The Haunting

      Первое, что примечает Умин — ощущение тёплой земли под собой. Это пугает: с каких пор у него есть тело, чтобы что-то ощущать? Воспоминания расплывчаты и нечётки, а внутри головы всё как-то странно, впрочем, может быть, эта странность просто оттого, что у него снова есть голова? Он открывает глаза и осознаёт, что лишь один из них видит. Любопытно, но вряд ли у него есть время задумываться об этом, когда нужно подумать о других вещах, например — обо всём, что вокруг.       Умин лежит на обочине. Под ним — грязь, над ним — деревья, на ветвях которых колышутся осенние листья. Картина довольно умиротворяющая — пожалуй, самая умиротворяющая из тех, что Умин видел в своей жизни... или в посмертии.       Как он здесь оказался? Почему он всё ещё здесь? Последнее, что он отчетливо помнит, это...       (— Стой! Что ты делаешь!       Голос его бога, расстроенный и сердитый, но хотя бы без боли и ужасных мертвенных мук, что были неотъемлемой его частью последние три дня.       Он улыбается, услышав этот голос, даже когда одиннадцатый по счёту дух вцепляется в него — он улыбается.       — Не трожь! Верни мне меч!       Простите меня, Ваше Высочество, думает он. На этот раз я не могу вам повиноваться.       Крик вырывается из его горла, разрывая неживые ткани, и боль — повсюду, боль — во всём. Он отчаянно пытается уцепиться за клочки своего сознания, отчаянно пытается хотя бы в последний раз взглянуть на своего бога, убедиться, что он в безопасности, что всё это того стóит, но мир наполняется тьмой, криками и пронизывающей болью.       Он уже не может различить, какой крик принадлежит ему, а какой — духам. Он даже не может вспомнить, есть ли разница, не может вспомнить ничего, кроме одной-единственной всепоглощающей мысли: Больно.       Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Бо...)       Усилием воли Умин отрывается от воспоминаний и боли, всё ещё раздающейся в нём. Усилием воли Умин напоминает себе, что это /всего лишь/ воспоминание. Ничего больше. Всё кончено, и теперь... теперь он здесь.       Где бы ни было это «здесь».       Он хотел выстоять, чтобы однажды мочь вернуться к своему богу, и он это сделал — теперь он может, и это всё, что имеет значение, не так ли? Ему нет нужды зацикливаться на... этом.       Ему нужно продолжать двигаться, понять, где он находится, начать поиски своего бога, а для этого нужно, очевидно, продолжать двигаться. Умин расправляет плечи, выбирает случайное направление и начинает идти.       ...ну, может быть, не совсем случайное. Какое-то чутьё подсказывает ему, что да, /это/ правильное направление, и, за неимением другого, Умин решает довериться своим инстинктам.       В тени деревьев хорошо, тихо и спокойно, к чему не привык он — выросший в беднейшем районе города и проведший столько лет, истекая кровью на полях сражений. Он понял, что ему нравится этот мир, это спокойствие, тихий шелест листьев, их красивый красный цвет. Это напоминает ему о его детском имени — Хун-Хун-эр — тёплом имени, полученном от матери, от единственного, кроме Его Высочества, человека, который когда-либо считал, что он чего-то стóит...       Но матушка давно мертва, а Его Высочество...       Умин должен найти его, и пока он этого не сделает, не будет ему покоя.       С этой мыслью Умин прибавляет шагу. Но не успевает уйти далеко, как слышит скрип колёс, а через несколько мгновений в поле зрения появляется повозка с волами. Старик-возница, вздрагивает, увидев Умина, и останавливает телегу, уставясь на призрака.       Умин вдруг вспоминает, насколько странной должна казаться его внешность для простых людей: молодой воин, одетый во всё черное, с мечом наперевес и улыбающейся маской на лице.       Судя по тому, как мужчина смотрит на него, такие, как он, здесь ходят нечасто — где бы «здесь» он ни находился — и всё же странно, что он не выглядит испуганным. Неужели здесь настолько спокойно, что такой старый человек может не бояться? Умин не уверен, что может себе такое представить.       — Ты заблудился? — Даже тон у старика дружелюбный. Как странно.       Умин кивает.       — Куда путь держишь?       — В Сяньлэ. — И тут же, увидев в глазах старика растерянность, Умин быстро оговаривается, — Юнъань.       К его удивлению, растерянность не только не исчезает с лица старика, но и усиливается.       — Юнъань, — Он пробует название на языке, словно пытаясь прочувствовать его форму. — Никогда не слышал об этом месте. Сяньлэ... — Он пробует дальше и слегка хмурится. — А вот это звучит знакомо. Где же я его раньше слышал...       Умин наблюдает за размышлениями старика без особой надежды. Как после войны кто-то мог знать о Сяньлэ, но не знать о Юнъане?       К его удивлению, старик внезапно ударяет кулаком по ладони.       — Точно! Сяньлэ — это как принц?       Глаза Умина при этом расширяются.       — Да, как принц. — Его ладонь сжимается в кулак. Если этот старик осмелится сказать что-то оскорбительное о Его Высочестве, то...       Но, к недоумению Умина, старик лишь усмехается.       — Стоило бы догадаться, глядя на тебя. К даочжану часто приезжают всякие гости, что ищут его. — Старик поворачивается на кóзлах и указывает в ту сторону, куда шёл Умин. — Ты идёшь верным путём. Храм дальше по этой дороге.       Умин моргает и на секунду радуется тому, что его озадаченное выражение лица скрыто маской.       — Что за храм?       — Храм Принца Сяньлэ, конечно же.       Умин с трудом верит в то, что слышит. Храм Его Высочества? Здесь? И разве старик не упомянул служителя храма? Похоже, что это действующая святыня, а не очередные осквернённые руины. Может ли это быть взаправду..? Глаз Умина загорается радостью.       — Здесь есть храм Наследного Принца?       Теперь настала очередь старика выглядеть озадаченным.       — Разве ты здесь не за этим? Чтобы посетить храм?       — Да, просто я... я не знал, что он находится так близко, — голос Умина застревает в горле. Эмоции захлёстывают его. Может, Его Высочество снова вознёсся? Может ли такое быть? Он понимает, что нужно это выяснить, а выяснить будет довольно просто. Нужно лишь спросить у служителя храма. Наверняка один из жрецов Его Высочества сможет сказать ему, где сейчас находится его бог!       Старик снисходительно усмехается:       — Ну, ты почти у цели, только...       Но его слова теряются вдали, в то время как Умин спешит дальше по тропинке, оставляя человека и телегу далеко позади. Где-то через полминуты он выходит из-за деревьев на солнечный свет у маленькой деревушки, а там, на холме, стоит небольшой храм. Старый, но, похоже, действующий. Когда он приближается к нему, то видит, что крышу недавно подлатали, а спереди пристроили новую, довольно симпатичную дверь — о том, что её ремонтировали, говорит другой цвет дерева. Жители деревни смотрят на Умина, но он не обращает на них внимания. Всё, что его волнует, — это святилище. Само здание старое, но на нём нет следов пожара или другого осквернения, и от этого зрелища сердце, которого у него больше нет, колотится в груди Умина.       Добравшись до него, Умин сразу стучит в дверь.       — Одну минуту! — Зов доносится изнутри, голос приглушён настолько, что он не может разобрать его звучание. Через несколько мгновений дверь распахивается.       Сначала Умин видит белые одежды.       — Даочжан! Я хочу… — начинает Умин. Он собирается сказать: «Я хочу знать всё, что вам известно о Его Высочестве Наследном Принце», но слова застревают в горле в тот момент, когда Умин поднимает взгляд на лицо этого даочжана.       Нефрит — его кожа.       Золото — его глаза.       Тёмные волосы шёлком обрамляют его лицо.       Красив. Неотразим. Потрясающ. Идеален.       Божественнен.       Он видит добрую улыбку на этих прекрасных губах, видит, как она сменяется шоком, когда их глаза встречаются. Служитель храма, который на самом деле вовсе не служитель, отшатывается и хватается за дверной косяк. Умин вряд ли выглядит наилучшим образом. Всё его тело дрожит, ноги подкашиваются, но это нестрашно. Ему не нужно стоять.       В дверях маленького святилища Умин опускается на одно колено и склоняет голову перед единственным человеком, которого считает достойным поклонения.       — Ваше Высочество...