2. son sourire.
26 июня 2024 г., 20:17
Примечания:
https://t.me/jelsfff — там балуюсь!!!
…café noir?
Когда он просыпается на следующее утро в своей постели — Зоро достается несколько долгих мгновений мирного забвения, которые он проводит, бессмысленно пялясь в белый потолок и пытаясь осознать себя в пространстве между тиканьем дешевых японских часов, которые случайно выиграл в автомате, и шумом девятого округа за раскрытой дверью балкона. Пару секунд он ни о чем не думает — а мозг все еще медленно посылает вспышки смешанных химических веществ в его сознание, что все еще дрейфует на краю между сном и бодрствованием. Это короткие мгновения, но они проходят — растворяются, стоит только Зоро моргнуть раз, сделать глубокий вдох и почувствовать, как система кровообращения толкает кровь к его щекам. А спустя примерно тридцать секунд он злобно закусывает губу, чтобы сдержать улыбку. Ведь мимолётно ощущает, как часть его стен — твёрдых и крепких — рушит прицельным выстрелом, и он не может перестать… улыбаться. Зоро вбирает побольше воздуха ноздрями, и упирается взглядом в городской пейзаж за решеткой балкона — горизонтальный, только что проснувшийся Париж — весь в поле серых голубей. И тихо, только про себя, шепчет имя, не торопясь, перекатывая каждую букву на кончике языка и краями извилин — „Sanjí” — и обреченно выдыхает всю образовавшуюся дурь с головы, что вырывается хрипом из глубин его горла. А утренний свет щекочет ему пол лица, медленно зарываясь теплом в ресницы. Это… имя кружит вокруг него, скользит по просторам его черепной коробки, как нить, слишком тонкая, слишком неуловимая, чтобы остановить и оборвать ту с корнем. И Зоро растворяется, распадается, диссоциирует в этом солнечном луче — и все, что остается — это холодная пицца в холодильнике, сломанная микроволновая печь и сладость орехового чизкейка в вкусовой памяти. …Памяти. Впрочем, только сейчас он вспомнил слово «gâteau» — и это настолько иронично, что почти досадно. Часто французские слова кажутся ему знакомыми, но их существование всегда зависит от способности Зоро сохранить их в подкорке своего мозга и выразить их — чего ему всегда недостает. Он встает с кровати и дышит, тяжело переступая с одной стопы на другую — разминает затекшие, деревянные мышцы. И, наконец, доходит до ванной, где несколько мгновений просто стоит, вцепившись в холодные борта раковины и смотрит в отражение. Через тысячу фильтров стекла, пыли и воздуха Зоро заметил, что его челюсть стала острее, — и присмотревшись повнимательнее — новый, полыхающий огонь в глазах.⊹ ࣪ ˖
Зоро прячет зелень под кепкой и улыбается, — громко и рвано пожирая глоткой и ноздрями свежий ранний воздух, — весь в дурмане дальних садов. Вокруг него расцвела столица, словно он был слишком пьян, чтобы помнить времена года или числа месяца. И чудилось, что любой заметит как он, должно быть, весь светится от собственной глупости — больше похожий на щенка, у которого голова закружилась вместе с мозгом, пока он бегал юлой за своим же хвостом. И он стоит под козырьком кофейни, в которую его занесло случайной тучей судьбы в совершенно неприметный вчерашний вечер вторника, — весь потерянный, с солнечным лучом на пол лица, пока тепло, пробившееся сквозь пыль, подогретая брусчатка и блеск стекла смывают тоску с его взволнованного сердца. Нетерпеливый вздох срывается с уже прогретых ровным дыханием губ. Он смотрит на здание со стеклянными дверьми и окнами в белых крошечных цветах, поднимая голову к вывеске, — pâisserie du panthéon — и в последний раз моргает золотистым звездам букв и, наконец, тянет дверь на себя… — …Доброе утро, Месье. Голос доносится из-за кедровой стойки, пробиваясь сквозь замедленный томный ритм: i put a spell on you — как щелчок зажигалки, столь цепляющий. А взор бросает отблеск, самый теплый свет огня, — и если Зоро осмелится глядеть дольше, то неминуемо испепелится на поверхности межгалактического гиганта. — Как ваше настроение? Он смотрит на него, не отрываясь, просто смотрит, сканирует знакомый блеск глаз, — что, кажется, ухудшает ему зрение; и падает одними радужками к острому кончику стройного носа, а после неосознанно тонет где-то между распахнутых губ, — и чувствует, что, возможно, напрочь забыл все слова, которые заготовил в отдельном ящичке головы. А те замирают на языке, распадаются вместе с золотистой арабикой и песнью джаза в пространстве, когда Зоро моргает, — и его взгляд скользит выше по лучу солнца, зарываясь в желтое пятно волос, — которые на вид столь теплые и мягкие — словно солнце все утро водило по ним пальцами. И Зоро звучно вдыхает пузыри углекислого газа всмешку с запахом поджаренных зерен через ноздри, думая только об одном: какого черта в его мозжечке что-то вновь старательно поеживается. Забавно, насколько незначительной теперь кажется жизнь за пределами звона серебра. Ведь пропасть между ним и остальным миром становится не более чем дырой в космосе. И Зоро поспешно моргает, — когда понимает, что безвылазно выпал из реальности, просто пялясь. И откашливается, надеясь, что его уши покраснели не так сильно, как ему чудится. — А-а… Мне да… хорошо, — начинает он, немного хрипло, немного неловко, столь глупо; и его голос звучит на два тона тише, чем должен был. — А вы… Месье Винсмоук? Он пытается, но не находит нужных выражений. Конечно же, не находит, потому что в подобные этому моменты, они всегда разбегаются в разные стороны, как самые настоящие крысы с тонущего корабля. Определенно, они первые смекают, что с таким капитаном, как Зоро, они далеко не уплывут. Поэтому он поспешно отводит глаза к стойкам с только поднявшимися рулетами и осторожно выдыхает через рот, пытаясь заставить себя уняться, заставить сердце не биться так быстро только из-за того, что они с ним пересеклись взглядами, стараясь… не казаться дурным, — это ведь просто нелепо. Потому что, кажется, он единственный потерялся в этой одинокой песне кларнета, и единственный, кто испытывает в этом плане какие-то трудности, что, честно говоря, почти до обидного… несправедливо. — Вы же не говорите по-французски, не так ли? — Немного. — зачем-то хрипит он. — Мне… Зоро, однозначно, мало спал эту ночь — весь поглощенный мыслями, как нечто глупое с крыльями, выросшими только вот-вот, — и с неуловимой дымкой из слов вокруг, которую хочется поймать, но поймать никак не выходит. — Черный кофе? И не знает, почему, но одно только открытие того, что его прошлый заказ запомнили, — поднимает ему настроение и наполняет уже знакомым, но все еще непонятным пузырящимся ощущением, — похожим на сон, на взгляд сквозь трепещущие ресницы и на его глупо подрагивающие пальцы. — Да, черный, — и сорок три лицевые мышцы дергаются в подобие улыбки. — Что-то еще? — и Зоро видит, как подрагивают чужие уголки губ, видит, как он явно с трудом сдерживает смех, и отчего-то чувствует прилив горячей гордости самим собой. — Или повторить вчерашний заказ, Месье? — Вчерашний, — и не знает, почему, но он ощущает разрастающееся в груди тепло… тепло, что жжет его изнутри и заставляет уголки губ довольно закрепиться, вероятно, до конца дня. Наличные легко передаются через стойку, и чужие длинные пальцы касаются его собственных, — совсем распуская ему мурашки до самого желудка. И Зоро малость нервно стучит по столешнице, стягивая свой чек и суёт в набитый бог знает чем карман. — Будет готово в ближайшее время! И Зоро косится за стойку все следующие мгновения: как чужие руки трудятся под теплым светом солнца, и как всевозможные устройства и гаджеты кофемашины оживают под прикосновением его пальцев и принимаются трудолюбиво тарахтеть, — пока клочья корицы смешиваются с запахом кофе. Чужие руки, когда Зоро замирает, чтобы подумать о них, — светлы, настолько прозрачны, что клетки крови, вероятно, могут случайно развеяться прямо на солнце. И он ловит себя на мысли, что ему интересно… ладно, ему нравится за ним наблюдать, а ещё думать о поставленном на паузу уроке по putain de français; и о том, как он снова и снова очаровательно улыбается очередной посетительнице. Пока его сердце переполняется таким количеством пьяных мотыльков, и едва не выпрыгивает вместе с ними изо рта. Так, что Зоро сейчас подумывает о том, чтобы расспросить людей вокруг, — могут ли они показать ему сердца через рот. Потому что он может.⊹ ࣪ ˖
Зоро уже совсем обессилел, с дождями, туманами и тяжелыми тучами чувств — и он, потерянный, вынужден копаться в самом себе. Может ли причина быть в том, что вопреки здравому смыслу и логике; вопреки его личным представлениям о самом себе, он просто продолжает думать об… этом? Сегодня среда? Или пятница? А может сегодня воскресенье? Он не может перестать подрагивать от мурашек, причиной которых определенно-точно является адреналин после успешно пройденной нормы подходов — и совсем не… Обманываться почти что нечем, днем – ладно, еще куда ни шло, – вообще-то и днем не получается. И он тянет к груди сто кило железа — взрывая микроскопические бомбы между мышцами, сухожилиями и кровеносными сосудами, скрежеща зубами до боли — до такой степени, что ему кажется — его глаза сейчас выпрыгнут на ржавых пружинах, как у пучеглазого плюшевого медведя. Губы дрожат, напрягаются в тонкую полоску, — пока меж зубов трепещет горячий углекислый газ. Загорелое, поджарое, омытое искусственным светом то тут то там — тело. Руки не подводят, жмут личную сверхнорму — все расчерченные венами и сетками слаженных бугров. За языком настолько сухо, что Зоро даже не может глотать. И жуть как хочется пить. Или выпить. Болят уже не только мозг, почки, печень и сердце, но и… теперь болит все. И он вздыхает, закатывает глаза по привычке на очередную бессмысленную мысль. Зоро прямо тут — в эпицентре собственной бури. Последняя неделя стала для него одним бесконечным эмоциональным аттракционом — горками, на которых он безвылазно повис с повязкой на глазах. И осталось лишь ждать, чтобы, наконец, рухнуть — и ощутить вкус гравия на языке. Он делает очередной подход с такой резкостью, что воздух бьет током, а кожу плавит от пламени до самого костного мозга. В его возрасте одуванчики горят, холод спит в промежутках между позвонками, а кожа кажется песком. С приливом тестостерона, бушующим одиночеством и сердцем, несозревшим до чувств и полным такого количества пьяных мотыльков, легко начать бредить практически любым… …Ведь так? — У тебя все нормально, Зоро? Тянут где-то рядом спокойно и почти даже отстраненно, но Зоро отчетливо видит, как обеспокоенно поблескивают чужие глаза в мутном свете зала. Луффи, который так часто и искусно делает вид, будто не видит и не понимает многих вещей, часто сбивает с толку неожиданной меткостью, — неожиданной, но всегда столь необходимой. — А… да. Небрежно отмахивается он, от собственных чувств скорее, — как от чего-то несущественного, чем, по сути, эта чушь и должна являться. — Ты странный в последние дни. — Странный? — непонимающе хмурится Зоро и водит плечом. Видимо он действительно вел себя настолько неестественно, что это стало заметно. Лицо Луффи, — такое, будто ему только что подсунули чертежи атомного реактора и сказали собрать его за полчаса, — самая неприкрытая растерянность, — такая, словно кусок солнца зацепился за его несложную нервную систему. И Зоро чувствует, как невольно дергается ломаная улыбка. Порой говорить с Луффи почти опасно, потому что он может заставить в одно мгновение подумать, что вычитывает глазами душу сквозь ряд рёбер, — а в следующее вновь вызвать чувство, словно он проще чем птенец в скорлупе. Зоро все же сдается и, в конце концов, небрежно бросает, словно в этом нет ничего особенного и важного: — Как мне сделать… — начинает он, краснея от щек до шеи. — Другому… что я люблю? — и упрямо не поворачивает головы, чтобы Луффи не смог увидеть выражение его лица, от чего ему приходится скосить глаза, чтобы рассмотреть реакцию. — Ого… — спустя недолгое молчание шкодливо смеется Луффи. — Эй, пусть никто больше не говорит, что в тебе нет мягкости! И тут же оказывается рядом, улыбаясь так широко, что свет отражается от его зубов и слепит ему сетчатки. — Я брошу в тебя гантелю. Но тайно улыбается, — чужая искренность оставляет мягкие отпечатки по всей его груди. Ведь между свистом кондиционера, вспышками флуоресцентных ламп и резким жужжанием колонки — Луффи продержался всего около секунды: — Как ее зовут? — любопытно тянет он, возясь с шнурком тайских шорт. И в желудке Зоро становится горько, — надеется, что от пузырей натрия в воде. — Это… не важно. Луффи бросает на него неопределенный взгляд, но без вопросов продолжает: — Ну… Моя радовалась, когда я ей дерево подарил, — и Зоро старательно догоняет, как мотылек пламя, каждое сказанное им слово. — Только потом пришлось трое суток отсидеть в участке. — Чего? — А кто же знал, что те кусты в горшках нельзя трогать? — пожимает плечами и быстро стреляет глазами в сторону Зоро, прежде чем продолжить уже куда мягче: — Но это не важно, горшок то у нее в квартире стоит… говорит, – любимый. И Луффи как-то по-доброму усмехается, не скрывая мягкого и в то же время откровенно дурного блеска в глазах, — от чего половина рта Зоро вытягивается в неловком и кривом смешке. — Я рад, что ты размяк, Зоро. Пальцы вдруг начинают распадаться на части и растворяться в атмосфере, чем больше два черных глаза разматывают его спутанные завитки мыслей. Зоро отводит взгляд в сторону и поспешно облизывает сухие губы. Он точно не собирается признавать то, что слова отрикошетили ему в самое сердце. И он сдается, потому что это просто глупо – продолжать и дальше делать вид, будто он не пропал с концами, — возможно, еще в тот вечер, когда его угораздило ступить ногой в кофейню под домом, — а не как обычно проспать в своей квартире размером с обувную коробку до следующего дня. — Молчи…⊹ ࣪ ˖
Теплый ветер пролетает над бульварами, крышами, фонарями и беспокойной головой Зоро. Повсюду бродят кошки, сейчас восемь утра; а у него в руках бумажный пакет с цветами… жёлтыми цветами. Он поднимает голову — глядит в рассвет, а пятна солнца красят небо в разноцветную сетку. И первый луч мигнул, поджигая ему сетчатку, а все вокруг становится похоже на проживание… надежды. От всего фосфоресцирования за стенками его черепной коробки возникает одна идея за другой: юность, мечты и мучительные чувства — опутанные тягостной тоской, foutues fleurs… И он надежно скрепляет цветы в дверной ручке кофейни, так внимательно оглядываясь по сторонам.⊹ ࣪ ˖
