Свободное падение (Серия: Змий; Часть 2)

Поджав губы от ощущения неприятной, гложущей душу тревоги, Эрик осторожно опускается на колени рядом с неподвижно лежащей на тюремном полу фигуре в черном одеянии. Не то чтобы ему раньше не доводилось видеть своего патрона в ранах или ушибах. Доводилось, и не раз.  Даже до того, как он надел на себя маску мстителя в черном.  Только на этот раз дела обстоят хуже.  Намного, намного хуже.  Потому что, что бы он сейчас ни сделал, чтобы залечить раны патрона, он прекрасно понимает, что просто оттягивает неизбежное. И это осознание нависает над ним черной роковой тучей, тяжелой и неотвратимой.    На спине рубашки патрона пятно крови, в центре которого виднеется маленький рваный разрез. Выходное отверстие раны, автоматически каталогизирует он, чуть ниже ребер.  Нанесенное остроконечным оружием, скорее всего шпагой.  Ему нужно посмотреть на входное отверстие. Он осторожно кладет руку на не запачканное кровью плечо патрона. Медленно, аккуратно переворачивает его на спину. Тревожно хмурит лоб при виде масштаба открывшихся его взору ранений.  Да, он успел разглядеть их немного ранее с крыльца, но видеть их сейчас вблизи….   Ох, дон Антонио …. Он вздрагивает от неожиданности, когда рядом с ним на землю кто-то ставит ведро с водой.  За ведром следует бутылка бренди и маленькая стопочка бинтов – все, что позволил ему использовать губернатор, и ни одной вещичкой больше.  Нет даже иголочки с ниткой, чтобы хотя бы остановить кровотечение. Эрик качает головой, прикусив губу, чтобы вслух не выразить свое недовольство. Поднимает взгляд на принесшего ему эти одобренные предметы улана – пожилого мужчину с состаренного солнцем кожей лица, тяжелыми мешками под выцветшими голубыми глазами, и подстриженными усами и бородой, пожелтевшими от многолетнего употребления табака.     – Спасибо…. – Он переводит взгляд на полоски знаков различия на рукаве его формы. – …Капрал. – Шедвелл, – рассеянно представляется улан, уставившись на неподвижно лежащую на земле фигуру.  – Капрал Шедвелл. – Он поворачивается к Эрику; тревожная складка прорезает его покрытый потом лоб.  – Он… эмм….. – Капрал неловко тыкает пальцем в сторону находящегося без сознания дона. – Я могу еще чем-нибудь помочь?   – Вы хотите помочь? – Эрик прищуривается на солдата, искренне удивленный таким заявлением.  Очевидно сомнение в его голосе прозвучало слишком уж четко, судя по тому, как недовольно хмурится на него капрал.  – Дон Антонио – человек хороший, – хриплым, грубым голосом оправдывается Шедвелл, осторожно оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что его не подслушивает один из людей губернатора, стоящий снаружи камеры.  – Всегда добрый, всегда готов помочь…. – Он качает головой, прискорбно поджав губы.   – Неправильно ето, шо губернатор сделал, – настаивает он более тихим голосом.  – Дон Антонио ентого не заслуживает. Змий мож и преступник, но он… он тут людям нужон. Без него… без него бу’ет не то. – Он откашливается, прочищая горло. Смущенно скребет свою бороду. –  В общем, я… это… я хотел бы помочь, если могу, – завершает он, бросая робкий, полный надежды взгляд на Эрика.    Эрик хлопает глазами, глядя на капрала. Такое искреннее выражение участия к своему патрону привело его в замешательство. Он не ожидал от солдат никакой доброжелательности по отношению к дону Антонио, учитывая тот род деятельности, которым занимается его патрон.  От отношения этого капрала на душе становится… приятно, по-настоящему приятно.  К сожалению, с угрюмой неотвратимостью думает он, теперь этот человек уже ничем дону Антонио помочь не сможет. Он открывает было рот, чтобы сказать это капралу, как вдруг в голове его мелькает отчаянная и, на его вкус, немного неприглядная идея.     Он вновь переводит свое внимание на патрона. Аккуратно отделяет пропитанную кровью ткань от самой серьезной из его ран. – Возможно и сможете, – задумчиво бормочет он, наблюдая за медленно кровоточащей раной на животе патрона. – Возможно и сможете. Он указывает головой на фляжку с порохом, висящую на поясе солдата. – Мне понадобится ваш порох, капрал. И спички, если у вас есть. Капрал Шедвелл какую-то секунду колеблется при упоминании пороха; бросает беспокойный взгляд на дверь камеры. – Что вы собираетесь делать? – нервно выдыхает он. Эрик многозначительно кивает на открытую рану. – Я должен остановить кровь, или он умрет, – с безжалостной прямотой говорит он.  – У меня нет никаких традиционных средств для этой цели, но…. Улан недоуменно хлопает глазами, переводя взгляд с раненного на собственную фляжку с порохом.  Затем его очевидно озаряет понимание, потому что он вдруг бледнеет, нервно, судорожно сглатывая. Мгновение спустя, он снимает фляжку с пояса и достает из кармана футляр для спичек.  – Вот. Эрик безмолвно кивает в благодарность. Быстрым движением открывает фляжку и высыпает небольшую горстку пороха прямо в рану. Но, взяв в руку спичку, он колеблется; хмурится, с тревогой глядя на пугающе бледное, расслабленное лицо патрона.   – Мне… эм… возможно, мне понадобится, чтобы вы его держали… на всякий случай, – бросает он через плечо, больше не обращая внимания на улана, который послушно присаживается рядом с ним на корточки.  Эрик ненавидит себя за то, что собирается сделать. Ненавидит тем больше за мучительное осознание того, что он собирается причинить своему любимому патрону невообразимую боль только ради того, чтобы он был в состоянии подняться на виселицу.  И какая-то часть его, большая часть его противится этой мысли, хочет положить конец его страданиям прямо здесь и сейчас.  Но Эрик в душе оптимист, и он сам своими глазами видел, как дон Антонио умудрялся побеждать в, казалось бы, невозможных ситуациях. Он должен верить, что на этот раз все тоже образуется, несмотря на то, какой ужасной представляется теперешняя ситуация.  Этот человек, его патрон, он – эль Сиерпе! Человек-легенда! А легенды... легенды не умирают.    Он на секунду закрывает глаза. Делает глубокий, успокаивающий вдох. Резко чиркает спичкой по подошве своего башмака, поджигая ее. И, принося мысленные извинения своему патрону, подносит пламя к ране. Порох возгорается с громким шипением, мгновенно наполняя воздух тошнотворным, все-подавляющим запахом горелой плоти. Эрик морщится, поднимая было руку, чтобы зажать себе нос. Но его личный дискомфорт быстро забывается, потому что в этот самый момент дон Антонио резко выгибается над полом, распахнув потемневшие от боли золотистые глаза и натужно и сдавленно крича.   – Помогите мне! – рявкает через плечо Эрик, отчаянно пытаясь удержать размахивающие руки патрона подальше от раны. Шедвелл, надо отдать ему должное, подчиняется практически сразу, всем своим весом наваливаясь на ноги дона Антонио, чтобы прижать его к земле. – Успокойтесь, дон Антонио, прошу вас! – хрипло молит Эрик, пытаясь до него докричаться. – Умоляю вас, не двигайтесь.   Но патрон, похоже, его не слышит. Распахнув в безмолвном крике рот, он продолжает корчиться, извиваясь всем до невозможности напряженным от боли телом и слабо сопротивляясь удерживающим его рукам.   А потом, также внезапно, напряжение покидает его тело, и он обмякает в хватке Эрика, оседая обратно на земляной пол. Эрик замирает. Осторожно, боязливо прижимает дрожащие пальцы к шее дона Антонио, чувствуя, как в груди беспокойно колотится сердце. – Он не...? – Без сознания, – выдыхает он в ответ на взволнованный вопрос капрала. – Просто без сознания.  Он садится на пятки, дрожащей рукой проводит по лицу. – Так лучше, – напряженным голосом утверждает он. – Так лучше. Ведь мне еще нужно прижечь рану у него на спине. Эрик переходит от слов к делу, работая с отчаянной скоростью человека, борющегося с собственной совестью и взбунтовавшимся желудком. Порох возгорается вновь, и за спиной Эрика раздаются звуки рвоты. По-видимому, капрал все же проиграл свою битву с тошнотой среди все усиливающихся тлетворных миазмов крови, пота и горелой плоти. Эрик судорожно сглатывает, отключаясь от всего, кроме лежащего перед ним человека, который, слава тебе господи, на этот раз не приходит в сознание.    – Все, я закончил, – шепчет он – напрасные слова утешения человеку, который все равно их не слышит. Таким же бесполезным подбадривающим жестом неуклюже хлопает дона Антонио по здоровому плечу.  – Я сейчас только обработаю вам остальные ранки и все. На его произнесенные шепотом пояснения не приходит ответа, но Эрик его и не ожидает. Он просто приступает к работе, аккуратно забинтовывая прижженные раны. Затем берет бутылку бренди, пропитывает один из бинтов алкоголем и начинает аккуратно промакивать им вновь открывшуюся рану на плече дона Антонио. Она уже не так сильно кровоточит, и Эрик решает просто дезинфицировать ее и наложить на нее чистую повязку.  Затем он так же дезинфицирует жуткого вида порез над правым виском патрона, выливает остаток бренди на глубокий след от шпаги, пересекающий правое плечо патрона рядом со старой раной, крепко забинтовывает оба пореза и использует остатки бинтов, чтобы смыть засыхающую кровь.   К тому моменту, как он завершает свою работу, он чувствует себя полностью выжатым, как физически, так и морально. Все, что ему хочется, это вернуться домой, закрыться у себя в комнате и не выходить оттуда как минимум дня три.  Вместо этого он старательно поправляет на патроне рубашку. Наклоняется ближе, прислушиваясь к его жесткому, затрудненному дыханию, к чересчур быстрому биению его сердца.  Ему безумно хочется сделать что-нибудь еще для своего патрона, сделать для него больше, доставить ему хоть капельку комфорта.  Он снимает с себя пиджак, с великой осторожностью кладет его дону Антонио на грудь, подтыкая его со всех сторон под неподвижную фигуру.  Эрик знает, что его патрон не любит холод. А ночью в этой камере на земляном полу ему будет так холодно. По крайней мере теперь у него будет хоть что-нибудь, чтобы согреть его.   И это весь комфорт, который он успевает предоставить, прежде чем за ним приходят люди губернатора и грубо вытаскивают его из камеры. *** Эзра загоняет Уорлока в дом, закрывает за ними дверь и устало прислоняется к ней спиной, закрывая глаза.  Он стоял на крыльце так долго, как только мог, впившись ногтями в перила и не обращая внимания на любопытные взгляды двух губернаторских жлобов, приставленных его охранять. Стоял, безуспешно пытаясь разглядеть, что происходит в темной камере. Но потом через дворик казармы из камеры до него донесся крик, хриплый вопль чистой агонии, и Эзра оказался не в силах больше это выносить. Не в силах был вынести мысли о том, что Кроули вновь причиняют боль. Поэтому он просто сбежал. Как трус. Спрятался в безопасности своего кабинета, скрипя зубами в безмолвном гневе на собственную беспомощность.   – Папа? – голос у Уорлока тихий и испуганный и настолько, настолько неуверенный, что у Эзры от отчаяния больно колет в сердце. Он впивается зубами себе в щеку, чувствуя странное удовлетворение от того, как нежная кожа рвется под неумолимым напором. Будто эта незначительная боль, этот ничтожный дискомфорт могут в какой-то небольшой степени искупить те муки, которым в каких-то нескольких шагах от него подвергается его друг. Могут как-то уменьшить стремительно растущее чувство вины, терзающее его еще с того момента, когда он впервые понял, кем именно является Кроули. Он устало проводит рукой по лицу. Осмеливается вновь открыть глаза. Наклоняется, чтобы загрести сына в объятия, которые получаются у него слишком отчаянными, чтобы обнадежить мальчика.  В горле теснит, и он не может выдавить из себя слова утешения, поэтому он довольствуется тем, что сильнее обнимает сына, прижавшись губами к его волосам.      И ждет.  Ждет пока сердце его не перестанет пытаться вырваться из груди. Пока дыхание вновь не выровняется. Пока он не будет чувствовать в себе достаточно сил, достаточно стойкости, чтобы вновь выйти на крыльцо. В итоге, особого выбора ему не оставляют. Со двора доносится какой-то шум, какофония голосов, говорящих на повышенных, угрожающих тонах, и Эзра хмурится, выпуская Уорлока из своих объятий. Он делает знак сыну оставаться в комнате, а сам приоткрывает дверь и выглядывает наружу.  Первый, кого он видит, это Эрик, стоящий прямо и неподвижно перед испепеляющими его взглядами губернатором и Морнингштерном.  Плечо у Морнингштерна забинтовано, замечает он. На скорую руку, явным непрофессионалом. И судя по тому, как жестикулируют губернатор и Морнингштерн, происходящий между ними тремя спор касается именно этой плохо забинтованной раны.  Что касается самого Эрика, то он безучастно смотрит на яро жестикулирующих мужчин, и его единственным ответом служит краткий, но четко отрицательный кивок.     Ответ этот явно не тот, который им нужен, и раздраженный губернатор знаком призывает стоящих неподалеку уланов и рявкающе отдает им приказ, от которого Эзра наконец встряхивается, словно выходя из оцепенения, и направляется целенаправленным шагом в сторону этой небольшой группы.   Он подходит к ним как раз, когда один из уланов открывает дверь тюремной камеры, готовясь запихнуть туда Эрика. – Что здесь происходит? – рычит он на своих людей, вкладывая в свой голос столько властности, сколько может. – Почему вы арестовываете этого человека? Губернатор поворачивается к нему, одаривая его холодным, тяжелым взглядом. – Не то, чтобы это вас касалось, капитан, – сквозь зубы цедит он, – но этот человек отказывается выполнять мой прямой приказ предоставить дону Люцию медицинскую помощь.  Я не вижу другого выхода, кроме как арестовать его за нарушение субординации и пренебрежение своим врачебным долгом. Эзра проглатывает вертящееся на языке оскорбление – ничего хорошего от того, что он рявкнет сейчас на губернатора, ему не будет.  Этот человек, все же, его начальник, нравится это ему или нет. Вместо этого он кивает, резко и немного ощетинившись.  – Возможно у сеньора Легиона есть этому разумное объяснение, – сухим тоном, вызывающе говорит он и переводит свое внимание на Эрика, который наблюдает за их разговором со смесью тревоги и вызывающей непокорности. – Вы можете сказать мне, почему вы отказываетесь лечить сеньора Морнингштерна? – спрашивает он у врача, подбадривая его небольшой, обнадеживающей улыбкой.   Эрик облизывает губы, бросает на губернатора очередной демонстративно непокорный взгляд.  – Я дал клятву «не навреди», – заявляет он дрожащим от возмущения и может быть немного от страха голосом. – Я нарушу эту клятву, если буду оказывать помощь убийце. Умница, думает Эзра, изо всех сил стараясь подавить одобрительную улыбку.  – Ну, вот вам и ответ, Ваше превосходительство. – Он поворачивается обратно к дону Гавриилу, одаривая его своей самой обезоруживающе невинной улыбкой и не обращая никакого внимания на гримасу еле сдерживаемой ярости, перекосившую лицо дона.  – Я полагаю, что изложенные сеньором Легионом причины более чем обоснованы. Губернатор Д’Арканжело подступает ближе, угрожающе рычит Эзре в лицо. – На вашем месте я был бы поосторожнее, капитан. Если вы не хотите, чтобы вас посадили за нарушение субординации вместе с сеньором Легионом. Взгляд Эзры становится жестче в ответ на эту угрозу; губы поджимаются в тонкую полоску. – Вы можете делать со мной, что хотите, Ваше превосходительство, – сквозь зубы выдает он натуженным от попытки не сорваться голосом.  – Но сеньор Легион – лицо гражданское, а не один из ваших солдат. Он не обязан следовать вашим приказам, и вы не имеете права заключать его за это под стражу. Д’Арканжело насмешливо фыркает; уголок его рта дергается вверх в надменной, самоуверенной ухмылке. – Вы забываете, что я здесь губернатор, – напоминает он. – Я имею право арестовать любого, кто, как я считаю, представляет угрозу правопорядку.     – И вы считаете, что сеньор Легион подходит под это описание. – Эзра даже не пытается скрыть свое недоверие. – Личный врач эль Сиерпе? – парирует губернатор. – Человек, который внаглую отказывается предоставить медицинскую помощь уважаемому члену нашего пуэбло? Эзра уверен, что губернатор услышал, как он скрежещет зубами.  – Вы называете монстра, который мучает и убивает всех, кто причиняет ему неудобство, уважаемым членом этого пуэбло?  Дон Гавриил тяжело вздыхает и качает головой, окидывая Эзру раздраженно снисходительным взглядом, будто Эзра – глупый маленький школьник, который никак не может понять, что ему объясняет учитель.  – Давайте я объясню вам проще, капитан, – говорит он твердым как мрамор и настолько же холодным голосом. – Эль Сиерпе – опасный преступник, и любой, кто с ним связан в какой бы то ни было форме представляет собой потенциальную угрозу правопорядку в этом пуэбло. Любое неосмотрительное действие со стороны этих лиц является основанием для немедленного лишения свободы в ожидании судебного разбирательства.  Вам понятно? Эзра стискивает зубы; руки сами собой сжимаются в кулаки.  Они оба, дон Люций и губернатор, пристально наблюдают за ним. Как два смертоносных хищника, ожидающие, что их жертва вот-вот сделает свой последний, роковой шаг.  Но других шагов у него просто не остается. Это вопиющее злоупотребление властью, и Эзра просто не может такое допустить.   Он открывает было рот, чтобы сказать это губернатору, но в разговор тихим, но хладнокровным голосом вмешивается Эрик. – Все в порядке, команданте. Лучше я пойду в тюрьму чем против собственной совести. Он бросает взгляд на Эрика, мрачно ему улыбается. Врач в ответ коротко кивает ему головой – жест спокойного принятия, жест прощения.     – Ну-с, команданте? – Да, понятно, – выплевывает он. Слова оставляют на языке горький привкус. И ему остается только смотреть, кипятясь в безмолвном осознании поражения, как улан кладет руку Эрику на плечо и подталкивает его к открытой камере. И в голове у него одна только мысль: он все это исправит. Бог ему свидетель, он найдет способ все исправить! – Очень разумно с вашей стороны, команданте. Возможно, для вас не все еще потеряно. Улыбка на лице губернатора становится шире, более самоуверенной, и Эзра сильнее сжимает кулаки, подавляя в себе почти непреодолимое желание стереть эту улыбку с его лица. Он отводит от губернатора взгляд, переводит его на Морнингштерна, которому как раз в этот момент один из людей губернатора помогает забраться на лошадь. – Куда вы везете его? – напряженным от еле сдерживаемого гнева голосом спрашивает он. Д’Арканжело пожимает плечами, как будто ответ и так должен быть очевиден.  – Сеньору Морнингштерну требуется надлежащая медицинская помощь. – Это я понимаю. – Эзра всеми силами старается не зарычать. – Но его рана не составляет угрозу для жизни, и у нас здесь несколько свободных тюремных камер. Почему нельзя вызвать врача прямо сюда? – В тюремную камеру? – Губернатор гавкающе хохочет, переглядывается насмешливым взглядом с Морнингштерном. – С какой это стати я буду сажать сеньора Морнингштерна в тюрьму? – А похищений, пыток и убийств для этого недостаточно? Дон Гавриил напрягается; в фиолетово-синих глазах сверкает раздражение. – У вас имеются доказательства этих возмутительных обвинений, капитан? – Доказательства? – потрясенно выдавливает из себя Эзра.  – Этот человек подвергнул пыткам родителей дона Антонио и убил их! Все жители гасиенды Кроули были тому свидетелями. Так же как они все были свидетелями тому, как он похитил юную сеньориту Кроули. Улыбка губернатора перерастает в торжествующую усмешку, будто ему только что при раздаче выдали козырной туз. – То есть вы хотите сказать, капитан, что единственными так называемыми жертвами предполагаемых преступлений дона Люция являются члены семьи и сообщники бандита эль Сиерпе, – медленно, тоном человека, уверенного в том, что победил своего оппонента, говорит он. – Странное совпадение, не так ли? – Есть и другие, – дрожа от ярости настаивает Эзра. Но он уже прекрасно понимает, что спор проигран; знает, что, несмотря на все, что произошло, ни у кого в пуэбло не хватит смелости, чтобы выступить с показаниями.  Ни у кого, кроме семейства Кроули, никогда не было достаточно смелости, чтобы пойти против Морнингштерна и его банды.   Дон Гавриил, похоже, убежден в том же.  – Что ж, когда вы найдете этих других, – с понимающей, самоуверенной ухмылкой говорит он, – вы обязательно дайте мне знать. А сейчас, с вашего позволения…. – Он отворачивается от Эзры, делает знак уланам открыть ворота. – …у меня есть более неотложные дела, чем сажать невинных людей за решетку. – Он кивает Морнингштерну, который наблюдает за их разговором с насмешливо скучающим видом. – Поедемте, дон Люций. Нет смысла больше откладывать этот визит к врачу.   И Эзра просто поверить в это не может. Не может смириться с тем фактом, что, после всего, что натворил это человек, этот монстр, ему дают просто выйти отсюда свободным человеком, в то время как Кроули…. Он сжимает зубы так сильно, что ему кажется, что челюсть его вот-вот лопнет от давления. Отвечает безмолвной, презрительной улыбкой на насмешливо победную ухмылку Морнингштерна, на его недвусмысленно угрожающее обещание пересечься с ним позже.  Он не может сейчас позволить себе сорваться; не может позволить себе оказаться заключенным в камере (а именно это и произойдет, если он даст сейчас волю своим эмоциям, он в этом уверен – губернатор только и ищет предлога, чтобы бросить его за решетку). Его положение сейчас и так достаточно шаткое. Он не может им рисковать. Не может, если хочет, чтобы у него был хоть какой-то шанс помочь Кроули.   Но он не может и наблюдать спокойно за тем, как этот человек безнаказанно уезжает отсюда.  Поэтому он поворачивается, чтобы уйти, вцепившись пальцами в пояс, чтобы не так сильно тряслись от мощной, беспомощной, грозящей разнести на куски саму его сущность ярости руки. Он успевает пройти менее двух шагов в направлении своего кабинета, прежде чем уши его улавливают где-то за спиной тихий свист пущенной стрелы, а следом за ним секунду спустя ни с чем не перепутываемое хриплое бульканье смертельно раненного существа.     Он резко разворачивается, и глаза его расширяются при виде впившейся в шею Морнингштерна стрелы. Окровавленный наконечник стрелы зловеще торчит из его трахеи.  Сам дон, неестественно напрягшись от болевого шока, судорожно глотает ртом воздух, бесполезно царапая руками выступающий из его горла, острый, скользкий от крови кончик стрелы. Темным, диким взглядом он мечется по двору, будто ища себе опору. На какое-то мгновение этот взгляд цепляется за Эзру. И Эзра получает крохотную толику удовлетворения, увидев в этих обычно высокомерных, жестоких глазах чистый, неприкрытый страх.  Еще секунда, и взгляд дона теряет фокус, покрываясь пеленой смерти, и Морнингштерн валится с седла, тяжело и грузно, как мешок грязи. Мертвым.   Заслуженное возмездие, думает Эзра, наблюдая за тем, как кровь этого человека медленной струей вытекает из смертельной раны, впитываясь в пыльную землю. Он не обращает никакого внимания на царящую вокруг него взволнованную суматоху, на крики «Индейцы! Индейцы! На нас напали!», и на пронзительный, перепуганный визг губернатора: – Закройте чертовы ворота!