На волю волн

— Знаешь, — сказала Пайпер, задумчиво глядя на тускнеющую линию горизонта, — Я тебя понимаю. Аннабет тяжело вздохнула и оперлась на свежепочиненный борт. — Ты о чем? — спросила она, уже зная, что ответит подруга. Весь экипаж Арго-II, после того, как они с командой Перси заключили сделку, счел необходимым поговорить с ней о случившемся. Кто-то — Лео — пытался шутить, кто-то — Джейсон и Хейзел — активно пытались вызнать у Аннабет все про ее чувства, а кто-то — умница Фрэнк — предложил сыграть в шахматы. Аннабет надеялась, что хотя бы Пайпер — человек, с которым она постоянно обсуждала свои чувства, человек, который знал все об их с Перси отношениях, ее лучшая подруга, дочь Афродиты — не будет к ней приставать из соображений такта. Надежды, видимо, не оправдались. — О Перси, конечно. Это была первая ночная вахта и Аннабет собиралась просто подментить Пайпер, не распространяясь о бушующих внутри эмоциях, но подруга явно была настроена на душеспасительную беседу. Аннабет разозлилась. — Ты думаешь, что ты понимаешь? — спросила она стискивая оббитый медью поручень, — Мне жаль это говорить, Пайпер, но ты даже не можешь себе представить глубину той задницы, в которой я оказалась. Он не помнит меня. Понимаешь?! Не помнит лагерь, друзей и семью. Ничего не помнит. Маму забыл! Маму, Пайпер! Салли Джексон достойна того, чтобы ее имя прославляли Боги — в конце-концов именно ее воспитание и доброта не дали Перси ввергнуть Олимп в Хаос! А он ее забыл! Голос у Аннабет сорвался, но она продолжила говорить, до боли напрягая мышцы спины и ног. — И, знаешь, проблема даже не в том, что он потерял память — то, что было потеряно, всегда можно найти, если человек хочет. Но Перси не хочет. Ты его видела?! Ему хорошо тут, в море! Он, — Аннабет сглотнула, тяжело прогнав по глотке колючий ком, — Он тут свободен. Лишен всех пророчеств. Счастлив. Без меня! Так что не думай даже, что ты можешь понять меня! Ты с Джейсоном хотя бы можешь поговорит, хотя бы… Вы можете построить свое будущее вместе, даже если прошлое было обманом, а я… А мы… Пайпер, он не помнит ничего! Слезы потекли из глаз сами собой и Аннабет зло смахнула их рукавом толстовки. Это была толстовка Перси — она успела ее забрать из домика Посейдона перед самым вылетом из Лагеря Полукровок и старалась носить как можно реже, чтобы запах не выветрился. Только в самые печальные и страшные дни она позволяла себе роскошь окунуться в знакомый утешительный аромат и представить, что ее парень здесь, что он обнимает ее и прячет от всех возможных проблем. Сегодня определенно был такой день. — О, дорогая, — сказала Пайпер и прижала лицо Аннабет к своей груди в нежном объятии, — Я совсем не то имела в виду. Конечно, вся эта ситуация ужасна и мне так жаль, что все это происходит. Прости, я не хотела тебя расстраивать. Аннабет попыталась подавить всхлипы и перестать дрожать. Ее мир, пусть не спокойный и не безопасный, но устойчивый благодаря непоколебимой вере в то, что она найдет Перси и они снова будут вместе, рушился с катастрофической скоростью. Больше не было «их». Перси, пусть и не сказав ничего прямо, отлично показал, что доволен своим положением и что покидать свой корабль не собирается. Он даже не спросил, откуда она его знает. Ему было все равно. Аннабет всхлипнула и стиснула зубы. Ей было безумно больно, но она не могла позволить себе развалиться. Не тут. Не сейчас. не тогда, когда Гея просыпается. Может потом, когда они выиграют войну, она запрется в домике Посейдона и окончательно сломается, но пока что она должна была быть сильной. — Тогда, — спросила она грубым, трескучим голосом, — о чем ты? Пайпер отстранила ее от себя и мягко взглянула в глаза. Ее улыбка была нежной и чуть-чуть игривой. — Он горячий, — сказала она, ласково поправляя волосы Аннабет, — Перси. Я имела в виду, что я понимаю тебя — в такого парня грех не влюбиться. И хотя он не в моем вкуе, но… Если бы не Джейсон, я бы… — Пайпер! — Слезы у Аннабет пропали так же внезапно, как и появились — Не говори так! Боги… Щеки её обожгло румянцем, а Пайпер лишь счастливо рассмеялась: — Ты видела вообще эти мышцы? А рубашку? Это же ходячий грех, а не деталь одежды. И серьга? Аннабет, парням очень редко идут серьги, но. — Пайпер прекрати! Аннабет почувствовала что краснеет окончательно и спрятала лицо в ладонях. Не то, чтобы она не отметила внешний вид своего (бывшего?) парня — он действительно выглядел теперь гораздо симпатичнее и взрослее. Просто думать об этом, не отвлекаясь на боль в груди было сложно. За год Перси подрос и вытянулся — весь детский жир сошел с его лица, заострив челюсть и скулы. Плечи его совсем раздались, сделав верхнюю часть туловища почти треугольной, а мышцы увеличились, создав удивительно гармоничный рельеф. И одежда… Пайпер была права — одежда на Перси была порождением порока. Рубашка, постоянно надувающаяся парусом от ветра, почти не скрывала загорелой кожи и литых мышц пресса и груди, а джинсы, пусть и свободные в голенях, облепляли бедра как вторая кожа, очерчивая приятные мужественные изгибы. — Вот, — сказала Пайпер, ткнув ее в щеку, — ты теперь понимаешь о чем я. Он очень горячий. Я понимаю, почему ты в него влюбилась. Все игривые мысли покинули разум Аннабет, вновь заменившись грустью и досадой. — Я влюбилась в него, — сказала Аннабет тихо, — До всего этого. Ему было тринадцать и он был похож на щенка. Он был даже ниже меня и у него были прыщи. А ещё он тупо шутил, а мне… Мне было смешно. Я не показывала этого, потому что мне казалось глупым — смеяться над тем, что он в очередной раз называет какого-нибудь монстра дурацким именем. Но я… Я восхищалась им. С самой нашей первой встречи — кстати, для справки, он пускает во сне слюни — я не переставала удивляться его стойкости. У него тогда… Салли… В общем, его маму забрали в подземный мир и он пошел ее спасать. Он не ныл и не плакался — только делал свое дело и я не понимала откуда у него столько сил и уверенности в себе. Он дрался с Аресом. Он его победил, Пайпер. Бога войны! Он пошел в Царство Аида. Он… Он столько раз меня спасал. И никогда не кичился этим. То есть, перед Богами — да, но со мной он всегда был таким… Приземленным? Понимаешь, он прошел все подвиги Геракла, Пайпс. Он силой одной лишь воли взорвал вулкан, держал на себе небо, остановил Кроноса и после всего этого все равно пускал слюни во сне. Я полюбила его не за внешность. Я полюбила его за то, что он — это он. Перси Джексон. Парень, не способный отличить Хирона от Харона. Верный друг, отчаянный бое, ласковый сын. А теперь его нет. Просто красивое лицо. Пайпер снова обняла ее и прижалась поцелуем к щеке. — Может быть, — тихо сказала она, — ты сможешь вернуть его? Моя мама любит настойчивых. И я не думаю, что он потерял все, что в нем было. Как бы он стал капитаном, которого так сильно любит команда, если бы был полнейшим засранцем? Может быть ты сможешь вернуть своего Перси. Аннабет покачала головой, но, противореча себе, тихо повторила: — Может быть. Они еще немного постояли вот так — прижавшись друг к другу. а потом Пайпер ушла. Аннабет не обиделась — день выдался тяжелым и им всем нужно было хорошенько выспаться. Теперь бессонница, терзавшая её месяцами, оказалась благословением — пускай друзья отдыхают, ей все равно не сомкнуть глаз этой ночью. Она стояла у борта, задумчиво глядя на отраженные в воде звезды — Арго-II шел вслед за летучим Голландцем медленно, но неуклонно. Двигатель уютно ворчал под палубой, штурвал тихо поскрипывал, сдерживаемый силками из веревок, а паруса, едва колышущиеся, хлопали, нагоняя ощущения умиротворения и покоя. — Ты очень много знаешь о моей маме. Аннабет вздрогнула и обернулась — кинжал блеснул в свете луны прямо под кадыком остановившегося за ее спиной парня. Перси не отшатнулся и даже не вздрогнул — просто склонил голову, будто птица, заметившая что-то интересное. — Что ты здесь делаешь? — прошипела Аннабет, прижимая лезвие к чужой коже, — Думаешь застать нас врасплох?! Перси издевательски приподнял уголки губ. — Я — сказал он, — тут дежурю. Если помнишь, дочь Афины, мы об этом договаривались. Кто-то из нашей команды дежурит у вас, чтобы вы могли отдохнуть. Ты решила пренебречь передышкой? Аннабет прикусила губу и опустила кинжал. — Я вам просто не верю, — сказала она, — Не хочу оставлять своих друзей под присмотром пиратов. — Браконьеров, — поправил её Перси, — Хотя, учитывая то, что мы служим Посейдону, который является королем морей, то мы, если подумать, вполне можем называться его стражами. Хорошо звучит — королевская стража, а? Аннабет поморщилась и отвернулась обратно к океану. — Служаки, — процедила она, — мне все равно, кем вы себя называете. Я вам не доверяю. Перси бесшумно переступил по палубе и устроился рядом с ней. оперившись локтями о поручни. — Это мудро, — сказал он, — хоть и бесполезно. Я мог бы убить тебя раз пять или шесть — ты слишком задумчива для стража. Аннабет пожала плечами — сил злиться у нее почти не осталось. Безумная усталость и горе тяжело осели в желудке, мешая чувствовать что-то иное. — Без разницы, — сказала она, — Я буду тут стоять все равно. Иди на свой корабль. Перси покачал головой. Темные вихры, непривычно длинные, заплескались в воздухе порванными парусами. — Нет. Я хочу узнать больше про свою мать. Я не знал, что она у меня есть. Расскажи мне. Аннабет горько рассмеялась: — Зачем мне? — спросила она, ненавидя то, что голос Перси — не её Перси, а совершенно незнакомого парня с его лицом, — заставляет её чувствовать себя лучше. — Почему ты вдруг решил, что я захочу рассказывать о ней тебе? Перси повернул голову и посмотрел на нее. Его взгляд ощущался почти физическим, горчим и знакомым касанием. — Потому что я тебя попросил, — сказал он просто. Аннабет почти рассмеялась, но он продолжил: — Иногда я вижу сны. Не такие, как видят полубоги, не о будущем, а настоящие. В них много всего происходит. Мне снится, как женщина, очень красивая, с темными волосами, ставит передо мной синий торт, как она держит меня за руку, пока мы стоим в автобусе, как она гладит меня по голове и говорит, что любит меня. Мне снится её голос — она поет про звезды. Мне снятся ее глаза, когда она, зажатая каким-то чудищем, распыляется в золотой пепел. Она мертва? Моя мама? Аннабет сглотнула пересохшим горлом и покачала головой. — Нет, — сказала она хрипло, — нет. Она жива. — Где она? — В вашем доме. Она… Она так тебя ждет… Слезы снова застыли в глазах Аннабет и она быстро заморгала, пытаясь из прогнать. Салли Джексон так надеялась, что она найдет Перси. Боги… как же она ее подвела… Перси положил свою руку поверх ее и коротко сжал. Ладонь у него была грубой и сухой — Аннабет не нашла в себе сил отдернуть руку. — Расскажи мне, — попросил он, — пожалуйста. Я… Я хочу вспомнить маму. Аннабет всхлипнула, подавив желание закричать «А меня ты не хочешь вспомнить?!» и сглотнув, начала рассказывать. Рассказ о Салли Джексон, а ее смелости, доброте и любви, о том, как она смогла вырастить и защитить сына Посейдона в Нью-Йорке, будучи совсем одинокой, о ее самоотверженности и жертвенности, был долгим. Слова лились из Аннабет будто ручей и она рассказывала про все. Про синюю еду, про вонючку Гейба, про Посейдона, про битву на Манхеттене, про месяцы ожиданий и комнату, что так и стоит неубранной. Перси слушал внимательно, не перебивая и не задавая вопросов, и даже когда рассказ Аннабет переключился с Салли на него, он не запротестовал. Дочь Афины, стратег, тактик, оратор, та, кому по праву рождения было положено излагать своим мысли четко и внятно, говорила и говорила, сбиваясь с темы на тему, теряясь в словах и событиях, а Перси Джексон, нетерпеливый оболтус, слушал ее внимательно и спокойно. Она рассказывала о его подвигах и глупостях, о смешных и страшных моментах, о том, как он раз за разом делал невозможное. О нем. Все. Без утайки и прикрас — все, как было. Закончить она смогла только к полуночи — когда горло уже драло от сухости, а глаза слипались. Тогда Перси отстранился и медленно, будто боясь спугнуть, обнял ее. — Спасибо, — сказал он, прижимая лицо Аннабет к своей шее, — Спасибо Аннабет. Это многое для меня значит. На секунду, на маленькую вечность, Аннабет позволила себе раствориться в его объятиях. Вдохнуть любимый запах соли и печенья, прирасти к чужому теплу и представить, что он вернулся. А потом отстранилась. — Мне пора спасть, — сказала она, не смея тешить себя надеждой на то, что он, после всего ей рассказанного, действительно вспомнить свою прежнюю жизнь. Он знакомым жестом провел по ее волосам ладонью и кивнул. — Спокойной ночи.