше проблем, с которыми нужно разобраться. — Послушай-ка, Скотт, зачем ты мне это говоришь? — Потому что я был неправ. Я позволил Тео подобраться ко мне, я оттолкнул свою стаю, и я был… Я был отстойным альфой. Но я хочу исправить это. Я хочу вернуть свою стаю… своих друзей обратно, и… и мне нужна твоя помощь.       Скотт заканчивает тоном близкому к шепоту, грубым и дрожащим, а его глаза блестящие. В воздухе вокруг него находится нечто невозможно болезненное, сверкающее в его взгляде и дрожащее над словами. И, черт побери, но Стайлз ничего не может сделать с тягостным сжатием в собственной груди.       Ну ты посмотри, что у нас тут, Пустой насмехается злобным рычанием, которое прорезает себе путь к самой душе Стайлза, разве я не говорил тебе? Все приползут обратно к тебе…       Это правда. Это мучительная, ужасная правда, и Стайлз сжимает челюсти, борясь с натиском пожизненной боли. — И с чего бы мне вообще помогать тебе? — кусает он, практически порыкивая в лицо своего бывшего лучшего друга, у которого годами был на втором месте после всего остального: стаи, девушки, волка, луны, чего угодно, что не было Стайлзом. Пустое место, где раньше была связь. — Я больше не часть стаи, на случай, если ты не заметил. И мне не нужна она.       Что является правдой, но не меняет того факта, что он любил ее; что они были и его друзьями тоже. Однако учитывая все, какая она сейчас, Стайлз сомневается, что смог бы когда-нибудь вернуться и быть в стае, как был однажды.       Довольно шокирующе, но Скотт кивает, даже когда совершено очевидно, что ему больно делать это. — Я знаю, я не прошу тебя вернуться. Я... я бы хотел, чтобы ты вернулся, но я понимаю, я все понимаю. Просто… — он тяжело сглатывает, какая-то нервирующая энергия сотрясается в линии его плеч, однако его следующие слова шокируют Стайлза еще больше. — Ты был прав. Ты столько раз говорил мне, а я не слушал, и я знаю, что должен был. Ты знаешь больше, чем кто-либо другой, ты знаешь, как должно быть, поэтому я… я думаю, что хочу научиться. Как быть альфой. Как быть… другом снова. Если это то, чего ты хотел бы.       И Стайлз не знает, что сказать. Он даже не знает, что думать. Мозг Стайлза просто явно решил слинять, помахал белым флагом и нахрен свалил, оставив его с этим хаосом. Но… он обнаруживает себя укоренившимся на месте, когда всего несколько моментов назад он был готов сорваться с парковки и никогда не оглядываться.       Нечто прохладное прикасается к рукам, легче чем перышко ласка, странно сродни похожая на проводящие кончики пальцев… или на острие лезвия. И тут Стайлзу напоминают, что теперь все не так просто. И даже если Скотт выглядит искренним, он все равно видел, как Стайлз открывал урну с трискелионом. Между ними по-прежнему… слишком много всего сейчас.       Стайлз выпрямляет спину, плечи отводит назад, и престранное спокойствие оседает поверх него. — Ты же знаешь, что я другой теперь, правильно? Я уже очень давно другой. — Ты меня больше не знаешь, тихонько думает он про себя, если ты вообще действительно знал меня. А потом сердце забивается у ребер, кровь бежит вместе с новым трепетом. — И теперь я больше не один.       Ласка становится тверже, практически физической в своей остроте, множество когтей перемещаются по рукам и шее Стайлза, сильный жар распространяется прямо под кожей, а нечеловеческие глаза наблюдают за ним с непреклонным вниманием.       Это дурманящая штука: произнести данное вслух, даже рассматривать мысль, что это реально — что Стайлз больше не один. И что он не будет один.       Никогда, рычит демон, больше никогда. — Я не стану помогать тебе, если ты решишь преследовать кого-то из нас.       И когда Скотт едва останавливает себя, чтобы не шагнуть назад, это почти ощущается как триумфом. Вспышкой удовлетворения, темного и ненасытного, подпитываемое знанием, что сейчас — сейчас Стайлз такая же опасность, как и демон.       Но, к достаточной неожиданности, Скотт остается на месте. — Не стану, — говорит он, убежденность слышится в его голосе, которой Стайлз не ожидал — она колеблется в тоне, однако звенит искренностью в его запахе, сильно завуалированной старыми болью и горем, коим оно и является. — Это было твое решение, и я… я доверяю тебе. И мне давно стоило это делать, но я не делал, поэтому я доверяю сейчас. Если… — его голос обрывается, вспышка воспоминания мелькает за блестящими глазами, которую Стайлз мог бы легко отгадать, прежде чем Скотт берет себя в руки вновь, — …если это то, чего ты хочешь, я не встану на твоем пути. — Это не так просто… — Я знаю. Но я бы хотел попробовать. Я хочу попробовать.       Долгое время Стайлз может лишь смотреть на него — стараясь определить, может ли он доверять Скотту, может ли он принять его слово и попробовать. Не ради кого-то из них, не ради дружбы, которая, он знает, никогда не вернется, а если даже и вернется, то никогда не станет точно такой же, но, быть может… быть может ради стаи. Ради невинных людей в Бейкон Хиллс, которым нужна защита.       Решение принято еще до того, как он успевает подумать о нем слишком много, наверное, это было уже решено давным-давно, но все же — Стайлз сомневается. Прикосновение Пустого по-прежнему здесь, более легкое, однако ничуть не менее присутствующее, однако Стайлз не может конкретно сказать, о чем думает демон. Он ушел в молчание, лишь то врожденное внимание вечно устремлено на него. Это не кажется правильным: говорить без его участия. И данная мысль, похоже, доставляет Пустому удовольствие, тихий смешок проходится по связи, как раз когда призрачные когтистые пальцы легонько царапают кожу головы Стайлза; дрожь следует немедленно.       Он нам не чета, просто говорит он, дотрагиваясь прямо под ухом Стайлза словно поцелуем, позволь ему попробовать.       По каким-то причинам, это вынуждает язык Стайлза быстро провести по губам. Затем он тянется к гулу в крови, к магии, закручивающейся, сворачивающейся и нетерпеливой. Ответ приходит непрошено. — Хорошо, я помогу тебе.

***

      Уже становится темно к тому времени, когда Стайлз заворачивает на подъездную дорожку к дому, бедная Роско булькает и ревет, несмотря на ремонт, который он только что провел. Стайлзу придется оставить джип в салоне на гораздо большее время, чем просто на несколько часов, когда они вернутся, к счастью, вместе с Кирой, но на пока этого достаточно — с небольшим количеством магии они должны справиться с поездкой в Мексику вполне легко. И ему следует, наверное, обеспокоиться по поводу нахождения средств, чтобы заплатить за всю эту работу, которая, несомненно, потребуется для того, чтобы Роско могла работать лучше, но одно развеселенное «не нужно беспокоиться насчет этого сейчас» от Пустого, вызвало у него некоторые серьезные подозрения, о которых он не очень был готов говорить с демоном, даже если они казались немного нелепыми.       Хотя все те мысли оперативно смылись, когда Стайлз выходит на дорожку, и его чары щиплются словно маленькими искрами под кожей от иного ощущения. Потому что внутри кто-то есть. И этот кто-то не тот, кого распознает заклинание.       Каким-то образом осознания хватает, чтобы понять, что за ним могут следить, поэтому Стайлз не застывает, позволяя мышечной памяти пройти через него, закрывая Роско, и не спеша подойти к дому. Его пульс учащается, совсем слегка, однако он прослеживает за тем, чтобы его руна сокрытия позаботилась об этом, и его кровь наливается каким-то дерганным, нервозным предчувствием, которое, как Стайлз уже знает, является волнением его магии.       Пустой не с ним в данный момент, и он почти жалеет об этом, прежде чем вспоминает, что он с легкостью может позаботиться о большинстве вещей в эти дни. Тем не менее, когда его ключи звякают в замке — по-прежнему запертом и, похоже, нетронутом, — какая-то часть его чувств, должно быть, просочилась, потому что не успел Стайлз проверить кухню под прикрытием сходить за водой, как взаимосвязь пульсирует одновременно с его сердцебиением. И демон чуть ли не моментально понимает, будто наималейшего подглядывания через связь хватает, чтобы выявить каждую деталь.       Незванный гость? интересуется он, совершенно весело и лишь чутка с любопытством; низкий тембр его голоса поднимает маленькие волоски на шее Стайлза.       Вероятно.       Облизывая губы в смеси волнения и страха, Стайлз покидает кухню через столовую, растяжение его чувств возвращается с убеждением, что здесь никого нет, и направляет к лестнице. Почти смехотворно легко догадаться, что, кто бы это ни был, он, видимо, ожидает в его спальне.       Нужна помощь, милый?       Я и сам могу справиться.       Стайлз насмехается, брови хмурятся, и он не совсем знает, откуда конкретно раздражение пришло. Точно не от того, что прозвище вынуждает тепло разливаться под кожей.       О, я и не сомневался в этом. И он запросто может представить самодовольную ухмылку на лице Пустого, порочный блеск в этих черных глазах. Но я в основном закончил тут, так что…       Стайлз практически на вершине лестницы, когда новый запах достигает его носа, исходящий из-за криво приоткрытой двери в его спальню — он еще не может заглянуть вовнутрь, однако запах смутно знаком. Как будто он сталкивался с ним достаточно раз, чтобы запомнить, но не ассоциировать кого-то с ним, не как в случае с… со стаей.       Я не был бы против компании, отвечает он Пустому, даже голос в голове звучит несколько запыхавшимся, разум подхватывает и спотыкается о то, в чем он признается.       В ответ раздается тихий и медово-сладкий смех, прежде чем Пустой отступает с безмолвным обещанием о скором возвращении, от которого мурашки пробегают по позвоночнику Стайлза. Это не неприятное ощущение на самом деле, Стайлз не был бы против погоняться за ним еще, однако это также отвлекает, поэтому он отодвигает его в сторонку, как раз когда его рука ложится на ручку. Так близко, что он может почти, почти определить незнакомца внутри.       Затем он распахивает дверь, комната предстает перед обзором, магия вздымается в жилах и искрится прямо под кожей, и… — Да ты, черт бы побрал, прикалываешься надо мной?       Прямо там, непринужденно осматривая доску с преступлениями, которая задвинута в самый дальний правый угол, стоит Тео. Облаченный в светло-розовую толстовку и спокойную уверенность, которая колеблется на краях, когда он поворачивается, чтобы посмотреть на Стайлза, эта идиотская улыбочка прелеплена на его губах, даже когда глаза перемещаются по Стайлзу с явно расчетливым взглядом. — Стайлз, — приветствует он потом, улыбка превращается в более настоящую, более самоуверенную. И все же Стайлз не может ничего поделать, кроме как подумать, что она наиграна гораздо больше, чем когда-либо была.       Может, это хороший момент проверить, из чего на деле сделан Тео.       Поэтому Стайлз наклоняет голову, разглаживая лицо так, как он смутно помнит по тем временам, и думает, что, скорее всего, ничего не выйдет, но он мог бы хоть… — И с чего ты думаешь, что это я?       Струйка сомнения мелькает в голубых глазах, достаточно быстро, чтобы он не заметил, если бы не искал ее специально, однако потом она скрылась в том же расчетливом взгляде, улыбка соскальзывает, и Стайлз приходит к пониманию, что Тео обдумывает что-то. Почему он вообще здесь? Задается вопросом он, не сбрасывая собственной игры, пока Тео не выпрямляется, и все притворство, похоже, исчезает. — Твой запах.       Стайлз моргает, легко выводясь из своего фасада, и нахмуривается. — И что с того?       Он проверяет, что большая часть эмоций и ритм сердцебиения скрыты его сокрытием, как и отчетливый запах своей магии, который всегда есть, но в остальном он не прячет ничего другого. Было ли это ошибкой?       Тео вновь улыбается, хотя эта улыбка небольшая и скорее более горько-острая, чем самодовольная. — Он изменился. Когда ты позволил Ногицунэ взять контроль на парковке. Тогда его практически перекрыло.       И Стайлз не может удержаться от того, чтобы не поднять брови в удивлении. Это… Не то, о чем он вообще думал, что могло произойти. И Пустой до сих пор не возвращается из бесшумного конца их связи, так что он не может даже спросить того об этом — впрочем, у него едва ли есть время, чтобы задуматься, когда Тео делает шаг ближе, какой-то новый блеск появляется в его глазах. Стайлз с трудом сдерживает искры, пытающиеся прорваться на свободу из кончиков пальцев. — Ты выпустил его, не так ли? Ногицунэ.       От этого Стайлз не может не выпрямиться, тут же насторожиться. А ведь ему, наверное, следовало остановить себя от этого действия, судя по тому, как Тео ловит каждое изменение его позы, мерзавец. Почти неудивительно, что он так хорошо манипулировал всеми вокруг, учитывая, что он сейчас показал, насколько наблюдательным и сфокусированным он действительно может быть — и все же, помимо интереса, наполняющего голубые глаза, есть намек на… быть может, не на страх, но определенно наподобие осторожность. Это одновременно неожиданно приятно и заставляет Стайлза еще более насторожиться. — Кто-то сообщил тебе об этом? — Приподнимая одну бровь, он наблюдает за реакцией — и ответная самодовольная ухмылка не совсем то, чего он ожидал. — Мне не нужно, чтобы кто-то сообщал мне об этом; может, я и не настоящий оборотень, зато, по крайней мере, я знаю, как пользоваться своими чувствами, — говорит он с легкой уверенностью и, как бы сильно Стайлз ни ненавидел признавать это, но это правда — за исключением, возможно, Малии, Тео определенно знает больше всех, как применять их для своей выгоды, тем не менее... — Ладно, умник, порази меня. Откуда ты узнал? — Сказал же тебе уже: твой запах.       Стайлз абсолютно готов наслать некоторую гаденькую магию в сторону Тео, чтобы, наконец, заставить его говорить, однако тот успокаивающе поднимает свои руки в ту же секунду, когда Стайлз прищуривает в чистом раздражении. — Он был твоим до Ногицунэ, и я почти уверен, что он опять стал обычным после того, как ты обратно взялся за руль контроля. Но он другой сейчас. — Как?       Если бы он не был так недоволен, то заметил бы это за версту; черт, он должен был мгновенно понять, что имеет в виду Тео. Но взбудораженный и на грани, каким и был Стайлз в этот момент, он не сразу улавливает. И изгиб ухмылки Тео, о, такой говорящий. — Да ладно, Стайлз. Я же чувствую, что он оставил запах на тебе. И недавно, чтобы быть таким свежим. И я вполне уверен, что ему нужно быть свободным для того, чтобы сделать это.       И, вот так просто, Стайлз терпит неудачу.       Он даже не задумывался об этом — что теперь становится настолько ясным, что он как бы хочет ударить себя стулом. Все сокрытия и прикрытия всегда были для него — его магии, эмоций, бешенного сердцебиения, но он никогда не думал скрывать… ну, всесторонний обмен запахами, который предложил ему Пустой. И это также так болезненно очевидно — ведь так оно и есть. Сам акт заявления с помощью запаха — скрывать его было бы вразрез смыслу, так ведь? Поэтому, разумеется, он не стал скрывать, подсознательно или нет, решив продемонстрировать это самое заявление.       Стайлзу нечего сказать на это, разум кружится от разоблачения, а Тео очень явно доволен собой, хотя через секунду это больше не имеет значения. — Блестящее наблюдение…       Лезвие прижимается прямо к яремной вене Тео, катана сверкает в исчезающем свете, и Пустой материализуется прямиком позади химеры, все тени извиваются и вытягиваются, чтобы сформировать фигуру духа. — Мне интересно, как долго это заняло у тебя, дабы понять? — насмехается-размышляет он, острым краем надрезая кожицу под ним всего лишь легчайшим нажимом — порез моментально пытается срастись обратно только для того, чтобы вновь оказаться разорванным.       Тео напрягается, руки подняты, а голова высоко задрана, словно это помешало бы клинку впиваться глубже, однако Стайлз может лишь сосредоточиться на острой ухмылке Пустого над плечом химеры. Нечто кислотное и горькое поднимается к глотке, скручивается прямо под грудиной от вида демона, практически прижавшегося к спине Тео; уверенного, улыбающегося и бесспорно опасного. — Я пришел с миром, — начинает Тео, и Пустой выдыхает негромкий смех, позабавленный и томный, а это горячее дыхание шевелит светлые волосы. Стайлз получает небольшое удовольствие от осознания, что химера выглядит еще меньше напротив демона, даже если данное зрелище заставляет его челюсть напрячься почти до боли. — Сомнений нет, но.. — Пустой смещает лезвие, совсем крайнюю малость, только чтобы капелька крови потекла вниз, и сладкий запах боли и страха заполняет воздух, — …я думаю, что предпочел бы, чтобы ты был милым и тихим, пока тебя не спросят. — И он протягивает другую руку, ногти — четкие острые когти, которые он прижимает прямо к животу Тео; практически объятие, если бы не отсутствие соприкосновения и явная угроза. — Что скажешь, Тео? Будешь хорошим мальчиком?       Стайлз видит, как Тео кивает, резко и судорожно, чтобы не усугубить порез, однако это едва ли отмечается, ведь его единственным центром внимания является рука Пустого: эти когти, острые и смертоносные, и прижатые к розовому материалу толстовки Тео, практически прямо-таки прокалывают. И его собственные кулаки сжаты, костяшки белые, а челюсть сводит, мышцы дергаются от резкого дыхания, которое шипит в легких, и почему он так чертовски зол?! Горькое, кислое и раскаленной до бела, оно вспыхивает по венам с расплавляющим жаром, а его глаза жжет на самую быстротечную секунду, взгляд покрыт новыми красками и потоками, и все становится настолько, гораздо ярче… Глаза Пустого взметаются и ловят его взгляд, мерцающие лунно-серебристым и с по-лисьи зауженным зрачком, будто в ответ на что-то, о чем Стайлз не совсем может догадаться прямо сейчас, и мир врезается в него.       Делая судорожный, долгий вдох, Стайлз смаргивает новый взгляд… не новый, у него он был до этого; что это, почему… позже… он подумает об этом позже — и это лишь небольшая милость, что он не краснеет до самых ушей. Ухмылка на губах Пустого обретает новый изгиб, и его глаза снова становятся полностью черными, словно желая привлечь Стайлза, притянуть, разорвать и поглотить, колодец бездонного голода, оттененный чем-то… чем-то вроде… гордости? И в воздухе витает эта узнаваемая тяжелая сладость, крепкая и скручивающаяся в нутре, накапливающаяся небольшим теплом и заставляющая его язык стремительно лизнуть потрескавшиеся губы. Стайлз снова моргает, и это, кажется, разбивает заклинание, или что бы там ни было, достаточно, чтобы его мозг осознал тот факт, что Тео прямо здесь, наблюдает за Стайлзом с пристальным вниманием, и по-прежнему так чертовски близко к… — Какого хрена ты тут делаешь? — однако процеживает он сквозь зубы, не утруждаясь спрятать злость и отвращение, и ревн… Почти что рычит в яркие голубые глаза Тео.       По крайней мере, зловоние страха подслащивается ароматом осознания, которое точно не принадлежит Стайлзу. И точка внимания Пустого, похоже, тоже вновь сосредоточена на нем, словно тот факт, что он держит химеру в заложниках, — чуть ли не второстепенная задача, хотя Стайлз вполне уверен, что если Тео попытался бы что-нибудь сделать, он оперативно лишился бы головы. Или внутренностей. Стайлз не возражал бы против обоих вариантов. — Возможно, я… пересмотрел свое положение во всем этом, — начинает Тео, тщательно взвешивая свои слова, взгляд на мгновение опускается на лезвие. — Как я и сказал, я не тупой… — Чертовски спорно. — …я не собираюсь вставать на вашем пути, — продолжает он, как будто ему не помешала язвительность Стайлза, хотя то, как он четко указывает их двоих, а не только демона, который в данный момент прижимает клинок к его шее, говорит об обратном. Тео, похоже, определенно все продумал. — Я уже давно хотел уйти от Ужасных Докторов. Это был мой шанс, но, что ж, он не сработал. Вероятно, больше и не сработает. — Нечто похожее на самоуничижение кривится сбоку его рта, взгляд мрачный и жесткий. — И я вполне уверен, что, что бы вы ни планировали, вы одержите победу. Поэтому я подумал, что предпочел бы быть на стороне победителей.       Все это звучит слишком удобно для того, чтоб нравиться Стайлзу. Тео легко манипулировал множеством людей, казалось, имел планы поверх планов (схемы на самом деле), так что это могло быть одним из них. С другой стороны, Пустой оставил его на грани смерти тогда, в своеобразном персональном Аду, так что, быть может…       Он снова ловит глаза Пустого, безмолвно обращаясь. Ухмылка демона расширяется, и он наклоняет лезвие, пока оно не порежет лишь чуточку глубже.       Тео напрягается еще сильнее, практически на цыпочках стоит теперь, глаза устремлены на клинок, а страх скачет высоко в воздухе. — Я просто хочу жить, клянусь. — Ох, ты клянешься? Это интересно, — размышляет Пустой, когти с легкостью протыкаются сквозь толстовку, однако пока еще не пускают кровь. — Итак, ты здесь, чтобы поныть о своей жалкой жизни или у тебя есть что-нибудь полезное для нас?       Тео захлебывается, громко сглатывает в последующей тишине, прежде чем делает, кажется, то, что является успокаивающим вдохом. Стайлза уже немного подташнивает от вида их обоих, но останавливает себя достаточно долго, чтобы Тео заговорил. — Я расскажу вам все, что вы хотите узнать, — предлагает он, дергаясь на месте и замирая, когда когти Пустого оказываются чутка слишком близко, чтобы порвать плоть. — Я был с Докторами много лет, я знаю их и большинство их тайн. Я расскажу вам то, что хотите.       Им пригодилась бы дополнительная информация. И Стайлз практически уверен, что Пустой отправился бы за Тео в свое время именно за этим, что… Мысль вызывает то горькое чувство в груди, которое расширяется и вздымается к горлу, кислотная желчь жжется на своем пути.       Пустой издает небольшой звук раздумья, и Стайлз стискивает челюсти снова, наблюдая за тем, как пассивное внимания демона смещается. — И с чего ты решил, что этого достаточно, чтобы оставить тебе жизнь?       Когти давят, а лезвие наклоняется для большей крови и упирается в… — Пустой…       Слетело. Слово слетело — острое и кислое, и режущее его горло, — и теперь Пустой смотрит на него с приподнятой бровью, и Стайлз паникует, ведь он не планировал этого, оно слетело, и черт, проклятье…       Пожалуйста, ты можешь просто…       Рот становится сухим, и он не может закончить мысль, не понимая, что бы он мог сказать, хочет сказать, застопоренный от этого полночного взгляда, который, кажется, полностью достигает самой его сути. Наконец, Пустой испускает маленький вздох и отводит руку назад, однако клинок остается там, где он и был.       Твой выбор, лисенок.       И что-то разворачивается глубоко, глубоко внутри теней в его грудной клетке. — Все, что мы захотим знать, Тео, — говорит он, прочищая глотку, когда голос звучит грубо, и расправляет плечи. — И если мы поймем, что ты наврал на полную катушку, я прикончу тебя. Бог, нахрен, в курсе, что ты заслуживаешь гораздо худшего за то, что ты сделал с Лидией.       Единственное, что останавливает Стайлза от того, чтобы покончить с ним за это, тот факт, что Стайлз не хочет принимать решение за Лидию.       Тео снова сглатывает, пытаясь изобразить ухмылочку, которая все равно подрагивает, однако его взгляд, когда он встречается со взглядом Стайлза, кажется одновременно и удовлетворенным, и мрачным. — Довольно справедливо. — Хорошо.       И вот Стайлз кивает, резко, и взметает глаза на глаза Пустого — черные и бездонные, и их невозможно прочитать, — прежде чем сдвигается, чтобы сесть на край кровати. И в то же время он дает Пустому маленький толчок через связь, тихую мольбу, и закатывания глаз, которое он получает в ответ, практически хватает. Затем Пустой движется, медленно и уверенно обходя Тео, словно хищник, оценивающий и издевающийся над своей жертвой; лезвие ни разу не покидает шею химеры, и Стайлз напрягается.       Острие режет еще глубже, пока он двигается, прорезаясь в раненную плоть и усиливая боль, которая подслащивает запах Тео — острую, щекочущую и категорически восхитительную, — прежде чем он останавливается прямо перед ним, на расстоянии длины катаны меж ними. Она сверкает в поднимающимся свете луны, и Пустой осматривает химеру, медленно, лениво, в его глазах нечто неописуемое, что заставляет кожу Стайлза покрыться мурашками, а кончики пальцев — искриться магией. — Будь послушным… — проговаривает он, плавно и медленно, и совсем нет намека на рычание, но почему-то из-за всего этого еще более опасно, когда он перемещает катану до тех пор, пока ее кончик не уткнется во впадину горла Тео, где один удар может оказаться смертельным; жестокая улыбка играет на его губах, — ...и, быть может, ты сохранишь свою жизнь.       Тео благоразумно остается молчаливым, и напряженность, сгустившаяся в воздухе, покалывает кожу Стайлза, зудит и кусает, а он сосредоточен на сцене пред ним. Сложно удержать себя на месте, когда Пустой оценивает химеру еще раз, нечто похожее на раздумывание читается в его взгляде перед тем, как легкое гортанное хм-м разрезает тишину — и он опускает клинок.       Что-то тяжелое и скрутившееся немного разворачивается в отвердевших плечах Стайлза, когда Пустой отходит от Тео, вытирая кровь куском темной ткани, чтобы потом улечься на кровать слева от Стайлза. Казалось бы, расслабленный и беззаботный, прислоненный к изголовью, с катаной, лежащей на коленях, одна нога подогнута на простынях, другая — покоится на полу, он выглядит практически невинным, равнодушным. Но одно неверное движение и…       Стайлз переводит свой взгляд обратно на Тео, химера наблюдает за ними двоими с настороженным интересом, с осторожным родом любопытного внимания, и это реально действует ему на нервы. — Сядь, — сквозь зубы говорит он, выпячивая подборок в сторону стула у стола, и Тео безропотно следует, пусть и с ухмылкой. Взгляд Пустого ощущается тяжелым, раскаленным весом на его коже, руна пощипывает и пульсирует, однако Стайлз отказывается признавать это, и вместо этого напрягает мозг. Он так много хочет узнать, так что… — Начнем с химер. Как ты их воскресил?

***

      Довольно удивительно, что Тео, кажется, верен своему слову, раскрывая каждый кусочек информации, которую запрашивает Стайлз, а Пустой в основном остается тихим в течение этого, практически скучающим, если бы не острый, словно клинок, взгляд, который он периодически кидает на химеру. Стайлзу по большей части удается игнорировать это, взамен предпочитая сосредоточиться на своем вращающемся разуме и на всем, что говорит Тео.       Оказывается, у Ужасных Докторов имеется какая-то своего рода жидкость, поддерживающая их живыми и способная воскрешать их эксперименты, созданная в результате смешения науки и почти столетнего альфа оборотня, запертого в резервуаре — возможно, об этом тоже нужно позаботиться, зазвучал Пустой в его голове тогда, и магия Стайлза согласилась: знакомый гул предчувствия в жилах. Однако пока это может подождать. Им нужно выяснить, куда они исчезли — «они прятались в туннелях, в тайной комнате, но их уже некоторое время нет. Я не знаю, куда они ушли,» — сказал Тео, нотка разочарования слышалась в его голове, — или, наверное, более важное: кто был Последней Химерой. Зверем. — И ты не знаешь, кто это? — Стайлз не может удержаться от чувства сомнения, рассматривая Тео с неверием, которое кусает мышцы. Неверие и настороженность — не больше, не меньше. — Нет. Верь в это, или не верь, но они не были особо откровенны с информацией.       Гримаса искажает губы Стайлза, но ему нечего сказать на это — Тео, похоже, честен, намек на его собственное раздражение прорезается. Затем тот вздыхает, как-то глубоко и устало, прежде чем смотрит между Стайлзом и Пустым, а потом опуская свой взгляд. — Слушайте, воскрешение этого зверя было их целью так долго, сколько я помню, и, наверное, гораздо дольше. Я не знаю почему, но они кажутся одержимыми этим.       Данное заставляет Пустого слегка оживиться через связь, равнозначно тому, как будто лис навостряет уши в интересе. Стайлз не может не взглянуть на него, теперь, когда он может, вместо того чтобы обращаться через их связь — это почти что инстинкт, словно его тянет убедиться, что демон тут. И он здесь, конечно же, выглядящий погруженным в бесцельные мысли, пальцы пробегаются по клинку и рукояти, проворно, быстро и слегка выстукивая ритм, за которым Стайлз не в состоянии уследить. — Ведь они не единственные такие, не так ли? — раздумывает демон, одной рукой обхватывая рукоять в расслабленной хватке. Затем он поворачивается к Тео, голова немного наклонена, а глаза сощуриваются во взгляде, который Стайлз помнит чересчур хорошо: обманщик, который ведет свою игру. — У тебя значительный интерес к Зверю…       Тео напрягается, совсем немного, и сердце Стайлза учащается — Пустой явно ухватился за что-то, рот кривится в одном уголке. — …столько силы в одном месте, м? Это почти… заманчиво, верно?       И, вот так просто, все встает на место. Сила. Разумеется. Чего еще хотел бы Тео? Манипуляция была связана с силой — может, он и хотел стаю, однако стая была чем-то вроде силы сама по себе, возможно, и способом получить еще больше силы.       Судя по тому, как Тео метает взгляд меж ними, со стиснутыми челюстями и напряженными мышцами, он знает, что они раскусили. — Ты хочешь убить его ради его силы, — угадывает Стайлз, едва сдерживаясь от того, чтобы не заскрежетать зубами, и когда Тео напрягается еще больше, нечто приходит ему в голову; внезапная волна осознания заставляет его выпрямиться. — Ты не заполучил силу Скотта, поэтому теперь ты хочешь Зверя, — он покачивает головой, слегка скептически, даже если сейчас это создает извращенный смысл.       Вот почему он так вложился в Лиама и Хейден, почему настраивал Лиама против Скотта и разорвал их, почему пытался помешать Стайлзу пойти к Скотту, почему… — Да, это был план, не так ли? — вновь размышляет Пустой, маленькая острая ухмылочка играет на его рте. — Заполучить искру Альфы от разъяренного щенка, когда все остальные отвлечены иначе. И ведь почти получилось, да?       Гнев вспыхивает в воздухе, горячий и кусающий, с привкусом дыма, оттененный кислым запахом раздражения, пока Тео борется с собой, чтобы оставаться спокойным и собранным, молчаливым, когда на него пристально смотрит истинный трикстер. Стайлз наблюдает за ними двоими — то горькое чувство вновь поднимает свою безобразную голову от того, как внимание Пустого, похоже, полностью сосредоточено на химере, распространяя дымчатую кисловатость по горлу. — Когда ты очнулся от тех прелестных кошмаров, уже было слишком поздно, не правда ли? — в негромком голосе демона звучит безошибочное, такое чистое злобное веселье. — Понравилось снова увидеть сестру? — Не могу сказать, что это так, — процеживает Тео между сжатыми зубами, руки сжаты вместе в тугой, до белых костяшек, хватке. — Послушайте, да, я хоч… хотел силу Зверя. Но это не то, что важно, а важно то, что он становится сильнее и он и будет продолжать становиться сильнее, и когда он будет настолько сильным, чтобы взять верх над тем, кто бы им ни был одержим, этот кто-то исчезнет навсегда, и тогда не будет никакого другого выхода, кроме как убить его. И я смогу сделать это, если никто другой не станет.       Решимость наполняет воздух наряду с утихшим гневом, оседает в линии плеч Тео, однако она ничуть не скрывает истинного намерения под собой.       Все они знают, кого он имеет в виду, кто так против убийства, даже когда оно кажется единственным выходом, однако в этот раз Стайлз не совсем согласен. Он уже готов выпустить тираду, когда тихий смешок Пустого останавливает его. Демон выглядит совершенно развеселенным перед лицом их замешательства. — И ты считаешь себя настолько сильным, чтобы одолеть его? Я бы с удовольствием посмотрел на твои попытки, — говорит он, гладкое ехидство в сочетании с насмешливой забавой. — Он бы с такой легкостью порвал бы тебя на кусочки, дешевую имитацию оборотня, коей ты и являешься. Потому что это и есть то, какой ты, не правда ли? Даже не успех, — ухмыляется он, резко, злобно и режуще. — Однако провал. — Я не провал! — рычит Тео, выбитый из равновесия, рвущийся со стула, когти уже выпущены. — Я был их первым успехом. Каждый следующий… — ТЕО!       Химера мигом останавливается — вздрагивая на месте от разрезающей нотки его имени — на полпути к Пустому — напряженному, словно пружина, ухмыляющемуся и абсолютно готовому ответить клинком в руке, лишь ожидая повода напасть, — когда Стайлз вскакивает со своего места, взгляд вспыхивает новыми цветами и слоями, а голос наполнен повелением, о котором он никогда даже не представлял, что мог бы выйти столь же мощным, сколь и приказ альфы. Тео практически сворачивается в комочек, повернутый снова к Стайлзу, однако отклоняется встретиться с его взглядом, и это зрелище чуть ли не заставляет Стайлза вздрогнуть.       Быстро-быстро моргая, Стайлз осознает, что сделал с отдаленной как бы растерянностью — это точно сбило бы его с толку прямо тогда и там, если бы не теплый удовлетворенный восторг из связи, цепкие обжигающие черные глаза, буравящие его лицо. Это подпитывает извивающиеся тени в груди и заставляет появиться практически порыкивающий тон в его голосе, когда Стайлз заговаривает вновь, глядя на Тео. — Ты чертовски чокнутый, если думаешь, что я позволю тебе приблизиться к Зверю теперь, — порыкивает он, сердце стучится дико, а маленькие искры ползают по кончикам пальцев, когда взгляд Тео взметается на него, челюсть химеры сильно сжимается, как и кулаки. Хорошо. — Под ним скрывается подросток, и если я могу, я спасу его. Попробуешь встать на моем пути, и ты будешь охренеть как желать тех кошмаров снова.       Его взгляд мерцает, слои ярких красок и теней повсюду, и Тео, кажется, опять дергается, скрежещет зубами с почти слышимым клацаньем. Это длится всего-то секунду, и у Стайлза нет времени сфокусироваться на этом, но эффект заставляет его жужжащую магию возгораться в ответ: жадную, желающую и голодную. Это абсолютно волнующе; сильный жар, струящийся по взаимосвязи, чтобы собраться в его животе, не помогает. — Убирайся нахрен, — сквозь сжатые челюсти произносит он в конце концов и получает небольшое удовольствие от вида того, как Тео фактически сбегает из комнаты.       Химера бросает на них обоих последний, какой-то сомневающийся взгляд, полностью напряженный и на грани, прежде чем выскальзывает в окно. Однако Стайлз не позволяет себе расслабиться, пока не почувствует, как Тео покидает чары — хотя даже тогда, когда он выпускает продолжительный судорожный выдох, он не может не чувствовать нервозность от энергичного гула его магии. Он пробует освободить какую-то часть нее, подпитывая заклинания вокруг дома, усиливая и добавляя больше слоев, но это, кажется, лишь увеличивает извивающуюся мощь. — Ты обязан был спровоцировать его, да? Ты просто не мог упустить эту чертову ситуацию.       Негодование закручивается и оголяет его нервы, Стайлз проводит неподъемными пальцами сквозь прядки волос, когда Пустой встает с постели, тихое вжик убираемого в ножны клинка раздается в воздухе. Низкий смешок раздается следом, демон бросает ему позабавленный взгляд из-под ресниц. — Ты так говоришь, будто не наслаждался этим. — Я не наслаждался, — возражает Стайлз, голос огрубел от раздражения, но он звучит слабо, даже для собственных ушей.       А вот правда: он действительно наслаждался этим. Может, не тем, как это происходило — как Пустой держал все свое внимание на Тео, острое и неустанное, полностью сосредоточенное на химере, как его голос опускался, растягивал слова в этом гладком, ровном тоне, обращенный к...       Его челюсти сжимаются от даже одного воспоминания, то горько-кислое чувство, живущее у него в груди, разгорается и кусается изнутри глотки; ядовитое нечто вроде пламени меж ребер, которое трепетало в наслаждении от того, как Тео прикрывался, дрожал от силы команды Стайлза, боялся, стыдился и остановился на середине пути, потому что он не мог, не смел подойти ближе. Стайлз больше не увидит это, не позволит такому повториться, и…       Полумрак спальни озаряется призрачными следами цветов, его зрение снова заволочено тем новым чувством, и оно немного отвлекает от негодования. Оно не сразу же проходит в этот раз, захватывая все внимание Стайлза, уводя в сторону от того, как он сам не осознавал, что терзался в этом. И поскольку он лишь частично стоял лицом к Пустому, то теперь его глаза цепляются за демона, и его дыхание перехватывает.       Пустой ухмыляется, его глаза по-лисьи отблескивают серебристым, прежде чем он кладет катану рядом с кроватью, подперев прикроватной тумбочкой, и пресекает пространство между ними, пока их не разделяют едва ли дюймы. Но Стайлз лишь отстраненно отмечает их близость, всецело захваченный своим новым зрением — тем, как тени мелькают вокруг Пустого, циркулирует тьма, которая, кажется, поглощает весь свет и отражает мириады ярких красок, звезды и галактики, и сияющее серебро; самый глубинный черный, который он когда-либо видел, безграничная, бездонная бездна, но при этом такая полная каждым оттенком, который когда-либо существовал. — Нравится то, что видишь, лисенок? — голос Пустого звучит подначивающим, низким урчанием, однако под ним плавает мягкость, нечто почти нежное.       Тьма сворачивается в форму, и Стайлз на миг перемещается в сон-поляну: Пустой прижимает его спиной к Неметону, и тени переплетаются в могущественные хвосты. Хотя в этот раз она намного… больше. — Ты…       Ни одно слово не выходит, поскольку он, кажется, не может оторвать свой взгляд, настолько поглощенный духом пред ним, его инородной, угрожающей, прекрасной природой, что он неосознанно поднимает свою руку, словно пытаясь дотронуться до самой тьмы. Тогда пальцы смыкаются вокруг запястья, прохладные и нежные, и Стайлз моргает, возвращаясь к какому-то пониманию — его лицо заливается румянцем от жара после того, как замечает приглушенный блеск в глазах Пустого и осознает, что конкретно он пытался сделать. Но затем Пустой обхватывает его подбородок, склоняя вправо и… — Смотри, лисенок, — шелестит Пустой, пальцами проводя по разгоряченной коже, и Стайлз смотрит…       Он светится.       Отражение их обоих уставляется в ответ: зеркало, несомненно наколдованное иллюзией Пустого, и кожа Стайлза светится мягким, ярко-солнечным, золотистым блеском. Он обвивается вокруг татуировок, ловится в расщелины его тела и сталкивается с тенями, что окружают Пустого там, где они соприкасаются — свет и тьма, сливающиеся воедино. Стайлз совсем не может поймать собственное дыхание. — Красивый, не так ли? — Голос Пустого — теплый шепот, охрипший и с придыханием, обдувающий покалывающие губы Стайлза.             Он не может ничего поделать, кроме как поднять взгляд, вздрагивая от того, как его глаза сияют чистейшим золотом на протяжении всего времени, цветом полуденного солнца на ясном небе, но все же то, что заставляет его сердце неритмично биться: как Пустой смотрит на него. Не на его отражение, нет; черно-серебристые глаза демона сосредоточены на Стайлзе, и только Стайлзе, невыразимый взгляд плавно прослеживает каждую линию и каждый контур его лица. И вот Стайлз поворачивается обратно, смешивая их дыхания воедино, когда их носы соприкасаются, совсем немного, контакт посылает острую дрожь по позвоночнику. Пустой не отводит глаза. — Такой красавец, не правда ли? — задумчиво произносит он, пальцы скользят вниз по коже Стайлза, обхватывают за горло, их кончики впиваются в его шею легким нажимом, заставляя его проглотить стон. Порочные острые когти находятся над яремной веной, и Стайлз дрожит.       Яркость этого нового чувства отступает потом, чудесный глянец слабеет до тех пор, пока не исчезнет, возвращая Стайлзу его старое привычное зрение, которое кажется мягким в полумраке комнаты, освещающаяся только лунным светом, просачивающимся в нее с улицы, но он лишь заставляет ситуацию ощущаться более остро, более реальной, ближе и гораздо тяжелее. — Пустой…       Он не может собрать ни слова, имя впадает в шепот, практически выдохнутое прямо в приоткрытые бледные губы, пока демон наблюдает за ним темными глазами.       Его ладонь проскальзывает еще ниже, и это пробуждает вспышку вызывающую дрожь разочарования в Стайлзе, прежде чем Пустой останавливает ее прямо над руной — той самой руной, которую даже Стайлз прозвал руной своей Тени; руной, которая очень принадлежит Пустому, черная, прекрасная и прямиком поверх сердца Стайлза. Это не первый раз с тех пор, как тот освободился, он обращается на нее внимание, однако она все равно вспыхивает жаром в ответ. — Чего ты хочешь, Стайлз?       Черные глаза взметаются, чтобы встретиться с его, и дыхание Стайлза перехватывает.       Пустой подразумевает это во многом как вопрос — но это также и предложение. Предложение войти — и предложение выйти. То, к чему они неизбежно притягиваются каждый раз. Положение вещей, которое Стайлз так боится разрушить. Ведь даже если он знает ответ, чувствует, как он пульсирует в самой его сути, он все равно не выйдет через губы.       Долгие мучительные секунды проходят между их смешанным дыханием, и даже когда рот Стайлза приоткрывается, словно он ответит, чтобы не дать моменту рассыпаться на части, то ничего не приходит. И Пустой знает — отголосок холодного чувства проходится по связи, будто легкий ветерок. — Я понимаю, — произносит он, голос тщательно отбелен от эмоций.       Но эти слова режут глубоко, отзываясь эхом из прошедших мгновений, и когда он двигается, Стайлз паникует… Он ловит запястье Пустого, когда рука того начинает соскальзывать вниз от руны, удерживая ее так, словно этого будет достаточно, чтобы не расколоть напряженный воздух меж ними. Глаза Пустого сверкают в чем-то, чему Стайлз не может дать имени, прикрытое стеной твердого внимания. — Не... не сейчас, — справляется он наконец, колеблясь и неуверенно, будто маленькое обещание, унесенное ветром. Кажется, что его сердце бьется прямо в глотке, когда он добавляет… — Скоро.       То, как губы Пустого изгибаются в одном уголке, почти достаточно, чтобы вынудить Стайлза ослабнуть от облегчения. Его рука прохладная над сердцем Стайлза, но в то же время распространяет тепло под собой, пульсирующее в такт биению и трепетное посреди связи. Большой палец поглаживает точку пульса на его другом запястье, и Стайлз моргает в удивлении, сразу же понимая, что они оба, в каком-то смысле, держатся друга за друга. Едва заметная улыбка Пустого искривляется глубже… затем он наклоняется. Стайлз уже готов шевельнуться навстречу, прежде чем понять, что происходит — однако либо он слишком опоздал, либо Пустой избежал этого, лишь позволив их щекам соприкоснуться: прохлада на разгоряченной коже. Трудно оттолкнуть огорчение, которое сжимает ребра Стайлза. — Пользуйся всем временем, которое тебе необходимо, лисенок, — Пустой вжимается в челюсть Стайлза, а потом приподнимается выше, приникая губами к уху, и острая ухмылка играет на бледных губах. — Я терпелив.       Стайлз с трудом ловит скулеж, прежде чем тот сбежит, прикусывая губу, сильно, и глаза крепко зажмуриваются. Когда Пустой двигается в этот раз, Стайлз не возражает, позволяя ему отступить, позволяя рукам ускользнуть и оставить след покалывающего ощущения.       Подавляя жар в своем нутре и кислое разочарование между ребер, Стайлз делает продолжительный, успокаивающий вдох перед тем, как вновь поднять взгляд. Как раз в этот момент Пустой выскальзывает из темной джинсовой куртки, чтобы накинуть ее поверх стула, оставшись в черной облегающей рубашке, которая, Слайлз уверен, была бы восхитительно мягкой под его кончиками пальцев. И это точно не из его одежды: он бы заметил.       Простой домашний характер этого момента незаметно сбегает от Стайлза, когда Пустой снова заговаривает. — Возможно, я знаю, почему они одержимы Зверем.       Стайлз моргает в растерянности, моментально сбитый с толку от смены темы и от того, как Пустой непринужденно облокачивается о стол, руки засунуты в карманы его темных, таких же облегающих, джинс. Вид столь же сюрреалистичный, сколь и прекрасный — наималейшая вспышка зависти мелькает внутри от того, как демон, похоже, излучает эту расслабленную уверенность, которая делает любого по крайней мере в два раза привлекательнее. Это, откровенно говоря, несправедливо. Однако также довольно странно, что Стайлз может отвоевать обратно хоть какое-то подобие работающего мозга. — И? Что это?       У него возникает искушение пойти прямиком к Пустому — который смотрит в ответ на него с этой небольшой улыбкой, будто знает, о чем именно он думает, — так что вместо этого, он плюхается снова на кровать. Придется потратить некоторое время, чтобы привыкнуть, хотя Стайлз уже может сказать — это нереальная домашняя обстановка. — Были несколько человек, которые преследовали Зверя, пока тот еще жил, — глаза Пустого не покидают его, этот врожденный фокус никогда непоколебим, однако его низкий голос остается ровным и спокойным. Стайлз очень сильно старается не съежиться под его вниманием. — Большинство из них были охотниками, конечно, и среди них, что наиболее примечательно, сестра оборотня.       Бровь Стайлза взметается, разум закрепляется на словах Пустого — его любопытство всегда обгоняло его. — Его сестра охотилась на него? — Да, — ухмылка Пустого становится острее, лишь слегка. — И ей также действительно удалось убить Зверя. Знал ли ты, что ваша местная дружная семейка охотничков — ее потомки? — Ты говоришь об Арджентах? Но это…       Арджент, серебро, легенда, так тесно связанная с их семьей — все это реально имеет смысл, даже если заставляет мысли Стайлза кружиться в тихом изумлении. И всплескк новой прохладной надежды, что… — Окей, так они могут знать, как убить его?       Не то чтобы он хотел обязательно делать это — не тогда, когда они все еще могут спасти подростка, но… Нет, Стайлз не позволит себе рассматривать такое, до тех пор, пока ему не придется. Но вопрос уже задан, и губы Пустого изгибаются. — Она создала особое оружие, но к сожалению, мой… источник не имел знания об его местопребывании, — нечто… почти жестокое слышится в тоне Пустого, нотка довольной злобности, но потом он добавляет, пожимая плечами. — Хотя, я полагаю, ты бы все равно не воспользовался им, так ведь?       Стайлз облизывает нижнюю губу, медленно перетаскивая язык, пытаясь собрать свои спутанные мысли — такое чувство, словно Пустой играется с ним по какой-то причине, оставляя след из крошек, по которым либо следуй, либо не обращай внимания. И, может быть, было бы безопаснее не признавать это, получить легкий выход, вместо того чтобы спросить, но Стайлз не был бы собой, если бы его сразу же не привлекла нотка в голосе Пустого. — И кто же твой источник?       Улыбка, которая искривляет бледные губы Пустого, небольшая, зато абсолютно режущая. Стайлз не может точно назвать выражение на его лице — оно поднимает мелкие ледяные мурашки по всей коже; что-то наслажденное, что-то безжалостное, очень потустороннее и нечестивое, — но при этом вне всякого сомнения ясно, что на такое ни один человек неспособен. — Должен сказать, я редко испытывал такое отвращение, но… — блеск зубов резкий, серебристо-белый, — старый охотник доказал свою полезность на своем конце.       И Стайлз вздрагивает, всасывая резкий шипящий вдох, шок от этого — словно холодный укол. — Джерард.       Это ощущается кислым во рту, кислотным, как желчь, поднимающаяся внутри горла. Хотя это лишь мимолетное удивление, ведь это тут же все обретает совершенный смысл — куда исчез Пустой сразу после того, как они покинули больницу, прямо перед тем, как Стайлз пришел домой; почему, заглядывая в связь, это не приносило вечно скрывающуюся, пульсирующую боль голода.       С неожиданной ясностью Стайлз осознает, что Пустой сыт — или настолько, насколько бессмертное ненасытное существо могло бы быть сыто, — аура силы окружает демона, как тени, сгущающиеся в углах спальни Стайлза. Это не ореол или что-нибудь видимое, не без помощи второго зрения, но легко ощутимое ощущения, жутко опасного волнения, нечто вроде чувства, которое заставляет обычных людей спасаться бегством, такое, которое переходит в сами инстинкты каждого животного — молиться, распознавая приближающегося хищника. И магия Стайлза щерится от близости такой угрозы, однако под щекоткой есть волна интереса, рвущегося любопытства, которое хочет протянуться и почувствовать, связаться; сплестись, соединиться и сотворить нечто новое. Что уже, в определенном смысле, и произошло. Поразительно, когда приходит мысль: они оба находятся в телах, созданных их объединенной магией.       Пустой преспокойно наблюдает за ним на протяжении всех новых обнаружений, внутреннее потрясение, безусловно, просачивается через связь, так же, как эмоции и магия; черные глаза как-то смягчаются, вообще не теряя этого врожденного внимания — могущественный дух под видом человека. И Стайлзу приходится с усилием отгонять все новые мысли, вернуться к тому, о чем вообще был разговор, быстро моргая, как будто это могло бы отчистить дымку в его сознании. — …что ты сделал? — спрашивает он наконец-то, думая, что, наверное, это должно звучать обвинительно, однако выходит тихо практически шепотом.       Даже если он хотел обвинить, Стайлз не очень-то может забыть то, что делал Джерард — с кем он это делал; хаос эмоций, который это приносит — гнев, боль, сожаление, ярость, за все те потерянные жизни, которые никогда не заслуживали смерти. Как Бойд и Эрика свисали с потолка, подвергались пыткам ради больного удовлетворения психопата, обожающего причинять боль под маской защиты остальных. И именно эти воспоминания заставляют Стайлза воспламеняться от ярости снова, а не безжалостная ухмылка на губах Пустого — которую он почти приветствует. — Ну а что, я нанес ему очаровательный визит, — мурлычет демон, языком облизывая нижнюю губу, острыми клыками прикусывая ее, и несомненно наслаждаясь, как лютое неприятие Стайлза возгорается в восторженном внимании. — Несколько часов в личном Аду — ну, для него недель — и еще немного… практического опыта. Ах, кстати, он просит прощения.       Стайлз вздрагивает, выбитый из равновесия, а брови приподнимаются в шоке. У него даже нет шанса ответить, когда Пустой смеется, совершенно наслаждено. — Да, должен сказать, что это было не слишком убедительно. Но… я думаю, что он заплатил в достаточной мере.       Пустой склоняет голову, лишь слегка опустив и наклонив, глаза прищуриваются на Стайлза, словно он делает вызов ему отреагировать, сказать, что это совсем не то, чего он сам хотел; чтобы старый охотник заплатил за все соответствующим образом. Но в словах Пустого также есть очень личная нотка, произнесенная с извинением и текущая тоненькой струйкой через связь. Потому что, естественно, он знал, видел это своими глазами через собственное сознание Стайлза, и решил взыскать возмездия — за него, за Стайлза.       Дар, словно шепчет взаимосвязь, ты примешь? А что лучше, более честного дара от существа хаоса, боли и мести он мог получить?       Отстраненно Стайлзу в голову приходит мысль, что он должен быть в ужасе, должно тошнить от чувства вины или всплеска сочувствия, но это просто… не приходит. Поэтому, наоборот, он вбирает в себя связь, скрутившуюся между ними, и всаживает еще глубже, позволяет ей влиться вовнутрь и заполнить его, просочиться обратно вместе с его собственной силой, пока глаза Пустого не мерцают серебристостью; блеск — чистый удовлетворенный голод, как и кривизна его приоткрытых губ.       Стайлз не очень может удержаться, чтобы не облизнуть свои собственные. — Думаю, на одно возвращение знаменитости меньше беспокоиться, да? — говорит он, и это звучит достаточно бесстрастно, лишь немного колеблясь под конец, но рот Пустого все равно кривится вверх.       Немного странно обсуждать убийство без особых эмоций, без какого-либо негодования, которое, наверное, должно быть там, однако единственная вещь, которую Стайлз поистине способен почувствовать по этому поводу — облегчение: Джерард никого другого не убьет, если он мертв. И если Пустой получил для себя из этого то, что ему нужно, что ж, Стайлз не жалуется. Но то, как он всецело пригвожден под взглядом демона, — не очень-то помогает никакому мыслительному процессу.       И поскольку также все более и более тяжело оставаться на месте, Стайлз принуждает себя вернуться к теме, которую они должны обсуждать прямо сейчас. — Зверь, — оглашает он, в тотчас же ерзая и прочищая глотку сразу после этого, жар на щеках сделался еще хуже от веселья, потягивающегося по связи. — Ты сказал, что большинство людей, преследовавших его, были охотниками, что с остальными? — Это интересная часть, — размышляет он, слегка отталкиваясь от стола… — Был один. Мужчина. — …и медленно прокладывает себе путь к Стайлзу, глаза ни разу не блуждают. — Заметавший следы. Готовый взять вину. — Он останавливается у бока Стайлза, плавно опускаясь, чтобы сесть прямо рядом с ним, и Стайлз не может отвести взгляд. — Даже умереть ради него.       Пустой закидывает одну ногу на покрывала, сгибая и полностью прижимая к бедру Стайлза, и расстояние, создаваемое этим движением, ощущается одновременно и чрезвычайно огромным, и недостаточно большим. Это позволяет Пустому непринужденно смотреть ему в лицо, в то время как Стайлз отказывается шевелиться, но не может перестать поворачиваться, чтобы удерживать взгляд. — Выглядит весьма одержимо, — комментирует он, вместо того чтобы не сболтнуть постыдную просьбу, всплывшую где-то на задворках его сознания, между грохочущих коробок. В ответ раздается негромкое хм-м, движение глаз, скользящих по его лицу. — Кем он был?       И почему он звучит так прерывисто? — Другом, быть может, или… — голос Пустого переливается, прежде чем он поднимает взгляд, чтобы встретиться со взглядом Стайлза еще раз, рот изгибается в одном уголке, — …возможно, любовником?       Стайлз не наклоняется, но это очень близко, пальцы впиваются в свое собственное бедро — глаза Пустого опускаются к ним на секунду, отмечаясь всплеском тяжелой сладости в воздухе. — Значит, он один из них?       Пустой не отвечает, но это скорее похоже на то, будто он дает время Стайлзу обкрутить эту мысль в голове — что тот так и делает. Трудно сосредоточиться на чем-то, когда аромат, прилипающий к языку — это все, что он хочет попробовать на вкус, а не размышлять, но становится легче, когда ему, наконец, удается отвернуться. — Окей, итак, он продлил себе жизнь после того, как Зверь умер, стал одержимым идеей удлинения жизни, чтобы… найти способ вернуть Зверя? — он хмурится, что-то не совсем склеивается, быть может, он неверно думает насчет этого? Не Зверя, но… Когда осознание обосновывается, все кажется таким вопиюще очевидным. — Нет, вернуть его. Не Зверя…       Гудя от новообретенного предвосхищения, он поворачивается обратно к Пустому — и слова умирают на губах. Нечто теплое, острое в своей нежности, в наполненном гордостью выражении лица, смотрящего на него в ответ. — Человек под Зверем, да. Это действительно звучит правдоподобно, не так ли? — задумчиво говорит демон, голос переплетен с юмором, так же, как и со странной теплотой, которая, кажется, прокрадывается к коже Стайлза румянцем. — Damnatio Memoriae, — в этом теперь столько смысла, — они не хотели, чтобы оно вспомнило, если единственное, чего они хотели, был Зверь, следующий приказам. Они хотят… Он хочет вернуть оборотня...       И он был близок к успеху, но… — Но почему остальные хотят того же? Они что, типа, так же близки к Зверю? — Может, они хотят закончить проект, осуществить цель, создать успех, венчающий весь эксперимент их жизней… — Пустой почти пожимает плечами, голос пренебрежительный, словно данная часть была полностью неинтересной, однако он лыбится со следующими своими словами, — …или же они просто хотят увидеть, как горит мир.       Рот Стайлза немедленно раскрывается, чтобы оспорить это, но… не выходит. Данное немного режет глаза: все перечисленные причины кажутся настолько правдоподобными, что его магия лежит дремлющей, будто бы это совсем не имеет значения. Так что, вероятно, это на самом деле и не имеет — они знают, чем занимаются Доктора, теперь им нужно найти способ устранить сие и остановить их раз и навсегда.       С небольшим фырком, Стайлз качает головой и принимает решение не отвечать на это. Усталость неспешно подкрадывается, размытость обрамляет зрение, и ему по-прежнему нужно собрать вещи для поездки. — Я пойду в душ, — решает он, прямо тогда и там, совершенно не зная, как это прозвучало, пока он не ловит растягивающуюся ухмылку на губах Пустого. — Это приглашение, золотко?       Неистово краснея, он издает писк и неловко вскарабкивается на ноги, чуть ли не опрокидываясь. И Пустой посмеивается, наблюдая за ним с забавностью, однако раскаленная, крепкая нотка в его запахе даже не колеблется.       Стайлз набирается решимости и старается насмехаться. — Даже не думай об этом, засранец. — Почему же, это все, о чем я собираюсь думать, — мурчит Пустой полу-рычанием, которое звучит как-то абсолютно развратно в сочетании с острой усмешкой на его губах.       Поэтому, разумеется, Стайлз сбегает в ванную с едва задушенным звуком в горле, которому он вовсе не хочет давать имя. И уж точно не думает ни о чем конкретном под душем. Хотя горячая вода творит чудеса, мышцы расслабляются, а узлы ослабляются под струями, и когда он укладывается в постель гораздо позже, его мозг затуманен сном и заволочен в тихом желании. Он даже не возражает, когда тело прижимается к нему, а руки обвиваются вокруг талии... просто погружается в сон, чувствуя безопасность и тепло.