Sanctuary

      — Почему Вы на полу?       Терапевт Гоуста сдвигается на полу, делая дрожащий вдох, переворачивается на бок и встает на колени. Он смотрит в пол, и Саймон понимает, что должен помочь ему подняться, но то, как он отшатывается, когда он тянется помочь ему, заставляет Саймона передумать. Он решает отойти от него на несколько шагов и дать ему немного пространства.       — Я не должен был прикасаться к Вам. Прошу прощения.       Саймон не очень понимает, почему эти слова обращены к нему, но кивает, когда мужчина поднимает на него глаза.       — Давайте сядем обратно.       Саймон ждет, пока тот сядет, затем обходит диван и садится прямо посередине. Он смотрит на стол перед собой, стараясь не скривиться при звуке царапающего карандаша на бумаге блокнота в руках мужчины.       — Я прошу прощения за... — Саймон делает паузу, перебирая в уме свои мысли. Он знал, что сделал что-то, но в голове промелькнули воспоминания о гневе Соупа и боли от прошлого сотрясения мозга, и он на секунду потерялся в них.       От воспоминаний его отвлекает лист, переворачивающийся в руках терапевта, и он решает разобраться со своим телом.       Его взгляд переключается на руки, которые болят, и он замечает, как крепко они сложены в кулаки на коленях. Он чувствует, что хмурится, и осторожно разжимает пальцы. Он начинает с больших пальцев, медленно проводя ими по боковой поверхности указательного пальца, а затем заставляет пальцы отделиться от углублений, которые его ногти вырывают в мясе ладони. Они кривые и напряженные, медленно раскрываются и становятся похожими на когти, когда Саймон наблюдает за тем, как он заставляет пальцы выпрямиться и разогнуться.       Костяшки пальцев погружаются в тыльную сторону ладони, кость тянет за собой кожу, когда он сгибает пальцы. Дрожь пробегает по его рукам, оседает тяжелым неприятным ощущением в запястьях, потом в локтях, а затем проносится вверх по рукам и поражает плечи.       Он хмурится, вздрагивает, потирая раскрытые ладони о бедра, и закрывает глаза, делая резкий вдох.       Запах Кёнига, исходящий от маски, которую он решил у него позаимствовать, наполняет его чувства, и Гоуст вздрагивает, но на этот раз не так сильно. Он упирается каблуками в пол под ногами и только открывает глаза, как слышит голос своего психотерапевта.       — Лейтенант, Вы все еще со мной?       Саймон кивает и сжимает челюсть, обводя взглядом комнату. В груди поселилась тяжелая тревога, он был уверен, что сделал что-то, чего не осознавал до конца.       — Я причинил Вам боль, не так ли?       Сидящий напротив него мужчина — Сэм, наконец-то вспомнил Саймон — кивает.       — Я прикоснулся к Вам, когда у Вас был травматический флешбэк. Вы отреагировали так, как мне и следовало ожидать.       Саймон смещается, видя вспышку своей руки на горле мужчины, и тихо вздыхает.       — Я прошу прощения за то, что схватил Вас так.       Сэм кивает.       — Я прошу прощения за то, что переступил Ваши границы.       Саймон кивает в знак согласия, а затем переводит взгляд на дневник в руках Сэма, вспоминая звуки писанины, которые заставили его насторожиться.       Когда он говорит, его челюсть напрягается.       — Вы ведь не отстраните меня от службы?       Наступает напряженная тишина, он снова поднимает взгляд на Сэма и видит, как тот буравит его взглядом.       — Нет, потому что Вы, похоже, относительно легко справились со всем, что произошло. Я порекомендую Вашим командирам присматривать за Вами и некоторое время не работать в одиночку.       Страх пронзает Саймона и оседает в его нутре.       Он не может не работать один, он специализируется на скрытности и одиночных операциях, он снайпер, он должен быть в состоянии...       — Не паникуйте.       Он поднимает глаза при звуке голоса Сэма, понимает, что опустил свои защитные механизмы, а может, и не поднял их обратно, и раздраженно качает головой. Ему нужно взять себя в руки.       — Ваш отряд избавлен от возможности приводить в исполнение любые мои решения, если Ваш капитан решит их отменить. Все, что я скажу, будет лишь предложением, помимо медикаментов и надлежащего отстранения Вас от службы.       Саймон тяжело сглатывает.       — Вы можете меня уволить.       Это не вопрос, а слова, словно литр бензина с зажженной спичкой, висящей рядом. Он видит, как Сэм неловко дергается под его взглядом, и тут же отводит глаза.       — Только если я решу, что Вы ненадежны в полевых условиях. Прошла секунда, и Вы действительно напали на меня, но Вы вернулись, что бы это ни было. И я сомневаюсь, что кто-то в полевых условиях будет давить на Вас из-за Ваших эмоций.       Саймон раздраженно отмахнулся и покачал головой.       — Вы не знаете мою команду.       Наступает тяжелое молчание, прежде чем Сэм снова заговорит.       — И я не знаю Вас.       — Вы знаете обо мне больше, чем кто-либо, под чьим началом или с кем я работал напрямую.       Прайс сообщил ему, что Сэм получит полную информацию о нем, его биографию и все психические обследования, которые он когда-либо проходил.       Когда он вошел в комнату, то увидел три коробки с его именем на столе Сэма, увидел, что крышка верхней коробки слегка откинута.       — Почему это Вас смущает?       Саймон раздраженно рассмеялся.       — Вы не можете спрашивать это после того, как все прочитали, — он кивает головой в сторону стола Сэма, на коробки, которые все еще стоят там и дразнят его знаниями, которые в них хранятся.       — Я могу лишь строить смутные предположения на основе полевых отчетов и рассказов тех, кто не является Вами. Слышать события чужими глазами ненадежно, я понятия не имею, что Вы чувствовали во время всего, о чем я читал, что Вы чувствовали после и как Вы относитесь к ним сейчас.       — Тогда что Вы можешь решить?       Сэм закрывает дневник и смотрит на Саймона.       — Я отвечу на этот вопрос, но в ответ Вы должны честно ответить на мой вопрос.       Саймон слегка сужает глаза. Он знаком с этой тактикой, в прошлом ее применяли к нему психотерапевты.       Он отрывисто кивает.       Пройдет еще двадцать минут, прежде чем он сможет перейти к теме ухода.       — Я решил, что Вы хороший солдат, который без проблем выполняет приказы и не перестает импровизировать, чем вызывает восхищение у начальства. У Вас нет навыков общения, о чем свидетельствуют записи в Вашем личном деле и Ваше нынешнее звание, несмотря на уровень Вашей работы и количество достигнутых Вами результатов.       Саймон сдвигается на диване, слегка сузив глаза в ожидании вопроса Сэма.       — Что для Вас счастье?       Саймон застигнут врасплох этими словами. Он разрывает зрительный контакт и смотрит на стол перед собой. Дискомфорт проникает под кожу, волнами разбиваясь о кончики пальцев, и он впивается ими в бедра, чтобы не нервно постукивать по ним.       Что такое счастье?       Успешное уничтожение цели вызывает у него чувство гордости, но это не счастье.       Надеть чистую одежду после горячего душа, после которого кожа становится красной и чувствительной, приятно, но счастьем это не назовешь.       Съесть миску теплого рагу в холодный день, когда нежные специи обжигают горло и нос, было приятно, но все же это не счастье.       Погладить бездомную кошку, надеть новые ботинки, провести время с Кёнигом, посмотреть фильмы с Газом, приготовить еду с Прайсом, поиграть в волейбол с Алехандро и Руди...       Нож глубоко вонзается в нутро Саймона, когда перед глазами мелькает лицо Роуча.       Он сжимает челюсти, чувствуя, как неприятная дрожь пробегает по коже и оседает в ногах, запечатлеваясь в том, как он выгибает пальцы, пытаясь удержаться на месте.       Роуч был счастьем.       Он чувствует, как его плечи начинают трястись, как пальцы снова сжимаются в кулаки, которые он так старательно пытался разжать.       — Лейтенант?       Верно. Он должен был ответить.       В груди снова образовалась эта досадная полость, одиночество с новой силой забило в его сердцевину, а воспоминания о Роуче стали топливом, необходимым для того, чтобы вернуться к работе.       — Я... не уверен, — наконец отвечает Гоуст.       Дыхание у него поверхностное, мысль о том, чтобы надавить на грудь, оставляет горький привкус во рту, а слезы грозят пролиться наружу.       Он не будет плакать во время этой встречи.       — Теперь Вы можете задать мне вопрос.       Гоусту удается поднять глаза на Сэма, окинуть его взглядом и снова опустить взгляд на стол.       Он не собирался просить разъяснений. Это действительно был вопрос ради вопроса.       — А что для Вас счастье?       Он знает, что его голос звучит натянуто, что он слегка коверкает слова. Он балансирует на острие бритвы.       — Сидеть с моей дочерью на диване в гостиной и смотреть ее любимую передачу.       Ответ последовал быстро, Гоуст чувствует себя задушенным под теплым, пряным ароматом, наполняющим комнату.       Он поднимает глаза и видит мягкую улыбку на лице Сэма, как он с нежностью смотрит на что-то за головой Гоуста.       Он вспоминает, что видел книжную полку с рамками для фотографий, там должна быть одна из фотографий его дочери.       Он отрывисто кивает, и если бы на нем не было маски, Сэм смог бы заметить, как слабая улыбка дернулась в уголках рта Саймона. Дети — это то, о чем он мог бы мечтать.       — Если Вы не знаете, что такое счастье, не могли бы Вы сказать мне...       Саймон поднимает глаза и видит, что Сэм уставился на карандаш в своих руках, его голова слегка наклонилась в сторону.       — Что Вас злит?       Возможно, он ожидал, что его спросят о грусти, объяснят, что, по его мнению, может быть счастьем. Это был неожиданный поворот.       Саймон отворачивается, его взгляд устремлен на дверь.       — Сколько примеров Вам нужно?       Сэм тихонько смеется, но когда их взгляды встречаются, веселье исчезает, когда он видит выражение лица Гоуста.       — Это Ваше время. Используйте его, как хотите.       Саймон кивает, смутно осознавая, что час уже прошел две минуты назад. Он мог бы попросить уйти, но ему кажется, что Сэм начинает ему нравиться, и Саймон хочет с ним побороться в своем собственном методе.       В голове Саймона проносится множество вариантов ответа на этот вопрос, но он знает, почему он здесь и по какой причине ему назначили сеанс.       Он делает дрожащий вдох и закрывает глаза.       — Мой новый капитан.       Он делает паузу.       — Я спросил два вопроса, так что можете продолжать.       Саймон хочет ускорить процесс, и Сэм понимает это по забавному выражению его лица после этого заявления.       — Хорошо, — Сэм откидывается в кресле и скрещивает ноги. — Почему человек — это Ваш ответ на то, что Вас злит?       Саймон слегка сужает глаза.       Сэм хорош.       — Он меня злит.       Саймон пожимает плечами, зная, что Сэм видит, как недовольно скривился его нос, как он поднимает бровь, побуждая его продолжать — не задавая вопроса.       Саймон решает не обращать на это внимание.       Он снова отворачивается, его взгляд падает на руки. Есть так много способов начать это.       Он знает, что Сэм знает о Роуче, поэтому решает начать с этого.       — Когда... Когда миссия во Франции выгорела, я потерял кое-кого.       Он останавливает себя, чувствуя, как вата заполняет его горло, а глаза горят.       — Его предал наш предыдущий капитан, который убил его, когда он не выполнил приказ.       Саймон сдвигается на диване, его ногти снова впиваются в ладони. Холодная боль поселилась в основании позвоночника, ему хочется опустить маску, чтобы каждый вдох с дрожью давал ему больше кислорода, но даже мысль об этом заставляет его чувствовать себя слишком открытым.       Он отгоняет эту мысль. Пока что он будет стараться дышать через маску, которая прижимается к его онемевшим губам с каждым отчаянным вдохом.       — А потом мне сказали, что мы получим... — он делает паузу, перебирая в уме, как, по его мнению, следует обращаться к этому человеку. — ...омегу. Джона Ма-... Новоиспеченного капитана Джона Мактавиша. Соупа, — звание вызвало у него горький привкус во рту, он видит изящную пометку Сэма в блокноте и не может подавить тихое рычание в ответ.       Ему хочется уйти, но он знает, что Сэм этого не допустит.       — Продолжайте.       Мягкое поощрение, но не вопрос. Гоуст хмурится.       — Он был застенчивым и маленьким, но знал капитана Прайса. Мы пошли на спарринг, так нас всегда знакомили с новыми членами, постоянными или временными.       Гоуст смотрит на свои руки.       — Он был наглым куском дерьма с громким ртом, который еще и грязно дрался.       — Уверен, Ваши слова подстегнули его.       — С чего бы это?       Гоуст поднимает глаза и смотрит на Сэма, который выглядит самодовольным.       Теперь Саймон знал, что они ведут грязную игру.       — Я прочитал отчеты о происшествиях, которые составил капитан Прайс. Похоже, у Вас неплохой арсенал оскорблений. Опытный и искусный боец в бою и на словах.       Гоуст отворачивается, в его голове проносятся воспоминания о том, что он наговорил Соупу.       Он был придурком. Как и Соуп.       — Из двух зол выбирают меньшее, или что-то в этом духе.       Он слышит, как Сэм ехидно посмеивается.       — Я отчетливо помню, как капитан Прайс сделал пометку, что именно Вы первым его разозлили.       — Это не...       — Первая ночь спарринга... — Сэм перелистывает несколько страниц своего дневника, проводит пальцем по бумаге, просматривая свои записи. Саймону не нравится, насколько подробными они кажутся. — Вы не вступали в контакт с капитаном Соупом, пока не добрались до спортзала, где стояли в стороне и отпускали неуважительные комментарии. Вы были особенно грубы, когда вы двое наконец вышли друг против друга.       Гоуст хмурится.       — Он — засранец, — для Саймона это достаточно хорошее объяснение. — Засранцев ставят на место.       Поддерживать фасад становится все труднее.       Соуп был прекрасен, и то, как они держались друг за друга, как Соуп наступил на него и прижал к полу, возбудило его так, как, он точно знал, чувствовал себя и омега, когда перевернул их.       Сэм поднимает взгляд и наклоняет голову в сторону.       — Что он сделал, что заставило Вас так отреагировать? — его глаза напряжены по углам, и Саймону кажется, что он начинает его злить.       И как бы ни манила его эта мысль, он все равно чувствует, как в его нутре плавают вина, боль, потеря, депрессия, разочарование — гнев.       — Он пытался заменить Сандерсона.       Прошел год с тех пор, как Гоуст произносил вслух его имя. Все эмоции, грозившие выплеснуть его завтрак наружу, переполняли его.       Он больше не мог смотреть на Сэма.       — Вы говорили это, по словам Прайса.       Наступает выжидательная тишина, Гоуст ничего не отвечает.       — Скажите мне, почему Вы так думаете.       Гоуст чувствует злость в кончиках пальцев, на кончиках носа и ушей, в легком онемении губ, в пальцах, впивающихся в подошвы ботинок. Он едва побеждает боль утраты, отсутствие Роуча, которая тяготит его и скребет когтями по костям, разрывая и вырывая костный мозг, лишая желания продолжать эту жизнь. Чтобы это тело питалось, функционировало и двигалось, служа правительству, которому наплевать на лучшего, по мнению Гоуста, солдата, который когда-либо служил им.       Быть рядом с ним.       Любить и быть любимым.       От этой мысли по всем конечностям пробежала волна гнева, которая собралась в клубок над ключицей, превратилась в гневный шар и вырвалась наружу.       Он не смог бы остановить их, даже если бы попытался.       Если бы захотел.       А он не хотел, во всяком случае.       — Прайса назначили после Франции. Наш предыдущий капитан, Филипп, был его партнером. Они повысили меня и еще одного из моих товарищей по команде, потому что мы хотели уйти. Мы хотели уйти. Они потянули за все ниточки, чтобы заставить нас остаться.       Гоуст чувствует, как горячие, злые слезы жгут ему глаза, но он сжимает челюсти и сглатывает.       — Они думали, что доставка военной игрушки для траха избавит нас от всего, что мы пережили.       Он замечает Сэма, наклонившегося вперед, но держит глаза на одном уровне, переводя влажный пустой взгляд на стену позади его головы и удерживая его в периферии.       — Военная игрушка для траха.       Он чувствует, как гнев накатывает на Сэма, слышит, как тот что-то пишет в своем дневнике.       Разве психотерапевты не должны оставаться уравновешенными?       — Прекратите, блять, писать.       — Ваши взгляды на рядового омегу настораживают...       — Мне абсолютно наплевать, что он омега! — Гоуст поднялся на ноги. Он позволил себе крикнуть, горло болело от нагрузки на голосовые связки, но разъяренный шар сбросил несколько усиков и оставил их за собой, чтобы они продолжали свою работу.       Они были мощными и умелыми катапультистами, а голосовые связки Гоуста делали их работу легким трудом. В любом случае ему не хотелось больше сдерживаться.       Его трясло, руки сжались в кулаки — пылающий гнев дал некоторую свободу действий против боли, жертва немногих принесла пользу массам.       Гнев победит.       Он чувствует влагу на щеках, но беспокоиться уже поздно.       Он наклоняется вперед, дыша неровно, сдвигает одну сторону маски и позволяет ей упасть на одну сторону.       Через секунду, когда он упирается руками в стол, пальцы впиваются в лакированное дерево, он смотрит на Сэма взглядом без маски. Совсем без маски.       Терапевт отодвигается назад, потрясенный болью и безудержной яростью, которую Гоуст демонстрирует в своих чертах. Он чувствует, как эти две эмоции вырываются наружу и мечутся по комнате, сцепляясь в бурной гонке друг с другом, чтобы заполнить пространство до краев своей сущностью.       — Мне не все равно, что офицер, за офицером, за чертовым офицером говорили мне, что Джон Мактавиш был каким-то волшебным существом... созданным, чтобы заставить меня забыть того, кого я никогда не хотел бы стирать из своей памяти. Того, кого я вообще не хотел терять.       У него перехватило дыхание, слезы катились по щекам, раздражая шею, когда они оседали, а прохладный воздух прижимался к его коже, когда жидкость начинала испаряться. Клочья гнева улетучивались вместе с ним, сливаясь с окружающей средой, и он избавлял их от своего использования.       Костяшки пальцев болят от хватки, которой он держит стол, а руки дрожат скорее от эмоционального напряжения, чем от физического. Он не уверен, что у него хватит мозгов пощадить пару рук, приносящих ему только дискомфорт, чтобы добавить к его и без того разбитому и измученному существу.       — И самое, блять, худшее... — Гоуст закрывает глаза, позволяет себе рухнуть на колени. Он вскидывает руки и позволяет пальцам безвольно волочиться по столу, сопровождая это движение тихим скрипом. — Я хотел взять его на руки, прижать к себе и стать причиной его улыбки.       Он чувствует, как болят руки от отсутствия Роуча и Соупа, и мечтает, чтобы его пальцы коснулись любой части грубой, сухой, прохладной кожи обоих. Он шептал бы дерьмовые шутки и целовал уголок полураздраженной улыбки, прежде чем взглянуть в великолепные глаза, которые не несут ему ничего, кроме радости.       Его грудь болит от этой мысли, он пытается наполнить ее воздухом, но она не сдвигается с места под тяжестью потребности в присутствии, которое никогда не окажется там.       Сэм подается вперед и подталкивает к Саймону коробку с салфетками.       — Вы чувствовали себя виноватым за это.       Саймон кивает, опускает руки вниз, чтобы обнять бока, стоя на коленях на полу. Этого недостаточно, чтобы подавить желание, зарождающееся в его конечностях, но на данный момент этого хватит.       — Это было похоже на самое страшное предательство в мире. Я убил его, а потом... я хотел... заменить его.       — Вы устали причинять боль.       От этого предположения Саймон закрывает глаза и опускается вперед, упираясь головой в холодное дерево. Его дыхание становится горячим, капли влаги скапливаются на столе и смачивают губы, когда он задыхается от прикосновения к плоской поверхности.       Гнев почти полностью улетучился, его начало тяготить отчаяние — от того, что было, но теперь уже никогда не будет, и все из-за того, что он был самим собой.       — Я не мог так поступить и с ним. Я не мог этого допустить.       Сэм дает Саймону перевести дух, прежде чем снова заговорить.       — Я знаю, что Вам бесчисленное количество раз говорили, что смерть сержанта Сандерсона не на Вашей совести.       Гоуст слегка поднимает голову, слюна капает у него изо рта, глаза красные и опухшие, а слезы продолжают непрерывно капать.       Он так измучен.       Он устал.       Он пуст.       Он кивает.       Он еще не верит в это, не знает, покинет ли когда-нибудь его чувство вины, но он знает, что оказался бы в такой же ситуации, если бы позволил Гэри уйти, а не ушел сам, и Саймон не хотел бы, чтобы он чувствовал себя так.       Эта мысль вырывает из глубины души болезненный звук, и Саймон закрывает глаза, позволяя голове с глухим звуком удариться о стол. Жжет, совсем чуть-чуть.       — Мне нужно, чтобы Вы кое-что сделали для меня, лейтенант.       Сэм говорит с властным видом, который Саймон не может игнорировать — такое ощущение, что Прайс собирается прочитать ему лекцию.       Через мгновение он поднимает голову от стола, беспорядочно вытирает слюни и слезы тыльной стороной руки, а затем скрещивает обе руки за спиной.       Он выпрямляется, опустившись на колени, делает дрожащий — но глубокий — вдох и наконец смотрит в глаза.       — Да, сэр.       — Каждое чувство, которое Вы испытываете по этому поводу, я хочу, чтобы Вы записали. В дневнике, на листе бумаги, где-нибудь. И я хочу, чтобы Вы отдали это Джону. Я хочу, чтобы это было написано для него. Я хочу, чтобы это было извинение.       Саймон отворачивается, чувствуя, как Гоуст пробирается обратно, как отвращение искажает его черты лица.       — Ему не нужно от меня ничего, кроме моей смерти или увольнения.       — Это он заказал этот сеанс.       Гоуст переводит взгляд на Сэма.       — Это был Прайс.       Сэм мягко усмехается, в его голосе нет тепла или скрытого неуважения, он выглядит искренне позабавленным.       — Он знал, что Вы придете, только если будете так думать.       Гоуст отводит взгляд, его сердцебиение учащается.       Беспокойство поселилось в его плечах, за легкими, капельками стекает по позвоночнику, а затем просачивается в нутро.       — Нет.       — Он специально попросил меня.       Гоуст снова смотрит на него, сузив глаза. У него болит голова, болит каждая часть тела, он все еще такой уязвимый. Но он в замешательстве. Может быть, именно это не понравилось Сэму раньше.       — Он попросил меня, потому что я его психотерапевт.       Гоуст рычит, переставляет руки, чтобы ухватиться за стол и подняться на ноги.       — Почему Вас это так возмущает?       — Потому что... Он все еще... он чертов манипулятор!       — Манипулятор? Или это потому, что он знал, что Вам может помочь тот, кто помогал ему все время службы?       Гоуст сужает глаза. Это ложь, это какой-то друг Соупа, который пытается найти любую причину, чтобы Гоуста забрали со службы. Весь костный мозг, который у него остался, предназначен для работы.       Он не знает, что бы он делал без этого козыря.       — У Соупа нет психотерапевта. Он — заносчивый кусок дерьма, который предпочитает наступать мне на лицо, чем разбираться со своими...       — Он пришел ко мне в три часа ночи, разбудил меня у меня дома и переполошил всю мою стаю, пережив один из худших срывов, которые я видел у него полгода назад.       Голос Сэма низкий, в нем чувствуется злая дрожь.       — Не хочешь ли ты предположить, почему?       Гоуст переминается на ногах, беспокойство, переходящее в дискомфорт, делает его неугомонным. Их неудачная операция была так давно.       — Это был ты, Саймон "Гоуст" Джеймс — блядский — Райли. Ты заставлял одного из моих лучших друзей рыдать, кричать и говорить о себе такие вещи, которые я слышал только от других.       Гоуст поворачивается спиной к Сэму, его руки впиваются в живот, пока он спазмирует и переворачивается. Ему нужно упереться во что-то. Ему никогда не будет достаточно. Но он все равно пытается.       — Это ложь.       — У меня нет причин лгать Вам, лейтенант. Джону пришлось убедить меня дать обещание не увольнять Вас, как бы ужасно ни прошла эта сессия.       Гоуст слышит, как он переминается с ноги на ногу и обходит стол, становясь с ним плечом к плечу.       — Вы должны понимать, что он не может вынести такого неуважения, какое Вы проявили к нему, и не отреагировать так, как он это сделал. Но он провел несколько часов со мной и капитаном Прайсом в слезах из-за того, как он отреагировал. Я знаю, если Вы сможете собраться с мыслями, он тоже извинится. Он хочет этого, отчаянно хочет. Ему нужна стая, которую он формирует, он хотел ее с тех пор, как мы были детьми, и он хочет, чтобы Вы стали ее частью, даже несмотря на то, что с момента его появления Вы только и делали, что гадили на него.       Гоуст отшатывается от тяжелого запаха, исходящего от Сэма, и делает небольшой шаг в сторону.       — Это то, что Вы хотите, чтобы я сделал?       — Это то, что Вы сделаете, или я нарушу свое обещание, и Вас, как минимум, переведут в другое подразделение. Может быть, я Вас уволю, Вы так натерпелись дерьма, что я беспокоюсь за Джона, который полагается на Вас в полевых условиях, но я также знаю, что он не стал бы так упорно сражаться, если бы не верил в Вас.

***

      Гоуст заходит в свою комнату, захлопывает дверь и отчаянно вдыхает воздух.       Штаны расстегнуты, рука с отчаянным звуком обхватывает член. Он поднимает руку, которую укусил Соуп, и вдыхает его увядающий запах.       Другая рука обводит его член, между пальцами остаются остатки слизи и спермы Соупа. Он медленно проводит каждым пальцем по бокам члена, смазывая его как можно большим количеством Соупа, а затем обводит головку и издает прерывистый звук.       Сегодняшний день был полон всего того, что Гоуст презирал, и он не мог избавиться от ощущения, что только что сделал с Соупом то, чего не должен был делать.       Но Кёниг причинил бы ему боль, если бы он оставил их.       Он попросил, а Соуп разрешил.       Он с удвоенной силой погнался за последними остатками его запаха, прилипшего к кожаной перчатке, которая все еще была на нем. Соуп произнес его имя, послушно кончил, когда Гоуст велел ему...       Он прерывает крик, убирает руку от носа, чтобы схватиться за челюсть и затихнуть, пока она не спускает в кулак полностью.       Он снова плачет, мелкие слезинки застилают глаза, когда Соуп, кусающий его, заполняет измученный разум, и ему хочется, чтобы тот укусил сильнее, пометил Гоуста, оставил след, как на Алехандро, и вонзил зубы, как в Кёнига, а потом вылизал его дочиста.       Он вздрагивает, задыхаясь, отнимает руку ото рта и рассматривает царапину на запястье, исчезающие вмятины на ладони — затем он видит перчатку, следы зубов и две дырки, пробитые там, где должны были быть клыки Соупа.       Он вздрагивает, снимает перчатку и прижимает ее к лицу. Он никогда не захочет расстаться с этими перчатками. Это было так близко к метке, как только ему было суждено, просто потому, что он оказался в нужном месте в нужное время, и — он замирает. Возбуждение и тяжелое присутствие тепла Соупа выветрились из его головы.       Он прикасался к Соупу.       Он заставил Соупа кончить.       Соуп укусил его, если бы не перчатка...       Гоуст вытесняет этот образ из головы, дрожа. Его пальцы прощупывают под рубашкой кость бедра, слегка неровную кожу, на которой навсегда запечатлелись очертания зубов Роуча.       Как он мог так поступить с ним?       Почему он продолжает так поганить все на свете?       Он встает, переминается с ноги на ногу, чувствуя, как в нем поселяется отвращение, и идет в ванную, моет руки и раздевается.       Это быстрый холодный душ — большего он не заслуживает.       Его плечи и руки снова обмякли от тяжести прошедшего дня, а в голове мелькали воспоминания о Соупе и Кёниге.       Он дает себе минуту, чтобы взглянуть на свое отражение, а затем надевает свежую одежду и берет рюкзак. Он достает блокнот, за которым заходил в магазин, и садится за плоский стол, стандартный для комнат на базе.       Он никогда им не пользовался.       Одна из ножек не имеет должной опоры, и она слегка дрожит, когда Гоуст придвигает стул поближе и кладет блокнот.       На мгновение он жалеет, что у него нет настольной лампы, когда видит свою тень на столе, неловко наклоняется, чтобы блокнот оказался на свету, и начинает писать.       Сэм велел ему написать Соупу все, что, по его мнению, он должен знать. Все, что он сочтет нужным объяснить, чтобы Гоуст мог выговориться, надеяться, что этого достаточно, и жить дальше.       Но он разозлил Сэма, и у него было ощущение, что, несмотря ни на что, Соуп не захочет его прощать.       Поэтому он записывал каждое чувство, каждое воспоминание, каждую вещь по мере того, как она приходила в голову.       Получался беспорядок.       Гоуст пропускает это мимо себя, потому что он и есть беспорядок, а письмо должно быть от него.       У него уходит почти час, бумага испещрена каракулями, полуфразами, мыслями, которые останавливаются на полпути и превращаются в нечто иное к концу предложения.       Он перечитывает это уже три раза.       Его это не устраивает, он никогда бы не удовлетворился содержанием письма, но он решил, что здесь есть все, что нужно для объяснения, которое могло бы соответствовать извинениям, которые он считает необходимыми, помимо действий, которые он должен предпринять.       Это было начало, и он надеется, что Соуп воспримет его именно так.       Если он всерьез хочет получить помощь от Сэма, то, надо надеяться, так и будет.       Иначе это будет использовано как доказательство для его увольнения.       Гоуст решает, что настал тот самый момент, когда у него уже не осталось костного мозга для дальнейшей активной службы, и он может просто стиснуть зубы, пока не стал жертвой на поле боя и не испортил жизнь своим товарищам по команде еще больше, чем уже.       Он уже достаточно сделал, а они уже достаточно пережили.       Он вздыхает, отрывает и складывает страницы втрое и засовывает их в конверт.       Он начинает писать "Соуп", не задумываясь, и на полпути решает, что это не то имя, которое ему нужно. Ему удается спасти ситуацию, выдав S за плохо написаную J.       Капитан Джон.       Ниже он пишет более мелким почерком.       Мактавиш.

***

      Он пробирается по коридору к комнате Соупа, распахивает дверь и едва не задыхается от тяжелого запаха течки, доносящегося до его сознания.       Он хмурится.       Соуп обычно оставляет свою комнату и одежду без запаха, должно быть, поэтому они и остановились в общей комнате...       Он опускает плечи, кладет конверт на тумбочку Соупа, собирает всю разбросанную по комнате одежду в корзину для белья и ставит ее в прихожей. Он убирает постель, снимает простыни и наволочки, а затем относит их вместе с корзиной в подвал и запускает сразу две стиральные машины.       На обратном пути он заглядывает в кладовку и приступает к делу.       Кондиционер и дезодорирующее средство на матрасе и подушках, потолочный вентилятор включен на полную мощность, чтобы выветрились испарения. Отбеливатель на полах в комнате и на всех кафельных поверхностях в ванной. Он вытирает все, возвращается к двери, включает влажный пылесос и идет обратно тем же путем, как пришел.       Быстро вымыв ванну, унитаз и раковину, он передохнул от запаха отбеливателя, от которого кружится голова, и вернулся в подвал, чтобы кинуть одежду в сушилку.       Он берет по вещи из корзины для белья каждого, кроме своего, аккуратно складывает их, несет наверх и оставляет в стопке на столе Соупа, рядом с его письмом.       Он прихватывает пенящиеся чистящие средства и заглядывает в ванные комнаты, чистит туалеты и душевые, забирает грязное белье и полотенца, заправляет кровати и делает все возможное, чтобы не задерживаться в комнатах слишком долго.       Решив, что для сушилок прошло достаточно времени, он спускается вниз, достает одежду, раскладывает все, что считает нужным, кладет остальное в корзину и оставляет ее, а затем возвращается с постельным бельем и полотенцами.       Сначала он складывает и убирает полотенца, дважды проверяет, достаточно ли у Соупа туалетной бумаги, а затем застилает постель.       На нем дерьмовый пластиковый фартук и перчатки до локтей, чтобы его запах не попадал на постельное белье Соупа.       Это последнее место, где он хотел бы, чтобы ему напоминали о Гоусте.       Он отгоняет эту мысль, заправляя нижний край простыни и пледа, укладывая их ровно и слегка откидывая назад, а затем кладет обе подушки у головы.       Он отступает назад, чтобы проверить свою работу, смотрит на груду одежды и тяжело вздыхает.       Гоуст возвращается из своей комнаты с перчатками, аккуратно укладывает их в маленький пакет с укушенным сверху, запечатывает пакет и кладет его под письмо на стол Соупа.       Удовлетворенный работой, он берет дезодорирующую бомбу, оттягивает закладку и ставит ее в центр пола, быстро выходит и закрывает за собой дверь.       Когда он относит остатки чистящих средств в кладовку, то чувствует, что его телефон зажужжал, и, не проверяя контакт, прикладывает его к уху. Он уже знал, кто это.       — Мэм?       — Ты мне нужен для одиночной операции. Никто больше не должен знать подробностей, ни один из твоих капитанов не посвящен. Я отправила распоряжения на принтер вашей базы, забери их.       — Да, мэм.       Гоуст быстро распечатывает материалы, спокойно объясняет Ласвелл задержку, после чего направляется в комнату для брифингов и хватает единственный лист бумаги с верхушки.       — Мэм, только это?       — Это все, что тебе доступно, все, с чем я могу позволить тебе работать. Мне нужно перевести задание на кого-то другого, Гоуст?       — Нет, мэм.       — Вертолет приземляется через двадать минут, я жду тебя на площадке через десять, на случай, если он прилетит раньше.       — Да, мэм.       Наступает пауза, Гоуст собирается повесить трубку.       — Лейтенант Райли?       — Мэм?       — Не умри там.       — Мэм.       После этого она завершает разговор.       Гоуст добирается до своей комнаты и с легкостью переодевается в свою экипировку.       Под глазами и вокруг них — жирная краска, балаклава удобна, когда он натягивает ее на голову, и знакомый материал прижимается к лицу.       Пять стежков, которыми он пришивает отлитый из смолы череп к глазам, занимают меньше минуты.       Он берет оружие, бросает на кровать свой рюкзак, оставшийся после предыдущей вылазки, и берет пустой мешок с собой, чтобы добежать до вертолетной площадки и подождать в сторонке.       Через несколько минут приземляется вертолет, и Гоуст забирается внутрь, берет предложенную гарнитуру и начинает укладывать комплекты еды в свою сумку. Он укладывает их поверх пакета с водой, проверяет, взял ли он с собой трубку с фильтром, и готовится к посадке с лестницей в руках, как велит ему пилот.       Его сбрасывают над густым лесом, и он пробудет там не менее трех дней.       Где-то в Швеции.       Ему дают добро, и он начинает спуск, надеясь, что ему удастся справиться с задачей за достаточное время, чтобы успеть вернуться до того, как кто-нибудь заметит его пропажу.