The Haunting

      Умин успевает подставить руки, прежде чем упасть на пол. Весь мир кружится и расплывается, голова болит сильнее, чем когда-либо, а тут ещё и жар... жар... он наполняется им, тонет в нём, так много жара, так много жжения, так много..... как бы уйти от него, найти выход, спастись от всепоглощающего.....       — Умин! Умин, что случилось?       Словно из-под толщи воды он слышит голос Его Высочества, наполненный беспокойством. Его Высочество никогда не должен звучать так расстроенно. Он не должен... нe....       Прохладные руки ложатся на плечи, помогают подняться на колени, и Умин инстинктивно прижимается к ним: в поисках прохлады, в поисках утешения, в поисках...       — Умин? — близость голоса Его Высочества и вопрос возвращают Умина к реальности. Только тогда он по-настоящему осознаёт, что делают его руки: они утопают в одеяниях Его Высочества, притягивая его бога к себе. Его глаз расширяется от шока, когда он смотрит на раскрасневшиеся щёки своего бога, на губы Его Высочества в нескольких цунях от его маски.       Он быстро отпускает его, отталкивая от себя, в то время как собственные щёки пылают под маской.       — Ваше Высочество, простите меня! Я не знал, что делал...       Его голос срывается, пока он пытается понять. Что он делал? Кем, чёрт возьми, он себя возомнил, что вот так схватил Его Высочество? Что, чёрт возьми, он себе позволяет?       Но даже когда отвращение и ненависть к себе заполняют его разум, жар отказывается оставлять его в покое. Он ползёт под кожу, умоляя вырваться наружу, умоляя превратиться во что-то... в кого-то... в...       — Умин? — Его Высочество пристально смотрит на него, и сквозь тёплое марево, затуманивающее разум, призрак не может разобрать выражения его лица, однако ему кажется, что оно не выглядит совсем уж отвращённым. В его голосе точно нет отвращения — лишь беспокойство. — Как ты себя чувствуешь?       — Горячо. — отвечает он мгновенно. — Голова болит... мир кружится... как будто всё горит.       Теперь, когда к нему больше не прикасается прохлада Его Высочества, думать становится всё труднее, и Умин жаждет дотянуться до него, обнять его, чтобы...       Образы, возникающие перед его глазами, горячи, голодны и совершенно невыразимы, такие святотатственные образы, которым он позволял себе предаваться только в самые тёмные моменты ночи, и мысли о них сейчас, пред своим богом, заставляют щёки гореть от стыда и желания; а может, это просто странный жар?       От размышлений его отвлекает прохладное, идеальное прикосновение к шее, и он инстинктивно тянется к источнику этого прикосновения: его рука крепко обвивается вокруг запястья Его Высочества, а Се Лянь касается тыльной стороной ладони шеи Умина.       Се Лянь вздрагивает от этого прикосновения, но, что удивительно, не отстраняется, а изучает Умина, и глаза его отражают ту эмоцию, которую призрак не в силах разобрать.       — Ты весь горишь. — Его Высочество нервно облизывает губы, его щёки вновь становятся розовыми. — Мне кажется... мне кажется, я знаю, что это такое...       — Что? — Умин с трудом заставляет свои губы выговорить слово. Ему требуется всё, чтобы не броситься к своему богу, к этому прохладному совершенству, которое является всем, что ему нужно, и всем, чего он когда-либо желал.       — Гора Тунлу открывается. Должно быть, это очередная волна её силы, пробуждение призраков.       Эти слова ни о чём ему не говорят, даже меньше, чем ни о чём. Гора Тунлу? Пробуждение призраков? У него даже не осталось мыслей, чтобы подумать над этим. Он просто знает, чего хочет, в чём нуждается, что должен иметь...       Отчаянно пытаясь сдержать себя, Умин оглядывается по сторонам в поисках чего-нибудь, за что можно было бы зацепиться, но ничего нет. Алтарь находится слишком далеко, чтобы он мог ухватиться за него, стоя на коленях, а если он пошевелится...       Если он двинется, то только в одном направлении — к Его Высочеству.       Умин в отчаянии пытается подобрать слова, сказать Се Ляню, чтобы тот ушёл, спрятался, пока он не потерял контроль над собой, но слова замирают на его губах, и вместо них раздается умоляющий и грубый от отчаянной жажды голос:       — Пожалуйста, Ваше Высочество, пожалуйста...       Се Лянь на мгновение задумывается, а затем медленно кивает, и розовый цвет его щёк становится ещё краснее.       — Хорошо. Я могу... могу помочь, но тебе придётся снять маску.       Маску? Какую маску? Ах да... В жаре и мареве он совсем забыл о ней. Теперь он срывает её с лица, без раздумий швыряет через всю комнату, а затем бросается на Се Ляня. ***       Сердце Се Ляня начинает колотиться ещё до того, как Умин снимает маску. Неужели он... неужели он действительно собирается сделать это... снова?       Часть его сознания испытывает тошноту от одной этой мысли, как будто сделать это для Умина, с Умином — это какое-то ужасное предательство по отношению к Хуа Чэну. Другая же часть сознания...       Умин отбрасывает маску, и Се Лянь наклоняется вперед, чтобы впервые взглянуть на лицо, которого не видел ни разу за 800 лет. Под маской лицо Умина обмотано бинтами, скрывающими его черты, но Се Лянь не успевает рассмотреть их, поскольку в следующее мгновение его голова ударяется о циновку, а остальное тело распластывается по земле, когда Умин преодолевает расстояние между ними и валит его на землю.       Вблизи лицо Умина кажется смутно знакомым, даже несмотря на покрывающие его бинты. Оно напоминает ему... оно напоминает ему...       .... оно немного напоминает ему Саньлана.       И одной этой мысли достаточно, чтобы Се Ляня скрутило от чувства вины и отвращения к самому себе. Как он может думать о Хуа Чэне сейчас, когда рядом с ним впервые за 800 лет находится Умин, когда тело Умина прижимается к его телу, руки обхватывают плечи Се Ляня и прижимают его к земле. Сердце Се Ляня трепещет от этого прикосновения, а лицо пылает, и... другие части тела тоже вздрагивают.       Но даже несмотря на жар, проходящий по коже, и желание, горящее в глазах Умина, призрак всё ещё сдерживает себя.       — Пожалуйста, Ваше Высочество, пожалуйста...       По тому, как крепко призрак вцепился в его плечи, и тому, как близко его губы находились к губам Се Ляня, бог понял, как сильно он борется за этот последний островок контроля. Это не предательство Хуа Чэна — Хуа Чэна, у которого есть возлюбленная, Хуа Чэна, который не стал бы целовать и трогать Се Ляня, если бы был другой выход. Предательство Умина, солдата-призрака, который уже дважды отдал свою жизнь за Се Ляня, которого Се Лянь обижал и оскорблял и которому он пообещал больше никогда не причинять боль.       ...и это не говоря уже о его собственных чувствах...       С этими мыслями в сердце Се Лянь поднимается, запускает пальцы в волосы на затылке Умина и тянет губы призрака вниз, преодолевая последнее расстояние.       В этот момент Умин перестаёт бороться со своими инстинктами. Его рот прижимается к горячему, голодному и жаждущему рту Се Ляня. Его губы горят огнём горы Тунлу, а руки прижимают Се Ляня к себе с силой, после которой наверняка останутся отметины. Дыхание Се Ляня перехватывает в горле, тело содрогается от удовольствия, когда он ощущает тяжесть Умина, прижимающегося к нему, чувствует, как губы призрака отчаянно требуют его губ, как его тело случайно нащупывает ответную твёрдость чужого тела.       Се Лянь судорожно шарит вокруг себя свободной рукой в поисках чего-нибудь, за что можно ухватиться, чтобы устоять перед волнами удовольствия и желания, проходящими сквозь него, даже когда он втягивает жар в своё тело через горящие губы. Внезапно тяжесть с плеч Се Ляня исчезает, и Умин ловит запястье этой барахтающейся руки. Затем Умин отводит вторую руку Се Ляня от его волос и сжимает оба запястья над головой; Се Лянь вздрагивает от осознания того, что теперь он в ловушке и не может ничего сделать, кроме как лежать под Умином и позволять себя целовать.       Поначалу он старается не думать об этом, пытается вспомнить, что это всего лишь жар горы, подгоняющий Умина, что это не даёт никакого представления о том, чего хочет или не хочет призрак, но, может, дело в том, что это уже вторая по счёту ночь попыток самоотречения, может, в том, что все эмоции этого дня выбили его из колеи и заставили чувства работать на пределе возможностей, а может, просто в том, что с восемью веками желаний и вожделения невозможно бороться. Как бы там ни было, тело Се Ляня наполняется горячностью, которую он черпает у Умина, а разум — жаром и жаждой, и наконец Се Ляню ничего не остаётся делать, кроме как раствориться в поцелуях Умина.