Ecclesia: Испытание веры от неверного

«Ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится».

Лука 18:14.

***

Воздух в часовне был густым, как смола, и холодным, как склеп. Десятки свечей, расставленные по периметру, отбрасывали на стены с фресками Страстей Господних гигантские, пляшущие тени. Сводчатый потолок тонул в полумраке, и казалось, что он вот-вот рухнет под тяжестью накопившегося здесь за века молчания, сегодня нарушенного непривычным шёпотом и звоном металла. Братия, человек двадцать, стояла плотным полукругом у дальних скамей. Их лица были бледны, глаза опущены, губы беззвучно шевелились в молитве. Не «за», а «о». О том, чтобы это поскорее закончилось. О том, чтобы беда, на поиски которой их собрали, обошла стороной. В их рядах царила не праведная готовность к битве, а смутная, животная тревога. Они чувствовали, что стали статистами в спектакле, режиссёра которого не понимали. В центре, перед скромным алтарём, стоял на коленях Ли Феликс. Он был облачён в простую белую льняную рубаху — одеяние «испытуемого». Его руки были сложены в молитве, светлые волосы падали на лоб, скрывая выражение глаз. Он был неподвижен, как изваяние, но каждый мускул под тонкой тканью был напряжён до дрожи. Он не молился. Он концентрировался на дыхании: вдох — выдох. На острой боли в ладони, где зажатый крест впивался в незажившую ранку. Эта боль была его единственной реальностью, удерживающей от того, чтобы сознание не уплыло окончательно. Справа от алтаря, за небольшим столиком с ритуальными предметами, стоял отец Сонхва. На нём была не повседневная ряса, а строгое, тёмное облачение, отороченное фиолетовым — цветом покаяния и царственности. Его лицо было высечено из камня. В одной руке он держал открытое старое Евангелие в серебряном окладе, в другой — кропило, готовое окунуться в чашу со святой водой. Его взгляд, тяжёлый и острый, как скальпель, скользил не по Феликсу, а по фигуре, стоящей чуть в стороне, в тени у колонны. Ким Хонджун. Он не сидел на скамье, предназначенной для почётного гостя. Он стоял, прислонившись к каменному выступу, его поза была расслабленной, почти небрежной. Двуцветные волосы, белые и чёрные, были безупречно уложены. Чёрный костюм сливался с тенью, и лишь бледное лицо и белые перчатки выделялись в полумраке. Он наблюдал. Его губы были поджаты в тонкую, почти невидимую полоску. Трость с набалдашником-крестом покоилась рядом, прислонённая к стене. Он был похож на критика, ожидающего начала представления, которое заранее считает безвкусным. И завершал этот странный алтарь Хван Хенджин. Он стоял слева от Феликса, в нескольких шагах, облачённый в самую простую, почти нищенскую рясу. Его руки были смиренно сложены на животе. На носу красовались те самые круглые очки. Он опустил голову, но не в молитве — его взгляд из-под опущенных ресниц метался между Феликсом, Сонхвой и Хонджуном, смакуя каждую деталь нарастающего напряжения. Он был дирижёром этого адского оркестра, и ему не терпелось дать первый аккорд. Отец Сонхва сделал шаг вперёд. Звонкий звук его шагов по каменным плитам отрезал последний шёпот. — Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, — его голос, низкий и мощный, заполнил часовню, отскакивая эхом от стен. — Аминь, — нестройно, но искренне отозвалась братия. — Мы собрались здесь, братья, — продолжал Сонхва, его слова звучали как заклинание, — дабы испросить милости Божией и заступничества сил Небесных. Дабы очистить сие святое место от всякой скверны, явной и тайной. Дабы укрепить дух наш против козней лукавого, который, как лев рыкающий, ходит, ища, кого поглотить. Он сделал паузу, и его взгляд упал на Феликса. — Брат наш, Ли Феликс, добровольно возложил на себя бремя этого испытания. Через его смирение и чистоту мы надеемся увидеть… Истину. Если среди нас есть тень, она отзовётся. Если есть ложь — она будет обличена. Сонхва взял кропило, окунул его в чашу и, подняв высоко, окропил святой водой Феликса, затем пространство вокруг. Капли, сверкая в свете свечей, падали на каменный пол. Феликс вздрогнул от неожиданного холода, но не пошевелился. — «Exorcizo te, immundissime spiritus…» — начал аббат, и древние латинские слова, острые и тяжёлые, как булыжники, посыпались в тишину. Ритуал начался. Сонхва читал отрывки из Писания, молитвы из римского ритуала экзорцизма. Его голос то взмывал в суровом imperium («Повеливаю тебе, дух нечистый!»), то опускался до напряжённого шёпота. Он водил кадилом, и густой, сладковатый дым ладана пополз по часовне, смешиваясь с запахом воска и старого камня. Братия молилась всё усерднее, некоторые крестились, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Воздух становился плотным, наэлектризованным. Даже самые скептичные из монахов чувствовали: происходит не просто формальность. В пространстве часовни что-то натягивалось, как струна. Феликс закрыл глаза. Латынь лилась над ним водопадом, но он ловил лишь обрывки. Его мир сузился до боли в ладони и до ощущения взгляда. Двух взглядов. Справа — ледяного, аналитического, принадлежащего Хонджуну. Он чувствовал его на своей коже, как прикосновение холодного металла. Слева — тёплого, живого, хищного. Взгляда Хенджина. Этот взгляд словно ласкал его, проникал сквозь тонкую ткань рубахи, напоминая о том сне, о том жгучем интересе, который теперь, в этом священном месте, казался особенно кощунственным. «Не смотри на него, — умолял себя Феликс. — Думай о боли. Только о боли». Феликс, плотнее прикрывая веки, вновь сжал в ладони крест-копьё так сильно, что острая грань наконечника окончательно разбередила его рану. Капля тёплой крови просочилась между пальцев, смачивая древний металл.

И в этот миг всё изменилось.

Боль в ладони вспыхнула ослепительным белым светом, который никто не видел, кроме него. Он вскрикнул внутренне, и перед его глазами, поверх реальности часовни, поплыли видения. Обрывки, вспышки. Он увидел не Хонджуна в костюме, а… нечто иное. Высокую, аристократичную фигуру в одеждах цвета ночи и льда, восседающую на троне из чёрного хрусталя. Лицо было тем же — прекрасным, холодным, но теперь от него веяло такой древней, бездушной силой, таким абсолютным, леденящим душу порядком, что сердце Феликса сжалось от первобытного ужаса. «Князь», — пронеслось в сознании Феликса. «Князь Тьмы. Сын Люцифера», — поправил себя Ли, наблюдая за сменяющимися картинками. И тут же видение вновь исказилось: поле битвы под звёздами, падающими с небес, и этот же князь, поднимающий меч против света, который был так ярок, что больно было смотреть… Феликс ахнул, его тело дёрнулось. Крест-копьё выскользнул из ослабевших пальцев и со звоном упал на камень. Звук был негромким, но Хенджин, чьё внимание всегда было приковано к Феликсу, мгновенно отреагировал. Его насмешливый интерес сменился резкой тревогой. — Феликс? — сорвалось с его губ, и в этом вопросе прозвучала неподдельная забота, которая удивила его самого. Он забыл про Хонджуна, про ритуал, шагнув вперёд и опускаясь на колени рядом с послушником. — Эй, соберись, — прошипел он, хватая окровавленную ладонь. — Ты что, решил освятить пол по-своему? Он схватил окровавленную ладонь Феликса. И в этот момент, через прикосновение, через ещё не разорванную нить видения, Феликс увидел его. Не парня в потрёпанной рясе. Не демона, которым он сам называл себя ещё тогда, в книжном магазине. Перед ним явилось существо ослепительной, невыразимой красоты. Лик, перед которым меркли все фрески часовни. И огромные, белоснежные крылья, простирающиеся в бесконечность… Но они горели. Нет, они догорали. От величественных перьев оставались лишь обугленные остовы, тлеющие в безвоздушной пустоте вечного падения. Горели медленно, неотвратимо, и в этом была тихая, вселенская трагедия, от которой сердце Феликса сжалось не от страха, а от непонятной, острой боли и невыразимой печали. — Чёрт, — вырвалось у Хенджина, когда он увидел рану. Его насмешливый тон сменился чем-то резким, обеспокоенным. «С чего бы мне… Вообще переживать за него?» — промелькнула мысль в голове брюнета. Но руки действовали сами. Он сжал ладонь Феликса в своих, и из глубины его существа, из тех самых тлеющих остатков, потянулась тонкая, иссякающая нить силы — не тёмной, не демонической, а целительной, последний отголосок того, чем он обладал до падения. Тёплая волна прошла через пальцы в рану. Кровь остановилась, края пореза сомкнулись, оставив лишь розовый шрам. Хенджин почувствовал лёгкую, почти неприятную пустоту. Он отдал последнее, что у него оставалось от того, прежнего. «Идиот. Растратился на царапину», — ругая самого себя, выдохнул Хван. Всё это заняло несколько секунд. Отец Сонхва, чей взгляд, вопреки всему, был прикован к Хонджуну, лишь краем глаза отметил суету. Его внимание целиком принадлежало инспектору. Ким не молился. Он просто наблюдал. Его лицо оставалось бесстрастным, лишь брови слегка приподнялись, когда Сонхва с особой силой произнёс: «…et discedere ab hoc famulo Dei!» (»…и удалиться от сего раба Божия!»). Его пальцы в белых перчатках слегка постукивали по бедру. Ни страха, ни беспокойства. Только… скучающее внимание. Как будто он слушал заезженную пластинку. Раздражение, ядовитое и острое, подступило к горлу Сонхва. Этот человек был невосприимчив. Или слишком хорошо контролировал себя. Аббат усилил нажим. Он приблизился к Феликсу, почти вплотную, и, держа перед собой распятие, начал самую мощную, самую прямую молитву изгнания, ту, что используют при явных признаках одержимости. Его голос гремел под сводами: — «Imperat tibi, ergo, maledicte diabole… Deus Pater! Deus Filius! Deus Spiritus Sanctus!» В этот момент Хван Хенджин, стоявший всё это время смиренно, сделал едва заметное движение. Он не кричал, не падал. Он просто… вздохнул. Глубоко, с лёгким, почти чувственным стоном, как человек, сбрасывающий тяжёлое бремя. И его очки, так некстати, соскользнули с носа и с глухим стуком упали на каменный пол. Звон стекла в гробовой тишине прозвучал как выстрел. Все вздрогнули. Братия замерла. Сонхва прервался на полуслове, его взгляд метнулся к Хенджину. Тот уже суетился, сгорбившись, с комической неловкостью пытаясь поднять очки. — Ой, простите, простите, отче, — забормотал он с искренним, казалось, смущением. — Нервничаю очень. Коленки дрожат. Всё такое… торжественное. Но его движение, этот вздох, этот падающий предмет — стали той самой спичкой, брошенной в бочку с порохом напряжённой атмосферы. Что-то щёлкнуло. И это «что-то» исходило от Кима Хонджуна. Пока все смотрели на Хенджина, инспектор медленно выпрямился. Его расслабленность испарилась. Он больше не прислонялся к колонне. Он стоял по стойке «смирно», его тело было напряжено, как пружина. На его безупречно бледном лице появилось выражение… не ярости, не страха. Брезгливости. Глубокой, всепоглощающей, почти физиологической брезгливости. Как если бы он увидел не падающие очки, а нечто невыразимо мерзкое, нарушившее священный для него порядок. — Хватит, — произнёс Хонджун. Его голос был тихим, но он прорезал тишину, как лезвие по шёлку. В нём не было привычной бархатной сладости. Была сталь. Холодная, отточенная, смертельная. — Прекратите этот фарс. Отец Сонхва опустил руку с распятием. В его глазах вспыхнуло не торжество, а ледяная ярость. Наконец-то. Реакция. — Инспектор Ким? — спросил он с поддельным недоумением. — Мы проводим обряд очищения. Что вас смущает? — Меня смущает, — Хонджун сделал шаг вперёд, и его тень, удлинившись, накрыла Феликса, — Эта… клоунада. Его взгляд, горящий холодным огнём, перешёл с Хенджина на Сонхва. — Вы думаете, я не вижу? Весь этот спектакль — для меня. Эта жалкая пародия на экзорцизм. Этот шут в рясе, — он кивнул в сторону Хенджина, который уже поднял очки и с наигранным испугом смотрел на него, — который корчится и роняет вещи, чтобы привлечь внимание. Вы хотели спровоцировать реакцию? Поздравляю. Вы её получили. Но не ту, на которую рассчитывали. Он подошёл ближе, и теперь холод, исходящий от него, ощущался физически. Воздух вокруг него казался более разрежённым, морозным. — Вы собрали своих послушников, — продолжил Хонджун, и его голос зазвучал громче, обретая странную, металлическую резонансность, чуждую человеческому горлу, — чтобы сыграть в детскую игру «поймай демона». Вы использовали священные тексты как декорации. Вы осквернили этот обряд своим мелким, человеческим тщеславием. Желанием меня уличить. Унизить. Он остановился в двух шагах от Сонхва. Их взгляды скрестились. Между ними пробежала искра чистой, непримиримой ненависти. — Вы правы в одном, отец Сонхва, — прошипел Хонджун, и теперь его шёпот был слышен в каждом уголке часовни. — Здесь есть нечисть. Но это не я. Это — ваша глупость. Ваша готовность ради минутного преимущества танцевать под дудку того, кто давно забыл, что такое честь, долг и порядок. — Его взгляд скользнул по Хенджину, и в нём было такое презрение, что даже брюнет на мгновение потерял дар речи. — Вы впустили в свои стены тварь, которая питается вниманием и хаосом, и теперь удивляетесь, что всё вокруг начало гнить. Сонхва не отступил. Ярость кипела в нём, но вместе с ней пришло и холодное, ясное удовлетворение. Маска сорвана. Лёд треснул. — Вы высказались, инспектор, — сказал он с ледяной учтивостью. — И ваши слова… весьма показательны. Для человека, чья миссия — наблюдение и отчётность, вы проявляете необычайную заинтересованность в осуждении нашего внутреннего уклада и конкретного человека. Это и есть та «нечисть», что вы почуяли? Личная неприязнь? Хонджун замер. Он понял, что зашёл слишком далеко. Что сорвался. Его безупречный контроль дал сбой из-за пары дурацких очков и театрального вздоха. Но отступать было поздно. Да он и не хотел. — Моя неприязнь, — произнёс он, и каждый звук был отточен, как клинок, — направлена на бесхребетность. На неспособность отличить игру от реальности. На то, что вы, призванный хранить порядок и чистоту веры, позволили себе и своей пастве стать зрителями в балагане, который устраивает падший дух, забавляющийся вашей наивностью. Я здесь не для того, чтобы спасать вас от вас самих. Я здесь, чтобы констатировать факт: эта обитель, под вашим руководством, отец Сонхва, утратила духовный иммунитет. Она заражена. И источник заразы — не я. Он стоит на коленях в центре вашего цирка и прячет улыбку. Все взгляды устремились на Феликса. Тот побледнел ещё больше, его пальцы вцепились в свои ладони так, что ногти впились в кожу. Он чувствовал себя обнажённым, опозоренным, разорванным на части. Он был разменной монетой в игре, правила которой не понимал до конца. И именно в этот момент, когда напряжение достигло пика и чаша, казалось, вот-вот переполнится, раздался новый звук. Не крик, не молитва. Тихий, сдавленный смешок. Хван Хенджин не выдержал. Он смотрел на это противостояние — ледяного инспектора и яростного аббата, на растерянную братию, на дрожащего Феликса — и всё это казалось ему таким невероятно смешным. Таким человечным в своей абсурдности. Его тело содрогнулось от беззвучного хохота, и этот подавленный смешок вырвался наружу. Это был звук, переполнивший чашу. Ким Хонджун повернулся к нему. Медленно. Его движение было плавным, смертельно опасным. Все остальное перестало для него существовать. Сонхва, братия, ритуал — всё померкло перед этим одним человеком, который смеялся. Смеялся над ним. Над его гневом. Над его потерей контроля. — Ты, — прошипел Хонджун, и в его голосе зазвучали обертона, не принадлежащие человеческому голосу. Низкие, вибрирующие, как гул разорванной струны. — Ты думаешь, это смешно? Ты думаешь, это игра? Он сделал шаг к Хенджину. И в этот миг время остановилось. Свечное пламя замерло, превратившись в стеклянные язычки. Дым ладана повис в воздухе неподвижными сизыми кольцами. Отец Сонхва, братия — все застыли, как изваяния, с выражениями ужаса, молитвы или недоумения на лицах. Двигаться, дышать, мыслить в привычном потоке могли только двое: Хонджун и Хенджин. Впрочем, Феликс, всё ещё чувствующий жжение в ладони и заметивший странные изменения, тоже сохранял способность мыслить и ощущать. Но когда на его плечо опустилась тёплая ладонь Хвана, он понял: «Сейчас лучше не двигаться». — Я напомню тебе цену смеха, Велиал. Цену, которую ты забыл, отсиживаясь в этой… человеческой конуре. Хенджин выпрямился, и с его лица сползла последняя тень смирения, обнажив старую, ядовитую фамильярность. — Ну что, Мундус, скинул маску инспектора-бухгалтера? Признайся, тяжело было изображать из себя святого отца из отдела кадров? Особенно когда на кону не отчётность, а твой жалкий трон? Он медленно двинулся вперёд в застывшем мире, закрывая собой неподвижного Феликса. Его голос стал одновременно сладким и острым. — Ты говоришь о цене? Что ж, я давно уже заплатил свою. Сначала крыльями, потом льдом Коцита и свободой. А ты? Ты сам-то что стоишь без своего титула, папиных легионов и этой унылой системы, которую ты даже не сам придумал, а просто унаследовал? Ты — временный заместитель в вечности. Стажёр на троне. Всё, что у тебя есть — это право собственности на ледяную глыбу и папка с документами, которые подписал не ты. Твои «завоевания»? Это твой отец падал с небес, сжигая крылья. А ты что сделал? Устроил переворот в конторе. И то, не сам — соратники помогли, а потом и сами же тебя за порог выставили. Смешно? Хенджин улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего весёлого. — Спустился на землю, следуешь за мной, чтобы найти копьё, как мальчишка, который потерял свою игрушечную корону. Думаешь, волшебная палочка избавит тебя от комплекса самозванца? Хван затих на пару секунд, наблюдая за тем, как морозные узоры начинают появляться на окнах и стенах часовни. «В яблочко!», — мысленно ликовал демон, продолжая свою проповедь. — Я понимаю. Ты ищешь силу вовне, потому что внутри — пусто. Без системы, без папиного имени ты просто… опрятный нуль. И это смешнее любого моего падения. Я хоть падал со стилем. А ты просто проваливаешься. Постоянно. И это не цена, племянник. Это — приговор твоей ничтожности. Ким Хонджун не ответил. Он издал звук, похожий на шипение раскалённого металла. Его рука в белой перчатке взметнулась к горлу Хенджина с неестественной скоростью. Но Хван был готов. Он не отпрянул. Вместо этого он дёрнул с груди свой новенький, сияющий крестик и швырнул его Хонджуну в лицо со всей силой, на которую был способен. — На, примиряющий символ! Лови! Крест ударил в щёку. И в этот момент, в остановившемся времени, Феликс и только Феликс увидел то, что скрывалось за маской. Не демона. Бесконечную, геометрически совершенную пустоту в облике человека. Лицо-маску, из-под которой струилось отсутствие, холод, поглощающий сам смысл. И сломанные ледяные спицы, образующие корону-клетку. Мундус. Князь Иного Порядка. Видение длилось мгновение. Крест отскочил, звякнув о камень. Белая кожа на щеке Хонджуна потрескалась, как фарфор, на миг показав нечто тёмное и пульсирующее внутри, а затем затянулась. Время снова потекло. Для братии и отца Сонхва не было ни остановки, ни диалога. Они видели только: Хенджин бросил крест, тот ударил Хонджуна, на лице инспектора на миг исказилась гримаса ярости, а кожа… странно дрогнула. Этого было достаточно. Хонджун замер, его рука так и осталась в воздухе. Он медленно повернул голову, и его глаза… Его глаза больше не были просто тёмными. В их глубине плясали крошечные, ядовито-зелёные искры, как свет далёкой, мёртвой звезды. В них не было ничего человеческого. — Вот оно, — хрипло, почти шёпотом проговорил отец Сонхва. — Истинное лицо. То, что он видел и слышал, выходило за рамки любой психиатрии, любого притворства и случайности. Это было настоящее. Чудовищное и настоящее. Его рука инстинктивно сжала распятие. Пак сделал шаг вперёд, вставая между Хенджином и Хонджуном. Теперь его молитва обрела новый, страшный смысл. Он больше не играл. Он вёл настоящий бой. — «Ergo, draco maledicte…» — начал он, и каждое слово било, как молот. Но Ким Хонджун лишь медленно опустил руку. Его лицо снова стало бесстрастным, маской вернулась на место. Трещина исчезла. Искры в глазах погасли. Он отступил на шаг, его движение вновь обрело ту самую, безупречную плавность. — Нет, — тихо сказал он, и его голос снова стал бархатным, человеческим, лишь чуть охрипшим. — Этот… Казус. Лишь доказывает шаткость вашей веры, — он обвёл взглядом братию, застывшую в ужасе. — Вы все стали свидетелями того, как нервное напряжение и игра воображения могут породить коллективную галлюцинацию в неокрепшем сознании. Он наклонился, поднял с пола свою трость. Его пальцы сжали набалдашник. — Ритуал окончен, — его взгляд упал на Сонхва, и в нём была ледяная, бездонная угроза. — Вы добились своего, аббат. Вы создали инцидент. Теперь будьте готовы к отчёту. К очень подробному отчёту. И к последствиям. Не дожидаясь ответа, он развернулся и направился к выходу. Его шаги отдавались эхом по каменному полу. Братия расступилась перед ним, всё ещё не понимая, что только что произошло. У двери он обернулся. Его взгляд нашёл Хенджина. — Мы ещё не закончили, дядюшка, — произнёс он так тихо, что, казалось, слова прозвучали только в голове брюнета. — На этот раз тебе не сбежать в человеческую толпу. На этот раз я заберу тебя целиком. И твою новую игрушку тоже, — его глаза на миг скользнули по Феликсу, и в них промелькнуло что-то голодное, хищное. И он вышел. Дверь часовни захлопнулась за ним с глухим стуком. Отец Сонхва стоял неподвижно, прожигая взглядом закрывшуюся дверь, за которой скрылся Хонджун. В его голове царил хаос. Он видел. Он точно видел. Но как это доказать? Как объяснить то, что произошло? Затем его взгляд упал на Хенджина. Тот стоял, потирая щёку. На его лице не было ни торжества, ни страха. Была усталость. И странное, почти печальное удовлетворение. — Ну что, отец, — тихо сказал брюнет. — Доказательств достаточно? Или вам нужны его подпись на договоре с кровью? Сонхва не ответил. Он подошёл к Феликсу, всё ещё стоявшему на коленях. Лицо послушника было бледным, но глаза горели странным пониманием. — Ты видел? — тихо спросил аббат. Феликс кивнул. Он видел слишком много. И падающие звёзды за Хонджуном, и горящие крылья за Хенджином, и ледяную пустоту за маской. Хван, потирая переносицу, подошёл к ним. Он выглядел усталым, но в его глазах уже плясала привычная насмешка. — Спектакль удался. Публика в шоке, главный злодей раскрыт и удалился, грозясь написать гневный отзыв. Осталось только раздать автографы. Феликс поднял на него глаза. Тот, кто стоял перед ним, был человеком в поношенной рясе. Но в памяти пламенели огромные обугленные крылья. Страха не было. Была жажда понять. — Кто ты? — спросил он прямо. — На самом деле? Я… я видел… Хенджин приподнял бровь. Он посмотрел на Феликса, потом на свою ладонь, которой всего минуту назад лечил его. Затем на его лице расцвела широкая, беззаботная улыбка. Он наклонился к Феликсу, понизив голос до конфиденциального шёпота: — Кто я? Дорогой мой, очевидно же — я гипнотерапевт. Очень, очень талантливый, — он подмигнул. — Специализируюсь на лечении навязчивых видений, коллективных галлюцинаций и прочих последствий нервного перенапряжения в атмосферных местах. Сеанс, считай, уже начался. И, судя по твоей ладони, даже с элементами телесной терапии. Хван выпрямился и вздохнул с преувеличенной театральностью. — А теперь, если все ритуальные танцы завершены, предлагаю всем разойтись. Отцу аббату — сочинять оправдательные записки. Братьям — приходить в себя. А моему новому пациенту, — он похлопал Феликса по плечу, — необходим покой, сладкий чай и полный запрет на трогание старинных металлических предметов. Гипнотическое внушение, понимаете ли. Может дать неожиданные побочные эффекты. Вроде видения… всякой ерунды. С этими словами он направился к выходу, оставив за собой в часовне запах ладана, страха и лёгкого, едва уловимого аромата миндаля и пепла. Феликс смотрел ему вслед, сжимая в полностью здоровой ладони тот самый крест-подарок. Вопросов было больше, чем ответов. Но один он задал себе мысленно: какого чёрта гипнотерапевт лечит раны силой, от которой пахнет палеными перьями? Отец Сонхва стоял рядом, и его взгляд был тяжёл. Он видел достаточно, чтобы понять: битва только началась. А их главный союзник против ледяного князя называл себя гипнотерапевтом и, судя по всему, абсолютно серьёзно считал это достаточным объяснением.

***

Ким Хонджун практически ворвался в свою временную келью. Его шаги эхом раздавались по каменным коридорам, создавая чёткий и яростный ритм, который заставлял редких послушников, встречавшихся на пути, отскакивать к стенам. Дверь с грохотом захлопнулась за ним, так что тяжёлые петли зазвенели, а на стене появилась трещина. Умиротворение кельи, аскетичной и безликой, обрушилось на него, но не принесло покоя. Оно была как саундтрек к его внутреннему хаосу. Он стоял посреди комнаты, не включая лампы. Лунный свет, просачивавшийся через узкое окно, выхватывал лишь его бледные руки, сжимавшиеся и разжимавшиеся, и блики в глазах — тёмные, как сама пустота, которую он видел внутри себя.

«Опрятный нуль. Проваливаешься. Постоянно».

Слова жгли не извне. Они горели изнутри, как расплавленное железо, залитое в рану, которую он сам себе нанёс. Его собственным признанием. Признанием, которое вырвал у него этот… этот шут. Он сорвал с себя перчатки и швырнул их в стену. Белая кожа на его костяшках натянулась, и сквозь неё, словно сквозь тонкий лёд, проступили чёрные трещинки — следы его истинной природы, которую он сегодня так позорно явил. Не величия. Не мощи. А слабости. Потери контроля. Он не думал о Хенджине. Мысль о «дядюшке» была как осколок стекла в мозгу. Он думал о себе. О Мундусе. И ненавидел его. Ненавидел всей силой души, которая у него осталась. Память, безжалостная и четкая, как гравировка на лезвии, вонзилась в него. Змрагад. Владения Лилит. Не сады, а идеально выверенный ландшафт из тени, хрусталя и вечной, леденящей тоски. Он, мальчик с волосами — чёрными, как крыло ворона, с прядью белой, как первый иней на могиле, — стоит, вытянувшись в струнку. Его спина пряма, взгляд устремлён в туманную даль, где таяли причудливые силуэты деревьев с плодами-самоцветами. Перед ним — Лилит. Его мать. Её красота была хищной и бесчувственной, как ураган, закованный в форму. Её холодные пальцы обхватили его подбородок, принуждая поднять голову выше. «Совершенство, мой мальчик, — её голос был шелестом шёлка по лезвию. — Это не выбор. Это долг. Ты — кровь Падшей Звезды и Первой Сопротивляющейся. Твой отец… — её губы искривились в гримасе, в которой не было ни любви, ни ненависти к Люциферу, лишь холодное презрение к слабости. — Он тоскует по свету, который его отверг. Его правление — правление ностальгии по цепям. Твоё будет правлением абсолютной власти. Беспримесной. Бескомпромиссной. Тебе нельзя ошибаться. Никогда. Ни в чём». Он был не сыном. Он был проектом. Шедевром. Оружием. И самым страшным было то, что он жаждал её одобрения. Жаждал, как жаждет воды в пустыне, хотя знал — эта вода отравлена.

А потом был Он. Отец.

Тронный зал Пандемониума. Люцифер. Не скорбный падший архангел из человеческих легенд, а существо невыразимой, подавляющей мощи, одетое в скуку вечности. Мундус, уже юноша, докладывал о подавлении мятежа в третьем круге. Его отчёт был безупречен: тактика, потери, результат. Математика страдания. Люцифер слушал. Его взгляд — золотой, тяжёлый, лишённый всякого интереса — скользнул по сыну, как по пыльному свитку, и уставился куда-то в пространство за его спиной. «Достаточно», — произнёс он, и в одном этом слове была целая вселенная равнодушия. Ни похвалы. Ни порицания. Просто констатация: ты закончил, можешь исчезнуть. Это было хуже ненависти. Хуже гнева. Это было полное, тотальное отрицание его существования. Он был функцией. Неудачной попыткой Лилит. Фоновым шумом в вечном царстве отца. Ненависть. Она родилась тогда. Чистая, алмазно-острая. К отцу — за его слепоту. К матери — за её холодный расчёт. К самому себе — за эту жгучую, унизительную потребность в их взгляде. И он сверг его. Не в грохоте апокалипсиса, а в бесшумном, бескровном, идеально просчитанном перевороте. Занял ледяной трон из чёрного хрусталя. Стал Императором. Главным Князем Ада.

И что?

Новая волна воспоминаний, горьких, как прах сгоревших крыльев. Совет Семи. Велиал отсутствовал — заточён в озере Коцит по его же приказу. Но остальные… Князья восседали вокруг стола из ночного обсидиана, взирая на него. Он зачитывал указы: о систематизации страданий, о квотах на определённые грехи, о ежеквартальных отчётах легионов. Они не бунтовали. Они… скучали. На лицах — маска вежливого интереса, под которой клокотало презрение. «Ты превращаешь нашу вечную войну в бюрократию, Мундус», — наконец произнёс Асмодей, лениво поправляя перстень на пальце. В его голосе не было ни капли страха перед Императором. Была лишь усталая, почти отеческая жалость. «Твой отец, при всей его… сентиментальной чуши, понимал суть. Боль. Восторг. Хаос. Ты же лишь считаешь осколки». Его не уважали. Его презирали. Не за слабость — он был силён. Не за глупость — он был умен. Его презирали за отсутствие сути. За то, что он был не пламенем, а льдом. Не яростью падения, а холодом пустоты. Чучелом на троне, одержимым страхом оказаться недостаточно совершенным. И они свергли его. Не в битве, а в тихом, единодушном отторжении. Его власть растворилась, как дым над ледяной пустошью. Трон в Пандемониуме остался пустым, символом его провала. А он… стал скитальцем. Изгоем. Отщепенцем, ищущим силу не внутри, не в себе — а вовне. В Копье Милосердия. В артефакте, несущем в себе эхо того самого Света, против которого он когда-то поднял меч. Ирония была настолько чудовищной, что в его горле встал комок — не от слёз, их он был не способен пролить, а от чистой, концентрированной горечи.

«Проваливаешься. Постоянно».

Хонджун резко выпрямился. Его дыхание, сдавленное яростью, стало ровным и тихим. Эмоции — это слабость. Анализ — сила. Он позволил слабости взять верх в часовне. Этого больше не повторится. Его взгляд, лишённый теперь всякой иллюзии, уставился в темноту кельи, но видел не её. Он видел расстановку сил. С Хенджином всё предельно ясно. Падший серафим. Враг личный, исторический, понятный. Хаос, насмешка, стихия. Феликс — праведник, потенциальный ключ к слабостям Хенджина. Цель. С ним тоже всё ясно. Но был и третий. Тот, кого он до сегодняшнего вечера недооценивал, считая просто фанатиком или упрямцем.

Пак Сонхва.

На мгновение его гнев отступил, сменившись другим, не менее сложным чувством. Отец Пак Сонхва. Аббат с лицом, высеченным из гранита, и глазами, в которых горел огонь настоящей веры. В нём была ярость. Страсть. Жизнь. Всё то, чего так не хватало самому Мундусу, всем этим холодным, идеальным князьям. Хонджун вспомнил, как тот стоял перед ним сегодня, с распятием в руке, готовый вступить в бой с самим Князем Тьмы. Не из страха. Из праведного гнева. Из долга. В нём не было расчёта Лилит и скуки Люцифера. В нём было… нечто настоящее. Его пальцы непроизвольно сжались на каменном подоконнике. Он завидовал. Завидовал этой цельности. И он… желал её. Не уничтожить. Присвоить. Подчинить. Владеть этой яростной, пылающей душой, как владеют редким, прекрасным артефактом. Чтобы смотреть на этот огонь и чувствовать его тепло, даже если сам он обречён на вечный холод. Мысль была опасной. Человеческой. Слабой. И оттого ещё более желанной. Он оттолкнулся от окна. Нет. Сантименты — это провал. Чувства — это уязвимость. Именно они привели его сегодня к краху. Его взгляд, холодный и аналитический, снова обрёл фокус. Он окинул взглядом свою келью, а мысленно — всю обитель. И вдруг, он вспомнил одну важную деталь. Крест. Крест на шее Хвана. Простой, ничем не примечательный. Или нет? В этой игре с двойным дном ничто не могло быть простым. Это был ключ. Или приманка. Или часть паттерна, который выстраивал этот падший серафим, мастер хаоса. Но что, если поискать не один ключ? Что если в стенах этой древней обители, насквозь пропитанной верой и историей, хранится нечто большее? Ри́зница. Сокровищница. Там могли быть реликвии, артефакты, забытые предметы силы, привезённые крестоносцами, подаренные благодетелями, отобранные у еретиков. Среди этого хлама могло найтись что-то… подходящее. Что-то, что могло усилить его позицию, дать ему преимущество, пока он выжидает, выслеживает и готовится к «урожаю». План начал кристаллизоваться в его сознании, холодный и безошибочный, как алгоритм. Разведка. Изучить ризницу. Требуется доступ. Как его получить? Он всё ещё «инспектор из Ватикана». У него есть полномочия требовать инвентаризацию церковного имущества, особенно в свете «происшествия». Отец Сонхва будет сопротивляться. Это даже хорошо. Это даст ему возможность наблюдать за аббатом дальше. Наблюдение. За Феликсом. Мальчик теперь — главная игрушка в руках Хенджина. За ним нужно следить. Он — живой детектор, который может указать на другие источники силы… или слабости. Удар. Когда все артефакты будут идентифицированы, а защитники ослаблены и дезориентированы, он заберёт своё. И Копьё. И Велиала — как ключ к нему. И, возможно… Сонхву. Как трофей. Как напоминание о том, что даже самая яростная вера может быть сломлена и поставлена на службу иному порядку. Ярость внутри него не утихала. Она замерзала, превращаясь в ледяное, неумолимое решение. Он больше не будет пытаться править, как его отец, или соответствовать ожиданиям матери. Он не будет искать одобрения у других Князей. Он станет архитектором тишины. Он возьмёт то, что нужно, и сотрёт всё, что мешает. Начиная с этого монастыря. Начиная с этой жалкой, человеческой игры, в которую втянул его Велиал. Ким Хонджун поднял с пола перчатки, медленно, почти с нежностью, натянул их на руки, скрывая трещины и бледность кожи. Он подошёл к маленькому зеркалу над умывальником и выпрямил галстук. В отражении смотрел на него не разгневанный юноша, а холодный, бездушный стратег. Затем он подошёл к двери, положил ладонь на холодное дерево. На мгновение ему снова вспомнился взгляд Пака — яростный, живой, полный презрения к нему, «инспектору». Губы Хонджуна дрогнули в призрачном подобии улыбки. Скоро, аббат, подумал он. Скоро мы продолжим наш разговор. На моих условиях. И ты узнаешь, какая цена у твоей ярости и твоей веры.

***

В библиотеке витал не просто запах пыли и старой бумаги. Воздух был пропитан навязчивой идеей, словно выжженной лампами и потом отчаяния. За неделю она превратилась в штаб-квартиру частного, священного безумия. Столы походили на археологические раскопки, где вместо черепков лежали груды фолиантов, распечатки из оцифрованных гримуаров и листы бумаги, испещрённые яростными, угловатыми пометками отца Сонхва. На главной стене висела огромная пробковая доска — «стенд операции», как мысленно называл её аббат. В её центре, как паук в идеально сплетённой паутине, была приколота служебная фотография Кима Хонджуна. Снимок был холодным, безэмоциональным, но для Пака он излучал тихое, высокомерное презрение. От фотографии лучились разноцветные нити. Красные — к цитатам из римского ритуала экзорцизма и трактатов по демонологии. Синие — к заметкам о физических аномалиях: «неестественная бледность», «отсутствие дыхания на морозном стекле», «скорость реакции». Жёлтые — к вырванным из контекста фразам, записанным со слов Феликса: «лёд», «пустота», «совершенный порядок». И целый чёрный кластер, самый большой, позорный и бесплодный, озаглавленный «Имя — (Д???)». Он был испещрён десятками перечёркнутых вариантов: Дагон, Дуреил, Драко, Диаболос, Демогоргон… Каждое зачёркивание было маленьким поражением. Феликс, бледный как монастырская простыня, сидел, ссутулившись, над раскрытым «Dictionnaire Infernal». Его лицо осунулось за эти дни, под глазами легли фиолетовые тени. Пальцы, казалось, срослись с его простым крестом — он не переставал теребить его, как чётки. — Я ничего не могу найти, наставник, — его голос звучал хрипло от усталости. — Здесь сотни «Д». И ни одно не… не отзывается. Не резонирует. Может, это не имя собственное? Может, титул? Или… или я всё выдумал? — Титулы тоже записаны здесь, — Сонхва, стоя у доски, провёл ладонью по лицу. Его собственная ярость, сначала разгоревшаяся праведным пламенем, теперь выгорала, оставляя после себя горький, методичный пепел. Он указывал на другой список. — «Князь». «Повелитель». «Император». «Властитель». Это ничего не даёт. Слишком общо. Нужно конкретное имя. Ключ. Без него… — он с силой ткнул пальцем в фото Хонджуна, — всё, что мы делаем, это шум. Фон для его насмешек. Он отвернулся от доски и подошёл к Феликсу. Медленно, чтобы не испугать, положил тяжёлую руку на его напряжённое плечо. Послушник вздрогнул. — Сосредоточься не на букве, сын мой. На ощущении. Что ты чувствовал, когда видел его истинный лик? Не только страх. Что ещё? Какие образы, какие… вкусы, запахи? Феликс зажмурился, его лицо исказилось гримасой умственного усилия и боли. — Тишину… Такую… полную. Будто все звуки мира втягивались в чёрную дыру. Не было даже звона в ушах. И холод. Не такой, как зимой. А… безжизненный. Как в космосе, — он сделал паузу, сглотнув. — И ещё… совершенство. Всё было геометрически правильно. Безупречные линии. Идеальные углы. Ничего лишнего. — Совершенство, — повторил Сонхва, и это слово, как отмычка, щёлкнуло в его сознании. Он резко отвернулся к доске, к фотографии. Холодное, безупречное, совершенное лицо. Не демоническое в привычном, гротескном смысле. — Порядок. Абсолютный, мёртвый порядок… В этот момент из-за гигантского, потемневшего от времени глобуса XVII века раздались мягкие, насмешливые хлопки. Негромкие, но в гробовой тишине библиотеки они прозвучали как выстрел. Хонджун стоял в тени и медленно вращал земной шар изящным движением пальца в перчатке. — Ищете пути отступления? — спросил аббат, первым нарушая тишину. — Ищу точки напряжения, — не оборачиваясь, ответил Хонджун. — География веры, отец Сонхва. Места, где земная кора тонка, и потустороннее… просачивается. Ваш монастырь стоит на одной такой точке. Вы знали? — Знаю, что здесь стоит дом Божий. И он очищен от скверны молитвой и трудом. — Очищен? — Хонджун наконец повернулся. Его взгляд скользнул по полкам. — Странно. Я чувствую здесь... запах запертой силы. Вы что-то прячете. Не только физически. Информацию, например. Ким Хонджун вышел из тени, как будто материализовался из самого мрака между стеллажами. На нём был тёмный халат, небрежно наброшенный на плечи поверх одежды. Выглядел он так, будто только что сошёл со страниц журнала о мужской моде, а не подкрадывался в монастырской библиотеке далеко за полночь. В руках он небрежно держал тонкий фолиант в потрёпанном кожаном переплёте. — «De Ordine Daemonum», — прочёл он вслух название, гладя корешок книги изящным движением пальцев в чёрных перчатках. — О демоническом порядке. Удивительно, отец Сонхва, как вы интуитивно угадали с литературой. И доска… — его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по стенду, — …трогательно. Я искренне польщён таким пристальным, почти фанатичным вниманием. Надеюсь, вы не будете собирать мои волосы с подушки? Сонхва замер. Каждый мускул его тела мгновенно напрягся, как у хищника, почуявшего другого, более опасного зверя на своей территории. Феликс в этот момент будто пытался слиться с сиденьем стула, словно хотел стать невидимым. Перед его глазами всё ещё маячила та пустота. Он чувствовал ледяные уколы, пронизывающие всё тело. Но это было не его ощущение… Чьё-то чужое и при этом такое… Знакомое. — Вы нарушаете приватное пространство и ночной покой, инспектор, — сквозь стиснутые зубы проговорил аббат. В его голосе звенела сталь. — Я инспектирую. Это моя работа, — парировал Хонджун, делая несколько неторопливых шагов вперёд. Его взгляд скользнул по Феликсу, по открытой книге, и на миг задержался на списке имён на «Д». — А вы, судя по всему, занимаетесь… скажем так, неуставной деятельностью. Оккультные изыскания на территории монастыря. Использование послушника в качестве медиума или детектора. Это уже серьёзное нарушение внутреннего устава, не говоря уж о церковных канонах. Не находите? Он подошёл к столу и, не глядя, положил ладонь в перчатке на открытую страницу словаря у Феликса, прямо на имя «Данталион». Палец закрыл строчку. — «Д». Какая упорная, но, увы, безнадёжная буква. Уверены, что копаете в том месте? Может ваша память вас подвела. Или… — он медленно поднял взгляд на аббата, и в его тёмных глазах вспыхнули крошечные, ядовитые искорки, — …вам её умело подвели. Внушили нужный образ. Нужную букву. Феликс смотрел на руку, лежащую поверх книги, как кролик на удава. — Что… что вы имеете в виду? — прошептал он. — Я имею в виду, что вы пережили глубоко травматичный опыт, — голос Хонджуна стал мягче, почти терапевтичным. — Психика в таких случаях — мастер самообмана. Она может исказить восприятие. Подменить одну букву другой. Близкую по звучанию, но иную по сути. Чтобы защитить сознание от ещё более чудовищной правды. Его взгляд, неотрывный и тяжёлый, вернулся к Паку. — Вы, как духовный наставник и человек, несомненно, прошедший основы психологии, должны понимать такие тонкости. А не гнать вверенного вам ребёнка по демонологическим дебрям, усугубляя его травму. Это был мастерский удар. Точно рассчитанный, холодный удар в самую больную точку аббата — в его чувство долга, ответственности. Сонхва почувствовал, как ярость, которую он с таким трудом обуздал, снова поднимается в нём, горячая, слепая, унизительно человеческая. — Феликс, — его голос прозвучал резче, чем он рассчитывал. — Иди в келью. Сейчас же. И ляг спать. Послушник не заставил себя повторять. Он поспешно встал и почти выпрыгнул из-за стола, исчезнув в тёмном провале коридора. Теперь они остались одни. Воздух в библиотеке лишь утяжелился, стал густым, наэлектризованным, наполненным невысказанными угрозами и любопытством. Хонджун с лёгкостью отодвинул стул Феликса и сел на его место, развалившись с нарочитой, неприличной для священного места небрежностью. Он положил книгу на стол и устроился поудобнее, как зритель в первом ряду. — Ну что, отец Сонхва, продолжим наш увлекательный диалог? Без… юных свидетелей. Вы так отчаянно старались поймать меня на имени. Полагаю, стоит дать вам шанс. Предлагаю небольшой эксперимент. Он неспешно, с преувеличенной аккуратностью, снял с правой руки тонкую кожаную перчатку и положил её поверх раскрытого словаря. Его обнажённая кисть была бледной, почти фарфоровой. Совершенной. На ней не было ни шрамов, ни родинок, ни видимых вен. — Вы искренне верите, что священные символы причиняют физическую боль нечистой силе. Такова доктрина. Давайте проверим её эмпирически. Ваш крест. — Он кивнул на наперсный крест на груди Пака. — Возьмите его. Приложите к моей коже. Сильно. Со всей силой вашей веры. Посмотрим, что будет. Сонхва колебался. Это была ловушка. Очевидная, как растяжка на тропинке. Но… а если нет? Если это единственный шанс увидеть хоть какую-то реакцию, слабину, подтверждение? Его пальцы сами потянулись к серебряному кресту — массивному, простому, подаренному ему при ординации. Он снял его с шеи. Цепочка звякнула в тишине. Рука дрожала — от адреналина, от ненависти, от стыдного возбуждения охотника, наконец-то видящего дичь в прицеле. Он прижал распятие к тыльной стороне кисти Хонджуна. Вжал металл в холодную кожу изо всех сил. Ничего. Абсолютно ничего. Кожа не задымилась, не покраснела, не вздулась пузырями, не почернела. Она была просто холодной и гладкой. Хонджун даже не моргнул. Он лишь слегка наклонил голову, рассматривая крест, вдавленный в свою плоть. — Ну? — спросил он тихо. — Убедились? Или, может быть, ваша вера недостаточно сильна, чтобы активировать даже освящённое серебро? Или вы вовсе ошиблись и обвиняете невиновного? Присмотритесь же, — он медленно повернул руку, и его ледяные пальцы легли поверх руки Пака, всё ещё сжимавшей крест. Хватка не была сильной. Она была абсолютно неотвратимой, как тиски, смыкающиеся с нечеловеческой точностью. Холод от его пальцев просочился через кожу Сонхвы прямо в кости, в кровь. — Чувствуете? Никакой священной силы. Никакого святого огня. Только физический контакт. Плоть. Кость. Я — здесь. Реален. Осязаем. А ваши заклинания, ваши круги, ваши молитвы… просто слова. Красивые, громкие, но бесполезные. Сонхва вырвал руку, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки от этого прикосновения. Он был унижен. Не только как священник, чьи инструменты оказались бутафорией. Но и как мужчина, чья физическая сила, решимость оказались смехотворны перед этим спокойным, холодным, абсолютным превосходством. — Что ты такое? — выдохнул он, уже не пытаясь сохранять формальности, маски. В его голосе звучала голая, сырая ярость. Хонджун снова надел перчатку, движением, полным бесконечной, раздражающей грации. — Я? Я — инспектор Ким Хонджун. Присланный сюда Святым Престолом для проверки деятельности этой обители. А вы… вы — аббат Пак Сонхва, который скатился до ночных сеансов спиритизма, до составления доносов на коллег и поиска демонов в книгах, которые сам не до конца понимает, — он сделал паузу, давая словам впитаться. — Кто из нас здесь, в этой комнате, выглядит более подозрительно? Кто более одержим? Хонджун наклонился ближе, его голос был пропитан ядом. В тусклом свете лампы его профиль казался вырезанным изо льда. — Вы ищете демона, отец Сонхва. А нужно искать того, кто сеет сомнения, разжигает иррациональные страхи и манипулирует воспоминаниями. Кто прячется за маской безобидности и дружелюбия. Вы тратите силы, борясь с тенью, в то время как настоящая угроза… — он сделал эффектную паузу, наслаждаясь напряжением в позе аббата, — …может, уже держит вас за руку? Или шепчет вам на ухо сладкие ереси? — Раз вы такой эксперт, может сами мне подскажите? — парировал Сонхва, наклоняясь в ответ, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он мог разглядеть каждую ресничку, идеальную линию бровей. Ни тени порока, только притворное совершенство. Это бесило. — Назовёте своё настоящее имя? Когда Хонджун расслышал столь прямой вопрос, его маска безупречности внезапно сменилась выражением полного недоумения. Затем он тихо рассмеялся, и его смех заполнил всё пространство вокруг. — Я всего лишь инспектор, отец. Собираю факты. Например, факт того, что монастырская ризница… на удивление пуста. За исключением пары серебряных потиров XVIII века и ветхого епитрахиля. Где же, интересно, реликвии? Мощи? Старинные артефакты? Ага. Так вот для чего он на самом деле пришёл. Сонхва позволил себе едва заметную, торжествующую улыбку. — Мы провели ревизию и переместили ценности в более безопасное место. После недавних… волнений. Вор может проникнуть под любым видом, даже под видом инспектора. Хонджун медленно улыбнулся в ответ. Это была не улыбка, а оскал холодного, безмерного удовольствия. — О, как предусмотрительно. Прямо как в хорошем детективе. Вы — упрямый хранитель сокровищ. А я… — он провёл пальцем по краю стола, оставляя на пыли идеально ровную черту, — я люблю головоломки. Особенно те, где нужно разгадать не только тайник, но и… хранителя. Его взгляд скользнул вниз, по скулам аббата, к напряжённой линии губ, к пульсирующей вене на шее. Взгляд был тяжёлым, аналитическим и откровенно голодным. Сонхва почувствовал, как по спине пробежал холодок, но не страха. Вызова. И чего-то ещё, глубоко внутри. И прежде чем Сонхва нашёлся что ответить, он растворился в темноте коридора, бесшумно, как призрак. Сонхва остался один посреди хаоса книг и бумаг, сжимая в потной, вдруг ставшей слабой ладони холодный серебряный крест. Он чувствовал вкус поражения на языке — горький, металлический, как кровь от прикушенной щеки. И ещё кое-что — странное, щекочущее нервы возбуждение от этой опасной игры, от близости к чему-то столь абсолютно иному, столь непостижимому. И от того, что это нечто замечало его. Уделяло ему внимание. Это было унизительно и пьяняще одновременно.

***

Полдень в монастырском саду был подобен звенящему стеклу — неподвижный, прозрачный и горячий. Солнце висело в зените, превращая каменные плиты дорожек в раскалённые, а воздух над грядками колыхался маревом. Монахи, пережидая самую жару в тенистых галереях, лениво перешёптывались или дремали, разметав рясы. Лишь брат Иоаким, воплощение самого что ни на есть праведного страдания, ковылял по центральной дорожке, опираясь на корявую палку. Его хромота была столь выразительна, что казалось, он не просто подвернул ногу, а потерпел моральное поражение в схватке с гравитацией. Из прохладного мрака арки, словно на сцену, вышел Хван Хенджин. Полуденное солнце ударило в его новенький, тёмный крест на груди, высекая из него ослепительную, почти нахальную вспышку. Он щурился, прикрывая глаза рукой, и его вид — закатанные рукава, непринуждённая поза — резко контрастировал с общим состоянием полуденной прострации. — Брат Иоаким! — его голос прозвучал на тихой площади, как удар колокольчика о край чаши. — Вы походите на пророка Илию, восходящего на колеснице, но, простите, без колесницы и с явными проблемами с шасси. Что за трагедия приключилась? Иоаким, обрадованный вниманием, даже приостановил свою драматическую поступь. — А-ах, братец, не спрашивай! — вздохнул он, смакуя каждое слово. — Ночная тьма, корни коварные… Нога теперь — как маятник у разбитых часов: и качается, и время не показывает, только ноет. Хожу, будто одно колесо у телеги квадратное. — Ужасно, — с неподдельным, но как-то слишком блестящим участием констатировал Хенджин. Его взгляд упал на жалкую сучковатую палку в руках старика. — И вы опираетесь на… это? Простите, но это не опора, брат Иоаким. Это обвинение нашей бедности. На такое и мухоморы опираться стыдятся. Он обвёл взглядом сад, и его глаза загорелись идеей. Взгляд скользнул мимо фигуры отца Сонхва, неподвижно стоявшей в тени дальнего крыльца, и на миг задержался на окне второго этажа, где в полутьме угадывалась неподвижная, строгая фигура в чёрном. — Знаете что? — провозгласил Хенджин так, чтобы слышали все, даже дремлющие в тени. — Это не дело. Мы здесь братья, или нет? Мы должны поддерживать друг друга. В прямом смысле. Я сделаю вам трость. Он сделал паузу, наслаждаясь возникшим любопытством. Несколько монахов приподнялись с лавок. — Не какую-нибудь. Не сучковатую дубину. А трость. Настоящую. Чтобы вы опирались с достоинством. Да чтобы сам… — он кивнул в сторону окна, где стоял Хонджун, и понизил голос нарочито конспиративно, но так, чтобы шёпот нёсся по всей площади, — …сами знаете кто, позавидовал. У того палка с набалдашником, а у вас… У вас будет шедевр. Не дожидаясь ответа ошеломлённого Иоакима, Хенджин направился к груде обрезков яблонь, сложенных у сарая. Он долго и театрально выбирал, прикидывал на вес и глаз, пока не извлёк прямой, ровный побег ореха, уже подсохший и гладкий. Затем, усевшись на парапет колодца прямо под палящим солнцем, он достал из складок рясы небольшой, но острый как бритва садовый нож.

И началось.

Это было не ремесло. Это был перформанс. Его пальцы, длинные и удивительно ловкие, двигались с гипнотической точностью. Стружка, тонкая и упругая, слетала длинными, почти прозрачными спиралями, кружась в знойном воздухе и падая к его ногам золотистым кудрявым ковром. Он не просто обстругивал палку. Он будто освобождал из дерева некую изящную сущность. Монахи, сначала осторожно, а потом всё плотнее, обступили его. Даже брат Тхэён, вечно погружённый в свитки, присел на корточки, забыв о пыли на фолиантах. Хенджин не просто работал — он развлекал паству. Некоторые даже приоткрыли рот, наблюдая, как грубая заготовка превращается в нечто стройное, с лёгким, едва уловимым изгибом. — …а это мне напоминает историю про одного садовника, — вёл он рассказ, ловко поворачивая заготовку. — Не здешнего, нет. Тот садовник помешался на идеальной геометрии. Розы у него должны были цвести по расписанию, тля — вымирать строго по средам, а тени от деревьев падать только под утверждёнными углами. В толпе послышался сдержанный хихик. Брат-повар, чьи пироги всегда выходили чуть кривыми, одобрительно крякнул. — Носил с собой огромную книгу правил, самую красивую в мире, весь в золотых застёжках. И всё в ней было правильно, и всё — невкусно. Яблоки с его деревьев, братья, на вид — как с картинки, а откусишь — во рту пустота и лёгкая тоска. Система, понимаете? Идеальная, мёртвая система. Несколько молодых послушников переглянулись, ухмыляясь. Один из них, недавно попавшийся на неидеально заправленной постели, многозначительно поднял брови. — А вот был у меня знакомый коллекционер, — продолжил он, меняя нож на тонкое шило, и голос его стал сладким, как патока. — Коллекционировал он… ангелов. Не живых, конечно. Статуэтки. Фрески. Вышивки. Чем белее крылья и беспристрастнее лик — тем ценнее для него экспонат. Кто-то в задних рядах фыркнул, но тут же прикрыл рот рукавом, изображая приступ кашля. — И всё ему было мало. Вечно искал какую-то одну, особенную фигурку, древнюю, потерянную. Думал, если найдёт — его коллекция станет совершенной, и все признают его величайшим знатоком. А сам при этом, — Хенджин снизил голос до конфиденциального шёпота, и все невольно наклонились, — ходил такой бледный, холодный, будто сам из фарфора, и улыбка у него была нарисованная, казённая. И знаете, чего он боялся больше всего? Чтобы кто-то не тронул его ангелов, не расставил их не по правилам. Жил в идеальной, тихой, застывшей красоте. И был, прости господи, самым несчастным существом, какого я встречал. Тут уже сдержанный смешок пробежал по кругу. Брат-звонарь, человек простой и прямой, даже вытер выступившую слезу уголком рясы: «Ишь ты, коллекционер… ангелов!». Другие монахи качали головами, но их плечи предательски вздрагивали. Он бросил взгляд поверх голов монахов, будто ища вдалеке того самого садовника, а потом снова углубился в работу. В этот момент в тылу у зрителей произошло едва заметное движение. Сперва появился он — Ким Хонджун. Он стоял сзади всех, чуть поодаль, опираясь на свою изысканную трость. Его лицо было непроницаемой маской из бледного фарфора, но в тёмных глазах, прищуренных от солнца, плавали зелёные искры холодного, накапливающегося огня. Он слышал каждое слово. И тут же, словно вызванный этой ядовитой энергией, рядом с инспектором бесшумно выросла тёмная, плотная тень. Отец Сонхва. Он стоял, скрестив руки на груди, его взгляд метался между насмешливым лицом рассказчика и ледяным профилем инспектора. Аббат не просто слушал — он считывал. Его ум, отточенный на шифрах и догматах, расшифровывал ядовитые аллегории: «садовник»… «коллекционер ангелов»… Каждый удар ножа по дереву, казалось, отдавался в напряжённой тишине вокруг этих двоих. Хенджин, будто почувствовав новую, качественную напряжённость в воздухе, расцвёл ещё больше. Аудитория стала опаснее, а значит — интереснее. — О, а это моя любимая история! — воскликнул он с таким видом, будто собирался раскрыть величайшую тайну, принимаясь вырезать какой-то тревожный, гипнотический узор. — Про одного принца. Ну, так себе принц, конечно. Не по крови, а по назначению. Унаследовал он огромный, холодный дворец изо льда и пустых залов. Тут уже никто не сдерживался. Раздался откровенный смех, особенно когда Хенджин, изображая «принца», скорчил напыщенную, нелепую гримасу, выпятив грудь и подбородок. — И так он боялся, что его сочтут недостойным, так жаждал доказать, что он — настоящий властитель, что всё своё время тратил на составление… инвентарных описей! Да-да! Считал ледяные сосульки на северном фасаде, нумеровал призраков в коридорах, издавал указы о правильном направлении метели. Брат-канцелярист, знавший толк в описях, покраснел и фыркнул, но в его глазах читалось узнавание. Молодые послушники давились от смеха. — Войско у него было, легионы, но использовал он их не для великих дел, а чтобы ловить одного старого, оборванного шута, который имел привычку… рисовать смешные рожицы на идеально выровненных ледяных стенах. Всю жизнь потратил на погоню за тем, кто смеялся. А дворец тем временем тихонько таял от внутренней пустоты. Это была кульминация. Смех стал общим, нервным, раскатистым. Брат Иоким, забыв про ногу, даже присвистнул. Лишь потом, оглядевшись и заметив ледяную фигуру инспектора Хонджуна и грозную тень аббата, они разом смолкли, словно их окатили ледяной водой. Смех сменился смущённым кашлем, отводом глаз и попытками придать лицам выражения глубокомысленной серьезности. Брюнет же на мгновение поднял глаза и встретился взглядом с Хонджуном. Взгляд был мимолётным, невинным, будто случайным. Но в нём промелькнула такая бездонная, весёлая издевка, что пальцы инспектора в белых перчатках вцепились в набалдашник трости до хруста. По его щеке, под идеальной кожей, пробежала едва заметная судорога, словно трещинка по глазури. Он видел не только насмешника. Он видел этих тварей, этих ничтожных монахов, смеющихся над ним. Над Мундусом. Хенджин снова опустил глаза к работе, довольный, как кот на сметанном заводе. — Ну что ж, — сказал он, завершая последний завиток, с лёгкой, притворной грустью. — Глупые истории. Просто чтобы не скучать за работой. А то, знаете ли, в тишине-то своей некоторые так закиснуть могут, что и не отличить потом святую воду от рассола. Он дунул на трость, сдувая последние опилки, и поднял её, как скипетр. Она была прекрасна в своей неестественной, тревожащей совершенности. — Готово, брат Иоаким! Держите. Теперь вы будете опираться не на сучок, а на произведение искусства. Пусть она служит вам лучше, чем те мнимые опоры, что ломаются от первого же дуновения… э-э-э… свежего ветра. Иоаким, смущённый и польщённый всеобщим вниманием, взял трость. В толпе пробежал одобрительный, но уже приглушённый, осторожный шёпот. Смех испарился, оставив после себя неловкость. Но в центре этой неловкости стояли два острова абсолютной тишины: Хонджун, чья ярость была столь холодна, что, казалось, вокруг него и впрямь повеяло морозом из тех самых ледяных палат, и Сонхва, чьё лицо стало каменной маской поверх бурлящей лавы понимания и тревоги. Аббат видел всё: и яд намёков, и реакцию братии, и ту бездну личной ненависти, что клокотала в инспекторе. Он видел, как легко смех превратился в оружие, а работа рук — в диверсию. Хенджин, ловко спрыгнув с парапета, отряхнул рясу. Его взгляд скользнул по лицу аббата, потом — по лицу инспектора. На его губах играла не улыбка, а намёк на улыбку, приглашение к танцу, который только он знал до конца. — Кажется, я всем обеспечил тему для вечерних размышлений, — произнёс он почти про себя, но достаточно громко, чтобы его услышали нужные люди. — А теперь, если позволите, пойду смою эту праведную трудовую пыль. Или грех. Как посмотреть. Ведь чистота, как я слышал, бывает разная. Кто-то моет руки, а кто-то — совесть. И знаете, второе, мне кажется, куда хлопотнее. Он лёгкой, танцующей походкой направился к колодцу, оставив за собой публику в растерянном восхищении, одного старика с королевской тростью, и двух молчаливых мужчин, в тишине которых бушевали совершенно разные, но одинаково сокрушительные бури. Воздух больше не звенел от жары. Он был наполнен тихим, ядовитым гудением только что выпущенного шмеля — насмешки, которая, будто занозы, вонзилась в самых могущественных слушателей и, как инфекция, на миг поразила весёлым безумием всю братию. Тишина, наступившая после ухода Хвана, была густой и неловкой. Монахи поспешно расходились, стараясь не смотреть в сторону двух ледяных статуй — аббата и инспектора. Брат Иоаким, опираясь на новую трость, семенил к своей каморке, смущённо бормоча благодарности небу и странному послушнику. Казалось, представление окончено. — Хван Хенджин. Голос прозвучал негромко, но так, будто им срезали верхний слой воздуха в саду. Он был лишён бархатистости, плоский и острый, как лезвие. Хван, уже почти скрывшийся за поворотом дорожки, замер, потом медленно обернулся с преувеличенно удивлённым лицом. — Инспектор? Звали? Неужто тоже трость захотелось? Закажите — сделаю. Только с другим узором. Например, «бегущий по льду» или «в погоне за призраком» — вам, я думаю, близко. Ким Хонджун сделал несколько шагов вперёд. Его походка была всё так же размеренна, но каждый шаг отдавался в тишине угрозой. Отец Сонхва, стоявший чуть в стороне, почувствовал, как атмосфера сгустилась до состояния перед грозой. Он не двинулся с места, став немым свидетелем. — Твои детские игры кончились, — произнёс Хонджун, остановившись в двух шагах. Его шёпот был ядовит. — Я наблюдал за этим балаганом. Ты думаешь, это остроумно? Выставлять напоказ своё… падение, прикрываясь рясой и дешёвыми поделками? — О, простите, ваше высокопревосходительство, — Хенджин склонил голову в псевдо-почтении. — Я и не знал, что мастер-классы по резьбе по дереву и морализаторские байки находятся в компетенции ватиканского ревизора. Вы что, ещё и профсоюз скоморохов курируете? — Замолчи, — холодное пламя в глазах Хонджуна вспыхнуло ярче. — Я устал от этой маски. От твоего притворства. Ты — не человек. Я — не человек. Игра в раскаявшегося грешника оскорбительна. — У нас? — Хенджин приподнял бровь. — У нас, дорогой племянник, была ссора в песочнице вселенского масштаба. Ты рассыпал мой песок, я сломал твою формочку в виде трона. Какая уж тут общность. — Демоны должны держаться вместе, — прошипел Хонджун, и в его голосе прорвалась неконтролируемая страсть. — Особенно когда на кону стоит нечто большее. Ты обязан мне помогать. Или ты забыл, кто позволил тебе вообще существовать после Коцита? — Помогать? Тебе? — Хенджин рассмеялся коротко и резко, но беззвучно. — Чтобы ты снова мог построить ещё более скучную, более безупречную ледяную тюрьму? Нет уж. Мне и здесь хорошо. Пахнет навозом, зато живенько. — Если не хочешь отдавать мне Копьё, — голос Хонджуна стал ещё тише, в нём зазвучала хищная, терпеливая нота, — подскажи, где искать остальные артефакты. Ризница пуста. Там ничего нет. Хенджин прищурился, делая вид, что глубоко задумался. — А с чего ты взял, что тут вообще есть другие артефакты? — спросил он с поддельным удивлением. — Разве пуста? Странно. Когда я там был, всё было на своих местах. Знаешь, там есть такие кинжалы… — он сладко причмокнул губами, — что тебе даже и не снились. С историей. С характером. И я не просто их видел. Даже трогал. Он сделал паузу, наслаждаясь вспышкой алчного интереса в глазах Хонджуна. — А может, — продолжил Хенджин, разводя руками с невинным видом, — я даже кое-что… забрал. На память. Откуда тебе знать? Ты же не вездесущий, племянник. Только воображаешь себя таким. Пальцы Хонджуна снова судорожно сжались. Эта мысль — что этот шут мог безнаказанно рыться в святынях, пока он, Мундус, строил свои планы, — была новой порцией яда. — Ты лжешь. Ты не мог… — Не мог? — Хенджин перебил его, и его рука как бы невзначай, легким, привычным жестом коснулась креста на своей груди, поправив его. Металл блеснул, притягивая взгляд. — А кто, скажи на милость, мог? Ты, который даже в пустой комнате ничего найти не в состоянии? Взгляд Хонджуна, скользивший по насмешливому лицу, вдруг ухватился за солнечный блик. Он замер, уставившись на грудь Хенджина. На тот самый новенький, тёмный крест, который безбожно сверкал в лучах. Мысль ударила, как молния. Копьё здесь. Рядом. На груди у этого шута. Зачарованное, изменённое, но сила… Сила должна исходить от него. Больше нечему. — Это оно, — выдохнул Хонджун, и его голос стал тихим, жадным. — Отдай. — Что «оно»? — Хенджин наивно посмотрел на него, потом на крест. — А, это? Символ моей новой, пламенеющей веры. Не отдам. Дорог как память. — Не прикидывайся идиотом! — голос Хонджуна едва не сорвался на сдавленный крик. — Копьё! Где оно, если не это? Отдай его мне. Сейчас же. На лице Хенджина медленно расползлась широкая, благостная улыбка. — Копьё, говоришь? Драгоценный Мундус, — он наклонился вперёд, имитируя шёпот, — попробуй поискать его у себя в жопе. Говорят, именно там вы, Князья Тьмы, храните всё самое ценное. Особенно своё достоинство. Это было последней каплей. С холодным, бесчеловечным рыком, больше похожим на шипение раскалённого металла, Ким Хонджун ринулся вперёд. Его движения, обычно плавные и расчётливые, стали резкими, почти неуклюжими. Белые перчатки вцепились в воздух там, где только что была шея Хенджина. Но брюнет, будто ждал этого, качнулся в сторону с грацией уличного танцора. Цепкие пальцы Хонджуна лишь скользнули по краю рясы. — Ой-ой-ой! — завопил Хенджин на весь сад, отскакивая за куст роз. — Помогите, братья! Инспектор из Ватикана пытается сорвать крест с шеи бедного кающегося послушника! Насилует душу и кошелёк! Что вообще в мире творится, куда катится святая церковь?! Его голос звенел фальшивым ужасом, но слова разносились по тихому саду с невероятной чёткостью. Хонджун, ослеплённый яростью, бросился за ним. То, что последовало, было достойно лучших фарсов. Два взрослых мужчины, один — воплощение ледяной власти, другой — насмешливый дух хаоса, понеслись меж монастырских грядок, как школьники в драке. Хенджин, ловкий как кот, петлял между овощных посадок, подныривал под низкие ветви яблонь, с лёгкостью перепрыгивал через низкий плетень. Хонджун, задыхаясь от бешенства, мчался за ним, его идеальный костюм цеплялся за колючки ежевики, а начищенные туфли скользили на влажной от полива земле. Он споткнулся о лейку, едва не грохнувшись в грязь, что вызвало новый взрыв ликования у Хенджина. — Осторожнее, ваше преосвященство! Не запачкайте мантии! А то на Страшном суде придётся отчитываться за пятно на… ой! Хонджун, не в силах более терпеть, сделал нечто совершенно для себя немыслимое. Он схватил свою драгоценную, резную трость и швырнул её в убегающего демона, как копьё. Это было отчаянно, глупо и так нехарактерно для него, что даже аббат Сонхва ахнул. Трость пролетела мимо, но Хенджин, с проворством жонглёра, развернулся и поймал её на лету. — Благодарю за дар! — крикнул он, размахивая тростью, как мечом. — Теперь у меня есть священное оружие для отражения нападок ревностных церковных чиновников! Он легонько шлёпнул плоской стороной набалдашника по торчащему из земли колу, обозначая вымышленный удар. — Парирую! Инспекторская спесь — отринута! Ещё парирую! Притязания на чужое — отбиты! Хонджун, видя свою трость в руках врага, издал звук, от которого по спине Сонхвы пробежали мурашки. Он был унижен. Унижен до состояния рычащего зверя, бегающего за своей же тростью по огороду. Он рванулся вперёд с новой силой, уже не думая ни о чём, кроме как схватить этого беса и разорвать. Погоня продолжалась, обрастая всё более нелепыми подробностями: Хенджин, крича «Спасайся, кто может!», нырнул в сарай с садовым инвентарём, и оттуда мгновенно вылетела грабли, которые Хонджун, не сбавляя скорости, ухитрился перепрыгнуть с неестественной для обычного человека ловкостью. Они вынеслись на центральную дорожку, где брат Иоаким как раз неспешно тестировал свою новую трость. — Брат Иоаким, берегитесь! — пронесся мимо него Хенджин. — Инспектор потерял свою палочку и теперь охотится за всеми тростями в округе! Он вас за тростью вашу... Бегите! Иоаким, ошарашенно уставившись на мчащегося за Хенджином разъярённого, растрёпанного инспектора с горящими зелёным огнём глазами, в ужасе прижал свою новую драгоценность к груди и заковылял прочь со скоростью, которой от него никто не ожидал. В этот момент из-за угла показались несколько монахов, привлечённых шумом. Они замерли, увидев сюрреалистическую картину: их невозмутимый, ледяной инспектор, с развевающимися полами чёрного одеяния, красный от ярости и усилий, бежит за хохочащим Хенджином, который размахивает… тростью самого инспектора. Это зрелище, как ушат ледяной воды, обрушилось на Хонджуна. Он резко остановился, почти поскользнувшись. Его грудь вздымалась, волосы выбились из безупречной укладки, на щеке краснела царапина от ветки. Он видел себя их глазами: обезумевший, нелепый, лишённый всякого достоинства. Хенджин, заметив это, тоже замедлил шаг. Он стоял в десяти шагах, всё ещё держа трость, и его насмешливая улыбка стала особенно ядовитой. — Что, ваше преосвященство, устали? — прокричал он, отдышиваясь. — А я вот размялся. Спасибо за тренировку. И за трость, кстати, — он покрутил её в пальцах. — Вернуть? Или оставить на память о нашей… душевной беседе? Ким Хонджун не ответил. Он медленно, с нечеловеческим усилием, выпрямился. Он отряхнул перчатки, которых на левой руке уже не было — она потерялась где-то в гонке. Его взгляд, полный такой ненависти, что, казалось, она могла расплавить камень, упал на Хенджина, на его крест, на его ухмылку. Потом он обвёл взглядом остолбеневших монахов и, наконец, отца Сонхву, чьё лицо было каменным. Не сказав ни слова, он резко развернулся и направился к своему крылу, оставляя за собой гробовую тишину, почти сломанную трость у врага и невероятную, позорную историю, которая к вечеру разойдётся по монастырю в тысяче невероятных вариаций. Хенджин, проводив его взглядом, с лёгким вздохом бросил дорогую трость на землю, будто выкидывая ненужный хлам. — Ну и нервы у людей, — громко заметил он, обращаясь ни к кому конкретно. — Прямо как у того садовника с мёртвыми яблоками. Никакого чувства юмора. Пойду, пожалуй, помолюсь за упокой его самообладания. И он зашагал прочь, поблёскивая на солнце тем самым крестом, поправляя сбившуюся рясу и насвистывая под нос какую-то невероятно весёлую, кощунственную мелодию. Представление, похоже, было не просто удачным. Оно стало легендарным. А самый главный зритель, судя по всему, только что проиграл в нём всё, включая остатки своего ледяного достоинства.