3. sa réponse.
14 июля 2024 г., 21:41
Примечания:
https://t.me/jelsfff — всем рада!
…mon numéro?
Хорошо. Отлично. Теперь, когда Зоро признал наличие проблемы и даже сделал один маленький шаг к краю пропасти — оставил вонючие цветы на двери кофейни, — он столь отчетливо ощущает то, как что-то поднимается к его груди; трескается, трясется, сдвигается, как тектонические земные плиты, и… …Вот так, с перегруженным сердцем, запаздывающим разумом, и ромашками, что скручиваются узлами на его ребрах, — Ророноа Зоро влюбился в восемнадцать лет. Это не любовь с первого взгляда… почти нет. В его жилах это ощущается как нехилый удар в челюсть. И он копается в Париже, передвигает ногами, пожирая тёплый воздух жирными кусками. А ветер просачивается в складки его мешковатой толстовки, заполняя промежутки между кожей и одеждой, — пока первые лучи солнца заполняют ленивый изгиб его губ, и танцуют в глазах, как пятна краски. Влюбиться… Это как выброситься из окна своей спальни, используя собственные сухожилия в качестве рогатки. Улица пуста, мир вокруг наполнен слабым светом фонарей, пьяными мечтами и случайной человеческой болтовней вдалеке, — а Зоро не уверен, в какой именно момент он позволил ему так глубоко припрятаться между его спутанных ребер.⊹ ࣪ ˖
— Оставил в двери? — Луффи закатывает глаза, пытаясь заставить свою старую nintendo работать. А повсюду солнце — суровое и беспощадное. Сегодня воскресенье, и Зоро пришел к нему без предупреждения, потому что других дел особо не намечалось. — Подложил цветы? Ты идиот? Она подумает о ком угодно, кроме тебя! — несмотря на то, что Зоро ведет себя почти нормально, кажется, Нами заботит его личная жизнь куда больше чем собственная. — Мне плевать на кого она подумает. — Ты идиот Зоро, понимаешь? Это игра в холостую! Итак, сегодня он сдался и рассказал им почти все. О мыслях и мечтах, что насмехаются над ним, о… нём, что пожирает его сердце, как самый простецкий пирог. А лето прокрадывается через сетчатое окно, неся с собой запах каштанов и медный звук проезжающих такси. Воздух тесный и жаркий, струится вокруг них сладостью, топя их в присутствии лета. Луффи бесстыдно смотрит на него с укором, скашивая глаза через банку газировки, пока пузырьки со2 один за другим лопаются в пространстве. — Ты осёл, Зоро. Он и не отрицал этого. И Луффи кладет руку ему на плечо, крепко сжимая, — а после смеется так, словно они знают друг друга сто лет — открыто, совершенно ярко и честно, как удар кулаком в нос. А ведь друзьями они стали после того, как этот идиот врезал ему во время одной игры, — и Зоро, более одинокий, чем когда-либо, просто открылся ему. — Берешь свои цыплячьи яйца в кулачки и говоришь прямо «Ты мне нравишься, у тебя… красивые глаза… или то и то… не прочь познакомиться со мной?» — увеличивает темп своего напора Нами, пока кожа Зоро кипит от жара. — Может еще куст стащить? — А потом зовешь ее в новый ресторан lagon bleu… — тянет она, ослепляя его линзами очков, словно галлюцинациями светлячков, прежде чем завопить: — Эй! Или ты планируешь так и подкладывать цветы под дверь как сраный недоромантик?⊹ ࣪ ˖
Первый протест ветра приносит из-за Триумфальной арки закат и над пьяной столицей зажигаются первые огни рекламы, — а его сердце потеряно настолько, что все вокруг становится похоже на эфемерную мечту, ускользающую сквозь его пальцы. Он, уставший, только что окончивший тренировку, — с голодным до сахара организмом шагает к месту, которое и знать бы не хотел, если честно. Пока чувства в его груди становятся такими большими и живыми, что болят, корчатся, вьются, — и, наконец, становятся самостоятельным существом без имени. И в ту секунду, когда он вновь видит его, стоящего у стойки, — твердость уходит из его костей, по одной молекуле за раз. А когда, наконец, глаза находят глаза, — цепкие, магнетические, что вновь тянут его вокруг земного шара, вокруг вращающейся оси, вокруг взрывающегося ядра и вбивают лицом прямо в асфальт… — …Добрый вечер, Месье, — тянет он между шумом пластинки. — Как обычно? — Да, и Вас, как обычно… — а после пробует свои слова на вкус, и тут же, под беспокойным солнцем-блюдцем, осознание превращается в стремление к самоуничтожению на месте. — И меня? Пока уголки его губ приподнимаются в легкой, едва видимой улыбке. А после звук смеха искрится столь громко, что все вокруг сжимается воедино и врывается Зоро прямо в грудь, — а может, это просто слуховой бред. Возможно, Санджи — это и есть бред, играющий с его нервами, чтобы довести до безумия. — Извините, — пока чужие радужки в летней дымке, а волосы мягко спадают на лицо. — Будет готово как обычно, Месье! За пределами своих собственных век Зоро теряется в внезапном отсутствии разума. Он уверен, что ничто не способно было подготовить его к тому, как Санджи посмотрит на него, — такими цепкими глазами, что пробираются столь глубоко и крошат ему скелет в лепестки ничтожных цветов. Он шагает и садится у высоких стеклянных окон, пока его глаза затуманены настолько, что могли бы превратиться в один из видов капучино. Юность его проста и глупа, прошитая нитью безрассудства, — и что-то во всем этом кажется ему нереальным — как солнечный свет, что спит на его щеках. Вопреки здравому смыслу и приличию он с такой жадностью смотрит на розовые кончики ушей Санджи — на его вены из атласных лент и руки, что просыпают сахар на его сердце сквозь толщу неба. Он манит его, как вызывающий привыкание запах бензина, — манит чем-то, что Зоро пытается понять — что-то, что нельзя сказать, даже сожрав наполовину потрескавшиеся губы. У него появилась привычка торчать в кофейне после тренировки не потому, что он особенно любит кофе или, не дай бог, занимается sanglant français, а потому что, может быть, — сегодня он найдет нужные мысли, чтобы предотвратить дальнейшее размножение чертовых мотыльков в его сердце. И, возможно, именно сегодня он решится подать на него в суд. Потому что это незаконно — быть таким, совершенно не прикладывая к этому никаких усилий, — таким: с солнцем в волосах, что льнет к склону его шеи; и голосом из всех видов усыпляющего газа. Пока что-то вроде бабочек материализуется и скользит по разбитым костяшкам Зоро, пробираясь и усаживаясь в его волосы, — или, возможно, это серые мотыльки, что норовят сожрать его разум заживо. И он, наконец, решает, что ему необходим следующий шаг. И надеется, что хорошим предлогом поговорить будет foutu essai по французской литературе. Зоро за все время своего бреда заметил, что Санджи всегда читает что-то когда нет посетителей, — что-то, где слова напечатаны слишком мелким шрифтом, чтобы их можно было разобрать на расстоянии двух столов и четырех стульев. Но, если быть честным, ему действительно нужна помощь, — ведь в месте, где вырос Зоро, люди толком и не читали книг, не говоря уже о иностранных, где язык льется и искрится, как маленькие муравьиные образования на бумаге. — Месье, — начинает он на два тона ниже. — Какое… мне-могу взять книгу для эссе о любовь… — слова искажаются в тупом блендере его рта, пока вовсе не превращаются в крошки, которые, кажется, никогда не обретут нужную форму, как бы он ни крутил их на языке. — …М-м, — тянет он задумчиво, едва скрывая улыбку, а глаза сверкают чем-то вроде озорства, чем-то вроде радости, чем-то, что непременно дергает уголок рта Зоро. Пока взгляд падает за чужую спину, натыкаясь на желтый всполох цветов — „подаренный” им веник, что похож на патлатый веер. Довольно опасный веер, потому что он всерьёз дурит ему разум, посылая совершенно ненужные сигналы надежды. А его сердце слишком упрямо, чтобы упустить и не зацепиться за них всех. Будто ему нужно много для этого. Будто этой мелочи не достаточно для того, чтобы пламя ожиданий и юности ярко вспыхнуло на щедро политой бензином почве. — Возьмите „le petit prince”… Прежде чем он успевает ответить, Санджи внезапно исчезает где-то за дверью подсобки. Пока Зоро с поразительной продуктивностью успевает себя накрутить, — не сбежал ли он от его тупости через заднюю дверь. И чувствует, как ромашки вокруг его ребер вянут и скручиваются в колючие узлы — разве это не глупо? — Здесь у меня есть… „les oiseaux vont mourir au pérou”, — медленно тянет он слова, пока каменистый мозг Зоро впитывает каждую букву, как съестное нечто. — А ту я могу принести завтра. — Тогда… дайте цифры. — их пальцы соприкасаются, когда тонкая книга передается из рук в руки. — Ваши цифры, чтобы я вернул… — Мой номер? — Да, номер. — и с маленькой победой тянет воздух носом, пока ветер с привкусом цветов облегчающе овевает ему шею. Ведь начирканного чека в его руке более чем достаточно, чтобы огонь от сердца мгновенно распространился по всему его телу. Как бы Зоро ни старался сдержать эти бредни, как бы ни старался не обнадеживаться раньше времени, не давать своему сердцу довольно раздуться, а сознанию вообразить себе слишком много, ему не под силу остановить этот бой мотыльков, что стремительно поджигают все вокруг. А то, что он видит в следующую секунду, стоит только серебру зазвенеть, — это то, как Санджи, не стесняясь посетителей, с закатом в ресницах и сдержанной улыбкой между губами, мгновением утыкается в желтые лепестки носом.⊹ ࣪ ˖
Его душа, плывущая цитоплазмой в сладкой вате ночи. И он, на балконе в самом сердце девятого округа Парижа — на десятом этаже, когда вокруг песчаная ночь, — настолько высоко, что, по ощущениям, можно схватить луну за хвост, и сорвать ее, как яблоко со стебля неба. Тишина столь привычно наполняется неуместным бредом — и лишь тихий шум машин с приглушенными вдохами и выдохами Зоро, — когда он вообще вспоминает, что нужно дышать; Когда он вышел из холодильника (душа) полный холодной воды, он надеялся, что хоть это поможет остудить его разгоряченные кости, — но улыбка все еще остается раздражающе яркой, словно звезды проели ему насквозь губы. Его выводит то, насколько он счастлив из-за него. Него, что так ярко мерцает в его памяти, — с искрами солнца в радужках и голосом, горящим на губах углями. Иногда его имя кажется слишком теплым, чтобы Зоро мог удержать его во рту: Sanjí, Sanjí, Sanjí — льется шепотом по его венам и оседает сахаром в задней части горла. Когда он пролистал книгу, — узнал, что Санджи нравится делать небольшие заметки на полях. И Зоро уже дважды перечитал каждую, пытаясь уловить голос по пятнам графитных букв; пытаясь воспроизвести его интонации, и то, как он тихо вдыхает в конце каждого предложения. И ночь, наконец, достигает своего апогея: [спасибо за книгу.] [как мне записать тебя, «любитель черного кофе, что должен мне книгу»?]⊹ ࣪ ˖
