Sanctuary

      Соуп знает... он знает, что, возможно, ему стоило остаться с Прайсом подольше — ему бы не помешало больше времени в объятиях, особенно с учетом болезненного оттенка в его теперь уже больной челюсти. Но, глядя на то, как он возвращается к работе, как сгорбились его плечи, он понимает, что Джон не пытался отгородиться от него намеренно, но Соуп сразу почувствовал, что ему стоит уйти.       Он опозорил их обоих перед Кейт, переспал с ним, прервал его завтрак, а затем прервал его работу.       Не говоря уже о том, что воспоминания о Гоусте до сих пор крутятся в голове, отвращение к себе и сомнения отягощают его тело, сковывая конечности, когда он начинает вышагивать перед дверью кабинета Джона.       Ему нужно куда-то идти, и последнее, что ему нужно после того, как он выбежал и захлопнул дверь на допрос Прайса — это чтобы альфа открыл дверь и обнаружил его прямо в коридоре.       Он тяжело вздыхает, делает еще один поворот на 180 и направляется в спортзал.       Должно быть, он усиленно транслирует свое плохое настроение, потому что остальные члены команды поднимают головы и тут же отворачиваются от него. Это обидно, но он не винит их в том, что они оставили его в покое после мини-лекции, которую им прочитал Прайс.       Он стоит у боксерской груши, в руках у него лента, которой он обматывает костяшки и пальцы. Он успел обмотать лентой все костяшки и пальцы, когда воспоминание нахлынуло на него.       — Кэп? У тебя... кровь.       Газ стоял рядом с Руди, и оба они смотрели на него с беспокойством на лицах.       — Неважно.       Соуп не повернул головы, его глаза были устремлены на боксерскую грушу, и он продолжал наносить смертельный удар за смертельным ударом. Он был безрассуден, бил по мешку в ярости, пытаясь заглушить ее болью, поднимающейся по рукам, скручивающей локти и колющей плечи.       Было чертовски больно, но это помогало.       Слезы, грозившие пролиться, были вызваны болью, а не гневом. Он чувствовал себя мусором, отбросом, куском дерьма. Слова Гоуста жужжали у него в голове.       Он не мог от них избавиться.       Две пары рук протянулись к нему, схватили за оба запястья и оторвали от мешка.       У Соупа перехватило дыхание, в глазах помутилось от паники. Он дернулся, тихо зарычал, зажмурил глаза и отчаянно попытался вырваться из рук, сковывающих его движения.       — Отпустите.       В памяти снова промелькнула глупая маска Гоуста, его тупое лицо, приклеенное к векам, когда он сказал, что командам Джонни чего-то не хватает. Его слова только усилились, когда руки, обхватившие его запястья, крепко сжали их.       — Руди, отпусти его. Я помогу. Выведи всех отсюда.       Голос Газа был жестким, он держал Соупа за предплечье и не давал ему двигаться, когда тот попытался вырваться из его хватки, и тогда другой альфа отпустил его.       Он вытряхнул воспоминания из головы, сорвал ленту и бросил ее на пол. Соуп чувствует на себе пристальные взгляды, когда подходит к груше. Он поддерживает ее завернутой рукой, делает глубокий вдох и бьет по ней. Тупая боль пронзает руку.       Он ударяет по ней снова.       "Похоже, ты хорошо вписался."       Он сжимает челюсти, сглатывая рык, когда в его сознании мелькает лицо Кейт.       У нее есть пара. Джонни было глупо ожидать, что она будет другой только из-за этого факта. Прайс и Сэм были исключительными альфами — они относились к Соупу, как к любому другому человеку. Не беспокоились о том, что его течка может затуманить его рассудок, не поносили его, когда он очень явно пытался дать команду, но буквально не мог, потому что он — гребаный омега.       Он бьет по мешку снова, и снова, и снова, в быстрой последовательности.       Именно Сэм помог ему начать тренировки, чтобы выработать иммунитет к командам. Они начали в юности, после того как учитель дал команду, чтобы попытаться воспользоваться Соупом. Если бы Сэм случайно не вошел в комнату, есть шанс, что Джонни лишился бы выбора во время получения своего первого узла.       Он до сих пор не до конца помнит произошедшее.       Он сильно ударяет мешок, чувствуя, как трескается кожа. Хорошо, что он выбрал красный мешок. Теперь он использует обе руки, нанося удары без всякой причины и намерения. Ему просто необходимо выплеснуть злость.       — Капитан.       Это Газ. Снова.       — Что случилось?       Соуп покачал головой, отстраняясь от Газа, но все еще вырываясь от захвата его рук.       — Отпусти меня.       — У Вас кровь, сэр.       — Думаешь, я ничего не знаю и я ослеп, не вижу, что я в полном дерьме? Отпусти!       Газ нахмурился, и Соуп сразу же почувствовал, как от него исходит отторжение. Когда он наконец отпустил омегу, Соуп споткнулся, потерял равновесие и упал на пол.       — Я просто хочу помочь.       — Тогда научись, черт возьми, слушать, когда я тебе что-то говорю! Я не молчу, ты меня слышишь. Так послушай, черт возьми, хоть раз.       Соуп увидел, как Газ отшатнулся при этих словах, и его запах сменился запахом горечи.       — Это и так все, что я делаю. Этого никогда не бывает достаточно, правда? Может мне начать вести себя как ничтожество, чтобы получить хоть какое-то сострадание? Может, мне немного поиздеваться над Вами? Мы оба знаем, что я могу, сэр, так когда это будет лучше для Вас?       Джонни потянулся к Кайлу и почувствовал, как в нем взорвалось чувство вины, когда он увидел, как альфа отшатнулся от его прикосновения.       Он выглядел... обиженным.       — Кайл, я... я не хотел...       — Нет, нет. Не волнуйтесь. Оставлю Вас одного. Выполняю приказ, капитан.       Его салют был не слишком уважительным.       Он ушел, а Джонни тяжело рухнул на скамейку. Его голова упала вперед, он закрыл лицо руками, не обращая внимания на липкую кровь на них.       — Я больше не могу, черт возьми...       На этот раз Джонни чувствует Газа позади себя раньше, чем успевает его заметить, раньше, чем улавливает его на периферии.       — Сэр.       Замкнуто. Холодно. Тихо.       Джонни вздрагивает от его тона, ненависть к себе расцветает в его груди, обгоняя все остальные эмоции, бурлящие в нем, и он наносит сильный удар по мешку, от которого сотрясается опора, удерживающая его.       — Почему ты боишься, Кайл? Помни, что ты можешь выбить из меня дерьмо, если понадобится.       — Некоторым из нас не нравится использовать грубую силу, чтобы получить то, что мы хотим.       — А что ты можешь хотеть сейчас? А?       — Чтобы ты перестал причинять себе боль.       — Я не причиняю.       — У тебя кровь.       — Это всего лишь костяшки.       — Если ты будешь продолжать с ними так обращаться, кожа станет слабее, и она легко разойдется. Давай я наложу марлю и забинтую, а потом ты сможешь снова притвориться, что мешок — это Гоуст.       Джонни насмехается, качает головой, но протягивает руку Кайлу, чтобы тот обмотал ее. Он знает, что тот не оставит его в покое, пока Соуп не скажет что-нибудь, о чем потом пожалеет.       — Что смешного?       — Мешок не Саймона.       — Значит, я? За то, что я говорил о тебе, как о скоте, сегодня утром с парнями?       В его голосе уже звучит горечь. Соуп ведь даже ничего не сделал, так?       — Нет, никто из вас. Я не... Я бы не притронулся к мешку, если бы это было так. Только не мои парни.       После этих слов Газ придвигается ближе к нему, его прикосновения нежны, когда он обматывает лентой чистую кожу и костяшки пальцев, покрытые марлей.       — Тогда кто? Кейт?       Соуп качает головой, вырывает руку из захвата Газа и с новой силой бьет по мешку. Как он мог допустить такое, что они все подумали, будто он воображает их, когда бьет по мешку? Он хмурится и снова бьет — на этот раз с большей силой и меньшим изяществом.       — Капитан, кто?       — Только я, Кайл. Только я.       Он смаргивает слезы, хмурится, глядя на красное пятно перед собой, и отводит руку назад.       Газ хватает его за локоть.       — Нет.       Кайл, пожалуйста, я не хочу снова ругаться».       — Я не позволю тебе избивать себя.       — Это не я. Это мешок.       — Дело в самом принципе.       — То, что ты хочешь, чтобы я сегодня остался с тобой, не значит, что так и будет, просто потому что у меня течка. Оставь меня в покое.       Газ тихо рычит, его пальцы впиваются в плоть Соупа.       — Пошел ты, Соуп. Я пытаюсь уберечь тебя.       — Хватит печься обо мне! Я уже взрослый, черт возьми, взрослый!       — Ведешь себя как гребаный ребенок, — бормочет Газ, ослабляя хватку. Он смотрит, как Соуп несколько раз ударяет по мешку, с каждым ударом все сильнее.       — Найди меня, когда будешь готов перестать выплескивать на меня свой гнев. Некоторые из нас действительно заботятся о других людях. Правда, из семи из нас у пятерых никогда не было проблем с этим.       Соуп на секунду замирает, но когда понимает, что Газ сравнивает его с Гоустом и что он прав, опускает руки.       — Не жди меня.       — Теперь я знаю, что этого делать не стоит.       Соуп ждет, пока Газ снова начнет заниматься на беговой дорожке, затем берет полотенце и вытирает мешок, убеждается, что на нем нет крови, и только после этого выходит из зала.       Он затягивает завязки на трениках Прайса, которые все еще были на нем, и ненадолго замирает на месте — он мог бы сбегать в свою комнату и взять пару собственных шорт, но одной мысли о том, что он войдет туда и будет подавлен своим стыдом и тем фактом, что запах будет несвежим и тяжелым в его ноздрях, достаточно, чтобы отправить его наружу.       Он босиком, и ему все равно, что он чувствует, как выжженный солнцем гравий и камень впиваются и колются в ступни. Потом прохладный песок, когда он сворачивает с дороги, направляясь к тренировочным курсам. Он не хочет, чтобы его нашли. Он не будет бегать, как обычно.       Если Кайл не попытается его преследовать, это сделает Алехандро. Они оба смогут догнать его, если будут настроены решительно. Соуп не хочет, чтобы его догоняли, не хочет говорить, не хочет, чтобы его опекали и обращались с ним так, будто он на краю пропасти и вот-вот сорвется.       Но это не значит, что он должен мириться с напоминаниями о том, что так думает каждый из его подчиненных. Он омега — ему всегда об этом напоминают, как бы они ни относились к нему в целом. Они все будут так делать.       "Пятеро из семи."       Ты и Гоуст.       Слова Газа заставляют его сердце провалиться в живот, пролететь мимо ступней и пальцев ног и остаться на земле, когда он толкает себя быстрее. Его грудь горит, горло болит, а ноги с трудом не подгибаются, горло болит, ноги с трудом держатся на ногах, и он чувствует себя полным дерьмом.       Газ прав.       Соуп знает, что ведет себя как Гоуст, и именно поэтому его поведение действует ему на нервы и так сильно задевает его. Именно поэтому теперь, когда Газ знает, он ненавидит себя за все еще больше.       Он должен был знать, что не сможет скрывать это вечно, что Кайл будет тем, кто первым разберется в его брехне. И что у Газа хватит смелости сказать ему об этом в лицо.       Причина, по которой он обожает Газа, также заключается в том, что он немного боится этого человека. Он великолепен и умен — то, с чем Соуп не может справиться, к чему он слаб. С того самого дня, как он ступил на эту базу и встретил этого мужчину, Джонни чувствовал исключительную слабость к нему.       Поэтому, когда он останавливается у задних дверей, расположенных ближе к их комнатам, чем передние, Газ уже там, прислоняется к передней двери.       Его руки скрещены на груди, и он смотрит на Соупа исподлобья. Его гнев, хотя и праведный, вполне уместен.       — Ты перестал быть придурком?       — А ты хоть раз видел, что я могу быть кем-то другим?       — Обычно это радует, но в последнее время просто раздражает.       — Жаль, но и ты меня раздражаешь.       Это ложь. Они оба это знают. Но это не делает ее нормальной.       — А я как раз собирался предложить тебе принять душ вместе.       Джонни протягивает руку, хватаясь за Газа с некоторым отчаянием. Он никогда бы не признал этого - слабость есть слабость — но ему... нужно это. Сейчас больше, чем когда-либо.       Чертова биология.       — Кайл.       — Убери руки, пока не извинишься, как взрослый человек, Мактавиш.       Соуп чувствует, как внутри него что-то рушится.       Газ никогда не называл его так.       — Кажется, для этого слишком поздно. Не против переместиться, чтобы я мог уважить твои желания и сделать это внутри?       — Мне удобно там, где я стою.       Соуп поднимает на него глаза, чувствуя, как в нем поселяется какое-то оцепенение. Он лишь слегка колеблется, когда спускается обратно на гравий.       С каждым шагом к парадным дверям его ноги все больше подкашиваются. В обычной ситуации расстояние не было бы проблемой, но его ноги как следует измучены бегом. Каждый шаг причиняет боль. Это отвратительное утешение от негатива, раздирающего его на части.       Он поднимается по короткой лестнице и останавливается, когда видит перед дверями Газа.       Он тихо вздыхает, поворачивается и садится на ступеньку лестницы. В животе урчит, напоминая, что он не ел, наверное, уже двадцать четыре часа. Судя по положению солнца на небе, сейчас полдень, и он точно знает, что не ужинал и не завтракал, но не может вспомнить, обедал ли он вообще вчера.       Алехандро и Руди не должны узнать об этом, о том, что он сделал это еще раз. Он не выдержит еще одной нотации от одного из них, не говоря уже об обоих.       Но все в порядке, думает он про себя, прислоняясь спиной к лестнице и опираясь на локти, позволяя пропитанному жаром бетону обжигать его спину там, где обрезанная рубашка оставляла видимым его живот.       — Ты действительно не собираешься извиняться?       — И позволить тебе думать, что ты получил вымученное извинение? Или это было не искренне, потому что я хотел в душ? Я был голоден? Любой другой причины?       — Какого низкого мнения ты обо мне, Соуп?       — Я веду себя как ребенок, как ты и сказал. Сказал мне это в лицо, озвучил, а что еще ты не говоришь мне, но говоришь другим, держишь против меня зло, которое я никогда не смогу исправить?       — Ничего. Я всегда говорю тебе, что чувствую и что думаю. Я просто хочу, чтобы ты делал то же самое.       — Не могу.       — Почему нет?       Джонни поворачивается, чтобы посмотреть на Газа, который сидит на ступеньке над ним, опирается локтями на колени и смотрит на открывающийся перед ними пейзаж.       — Ты альфа. Быть уязвимым — символ силы. Я — омега. Любая эмоциональная слабость или напряжение немедленно списываются на мою биологию, на то, что я родился, и на то, что я не могу контролировать.       — Мы оба знаем, что ты контролируешь свои эмоции лучше, чем кто-либо. Я никогда не причинял тебе боли, когда ты был уязвим передо мной.       — Если мне будет комфортно с тобой, я оступлюсь перед кем-то, кто имеет значение.       — Кто имеет значение?       Он практически выплюнул эти слова, и Соуп зажмуривает глаза, отшатываясь от него.       — Это не...       — Нет, все в порядке. Я знаю, что ты имел в виду.       Но это не так.       Газ встает, и Соуп тянется к нему. Он почти успевает обхватить пальцами его лодыжку, прежде чем вспоминает слова Кайла, сказанные ранее, и вместо этого тяжело опускает руку на бетон.       — По крайней мере, ты можешь сделать хоть что-то, о чем я тебя прошу.       Вот оно.       — Прости, что я не подчиняюсь всем твоим прихотям, альфа.       Газ на секунду замирает перед дверью, прежде чем потянуть ее на себя. Металл с силой ударяется о шлакоблок, и Соуп вздрагивает.       — Я просто хочу, чтобы Вы попробовали относиться ко мне как к равному, капитан. Хотя бы раз.       Он заходит внутрь, оставляя Соупа на лестнице.       Здесь его место, думает про себя Соуп. И он уже готов сдаться, отступить, как вдруг до него доносится незнакомый запах.       Его глаза распахиваются и устремляются на альфу в трех метрах от него. Они, вероятно, одного роста. Его глаза глубоки и тяжелы, он смотрит на Соупа с почтительным вниманием.       — Кто ты?       — Николай. Я пилот. У Гоуста неприятности.       Соуп садится на лестницу, его глаза сужаются.       — Откуда ты знаешь? Что ты сделал?       — Я забрал его — это я его вывез. Я поймал по радио на обратном пути кое-что — где Ваш капитан?       Соуп поднимается на ноги, хмурится, не обращая внимания на тупую боль в окровавленных ногах. Первые несколько шагов отрывают сгустки крови от новых повреждений, и каждый шаг становится кровавым.       — Со-капитан.       — Но ты...?       — Заткнись, черт возьми, и следуй за мной, пока я не передумал и не сказал тебе убираться отсюда.       Он не стал бы этого делать, зная, что Гоуст в опасности.       Он не обращает внимания на Газа, когда тот проходит мимо него к входу, и ведет его через здание и за несколько углов. Он стучит в дверь Прайса и, споткнувшись, наталкивается на крупного мужчину, когда Прайс открывает дверь.       — Мактавиш?       — Э-э, прости. Знаю, я был... — он вытряхнул оправдание из головы. Не перед посторонним человеком. — Он пилот, говорит, что у Саймона проблемы.       — Николай?       — Сэр.       Он кивает Прайсу и снова осторожно отходит от Соупа.       — Я поймал радиоканал, летел низко, чтобы не попасть на радар. Кто-то уже знает, что он там. Сказал, что за ними охотится Гоуст. Они зачищают территорию. Я беспокоюсь, что они пошлют кого-нибудь за ним или подстроят взрыв цели и уберут его вместе с ней.       — Ты говорил об этом кому-нибудь еще?       — Я позвонил директору по пути сюда, поскольку она координировала операцию между нашими агентствами.       — Хорошо. Хорошо, — Джон делает глубокий вдох, проводит рукой по лицу. — Нам нужно отправиться туда и вытащить его.       — Позвольте мне поехать, сэр.       — Нет, Мактавиш. Ты все еще в течке.       — Я могу себя контролировать. Позвольте мне принять подавитель.       — Опасно принимать их в середине течки. Даже я это знаю. Ответ — нет.       — Но, Джон...       — Нет, Джонни. Хватит спрашивать.       Соуп краснеет, хватаясь за воротник рубашки Прайса и притягивая его к себе.       — Не смей, черт возьми, давать мне команду...       — Да, мы не можем рисковать тем, что он будет неприлично выглядеть перед гостями.       Газ проходит мимо них двоих и садится на диван в кабинете Прайса, положив ноги на маленький столик перед ним.       Джон отводит глаза и смотрит на Газа, а затем переводит обеспокоенный взгляд на Соупа. Он возмущенно хмыкает, отпускает его рубашку и поворачивается.       — Пошел ты нахуй, Кайл.       — Просто говорю — ты и сам прекрасно справляешься.       — Да, помощь мне на хрен не нужна, хотя я знаю, что ты более чем рад помочь.       Он проходит мимо Николая, который быстро убирается с его пути, и устремляется по коридору в свою комнату. Он заслужил чувство вины и беспорядок в комнате.       Он... прошел начальную фазу медового месяца. Скоро они перестанут его хотеть. Газ был первым. Остальные последуют его примеру — это лишь вопрос времени.       Он захлопывает за собой дверь и замирает. Его комната безупречна. Без запаха.       Чистая. Прямо так, как ему нравится.       Он судорожно сглатывает, чувствуя, как по коже ползет неприятное ощущение. Он хватает сменную одежду и свой набор для командировки и быстро выходит из комнаты, запирая ее на замок.       Он направляется в общую душевую, не обращая внимания на обеспокоенный взгляд Кенига, когда тот переводит глаза с окровавленных следов на Соупа.       — Сэр...?       — Не надо. С меня достаточно... — жалости? Злости? Недоверия? — На сегодня хватит обо всем и обо всех. Я переодеваюсь и иду за Саймоном.       — Гоуст? Где он?       — В Швеции.       Соуп нарушает приказ, но ему все равно. Он вытащит Саймона, а потом позаботится о себе. Ему не следовало приезжать сюда. Не стоило навязывать себя и все свои проблемы этой команде. Они этого не заслужили, и он их не заслужил.       — Я тоже иду.       — Нет.       Соуп включает воду и подставляется под холодные брызги, позволяя им стереть грязь и остатки пота с его кожи. Ему хочется содрать ее с себя и выбросить, найти новый костюм, в который можно было бы влезть. Может быть, ему повезет, может быть, он получит статус альфы.       — Почему нет?       — Меня отчитают за то, что я пошел. Я не позволю никому из вас пройти через это.       — О? Мы не можем принимать решения за тебя, а ты можешь за нас?       Голос Руди раздается громко, отражаясь от кафеля. Соуп выходит, голый и мокрый, вытираясь полотенцем. Руди, Алехандро и Валентин окидывают взглядом его тело.       — Я не просто так стал капитаном.       — Но мы можем не подчиняться приказам.       Соуп сжимает челюсть, застегивает штаны, которые он натянул, и начинает затягивать ремень на талии.       — Конечно, раз уж все хотят втереть мне, что я не могу отдавать команды, давайте все прыгнем в поезд, ага?       Он поворачивается к Кенигу.       — Ты тоже хочешь? Или ты хочешь подождать, пока я скажу тебе не следовать за мной, а ты откровенно проигнорируешь это, просто потому что можешь? Только потому, что я какой-то слабый, блять, трусишка, которого поставили во власть, чтобы сгладить тот факт, что я всего лишь гребаная прославленная проститутка, спонсируемая военными? Что у меня, блять, нет никакой власти, чтобы что-то сделать? Да? Кто следующий?       Алехандро хватает Соупа за запястье.       — Забота о твоем благополучии и желание помочь тебе спасти члена нашей стаи не делает это неповиновение чем-то личным. Даже если бы капитан Прайс приказал нам, мы бы подождали, пока он уйдет, и все равно пошли бы. Перестань делать вид, что все крутится вокруг тебя.       Соуп отворачивается от него, в глазах стоят слезы       За последние несколько дней он слишком часто оказывался на грани.