Дорога в никуда

      — И что теперь? — почти безразлично уточняю я, постепенно смиряясь с безвыходностью ситуации.       Фара постоянно ворчала о том, что пить колу вредно, рано или поздно мои печень, почки и мозги покроются язвами, а сама я перестану пролезать в дверной проем, но никогда из нудных уст сестры не вылетало, что из-за этой злосчастной привычки я застряну в прошлом.       — Теперь, нужно найти камень в нашем времени и вернуть тебя на место, — будто бы говоря очевидные вещи, Розалинда объясняет мне это, буквально считая меня законченной дурой, ещё чуть-чуть и она начнет разговаривать со мной по слогам. — А пока, ты не должна привлекать внимание, на студентку ты тянешь слабо.       Я судорожно начинаю искать зеркало, чтобы убедиться, что морщин в моем отражении не прибавилось, мысленно вспоминаю, чем мазала Фара свое лицо и скупаю все антивозрастные крема в интернете. Всегда знала, что нервничать вредно, но только что мне буквально сообщили, о том, что я не выгляжу на девятнадцать, а это выше всех оскорблений.       — Успокойся, — командный голос резко привёл меня в чувство. — У тебя отсутствует инстинкт самосохранения и субординация. Ты слишком выделяешься, это просто опасно. Тебя скорее упекут в лечебницу, чем ты доучишься этот семестр, — я уже слышала подобные выражения, в этом же кабинете, но от другой директрисы. Почему они все пророчат мне сумасшествие?       — Я могу стать вашим стилистом, — взгляд Розалинды буквально чуть не сжёг меня, появись здесь хоть капля бензина, от Алфеи остался бы лишь пепел. — Или заместителем, — в силу прискорбных обстоятельств, я была вынуждена находиться с Фарой всю свою жизнь, и уж ковыряться в бумажках и командовать - много мозгов не надо.       — У меня уже есть заместитель, — она упорно пропускает мимо ушей моё великодушное предложение нарядить её во что-то кроме этого серого безобразия. — Может быть ты неплохо моешь пол? — надменно уточняет она.       Эта бабка окончательно решила меня добить.       Непроизвольно, от услышанного я скорчила такую гримасу из смеси непонимания и отвращения, что будь тут поблизости какой-нибудь монстр из фильма «Чужой» нас бы не отличили.       Пауза затянулась. Компания начинает надоедать, а к общему знаменателю мы так и не пришли.       Из едва приоткрытых окон слышатся звонкие голоса, лёгкие разговоры, и едва уловимый запах цветущей вишни. Всё очень похоже и в то же время, совсем отличается от настоящего, в котором я жила.       Настойчивый звук резко вырывает меня из собственных мыслей. Не дожидаясь ответа, деревяная дверь летит в стену. Не удивительно, видимо вот так врываться в кабинет — это семейное.       — Эраклионский переросток меня доведёт до нервного срыва, — стук каблуков отчётливо раздаётся по комнате, она заходит сюда, как в свой собственный кабинет, тонкими пальцами перебирая стопки книг, уверенно двигая одну за другой, достаёт начатую бутылку виски. — Будешь? — кивает в сторону Розалинды, до сих пор не обращая внимания на меня, даже не оборачиваясь в мою сторону. — Андреас закончил школу три года назад, какого чёрта он до сих пор здесь ошивается и срывает мои практические лекции? Грёбанный бездельник, видимо его мать безбожно пила во время беременности, — резко оборачиваясь, чтобы протянуть директрисе стакан, она краем глаза улавливает движение на диване.       — И тебе добрый день, Кэтрин, — усмехается Розалинда, облокачиваясь подбородком на ладонь. Ухмыляясь, она берет стакан у нее из рук и кивает в сторону мебели, на которой сижу я. — Присаживайся.       На подкорке сознания, я ощущаю на себе прилипший взгляд матери, которая даже не осознает, кто сидит с ней рядом. Она смотрит на меня изучающе, но совершенно без интереса, будто я очередная забавная статуэтка, вроде того вырванного глаза, плавающего в банке на верхней полке.       — Ты та сиротка, которая ворвалась ко мне в комнату, чтобы ограбить? — уточняет она, вглядываясь в мои глаза, мои выпученные глаза от услышанного, были готовы выпасть из орбит, уверена, после моего прихода, она залила комнату антисептиком, а вещи к которым я прикасалась, просто сожгла.       — Это Ева, твоя новая ассистентка, — приговор оглашен, мы обе непонимающе смотрим на Розалинду.       Вероятно, матушка мысленно её прокляла. Или пырнула ножом пару раз. В общем, этот взгляд не сулил ничего хорошего. Я же взвешивала все плюсы и минусы, понимая , что мне , или бегать по мелким поручениям матери, или мыть пол. Второе уже не казалось настолько унизительным.       — Она же идиотка, — возмущенно вскрикивает мать. Её не смущает ни моё присутствие, ни недовольный взгляд Роз. — Я терпела, когда ты сначала подсунула мне клептоманку, которая тырила у нас наличные, я терпела, когда следующая была разговорчивой, настолько, что слухи которые она распускала, долетели до Солярии, в конце концов, я терпела третью, любительницу консервированной селедки, которая ела её, только в моё присутствие. Но это, — она тыкает в меня пальцем, так сильно, что я невольно вскриваю от боли. — Неадекватное нечто, она даже писать не умеет, — я, конечно, может и не выгляжу нобелевским лауреатом, но откровенно не настолько тупой, как она обо мне отзывается.       — Я её подготовила, Ева тебя удивит, — понятия не имею, почему неприступная, властная и охренеть какая важная Розалинда Хейл так выстилается перед обычным преподавателем.       — Какой чай я пью? — мать выжидающе смотрит на меня, явно рассчитывая на ответ.       — Зеленый? — уточняю я.       Кэтрин нетерпеливо вскакивает с дивана, залпом допивает остатки виски, резко ставит стакан на стол, стук от которого, громко разносится по кабинету, глухим треском отражаясь от стен и быстро уходит из комнаты, оставляя лишь легкий шлейф духов, напоминающий о ее недавнем присутствии.       — Она не пьет чай, — коротко комментирует Розалинда, едко указывая на мою ошибку.       А что я должна была ответить? Что она пьёт только крепкий алкоголь, а закусывает мозгами студентов?       — Откуда мне знать, что она пьёт, — с претензией в голосе недовольно высказываю я. — Вы тоже такая умная, нашли, что спросить, — она перебивает, не давая договорить последнюю фразу.       — Прикуси язык, таким тоном будешь общаться с равными, не бери пример с Кэтрин, такая фамильярность лишь её прерогатива, — чётко обозначает границы, — Ты утверждаешь, что она твоя мать, но понятия не имеешь, что та ненавидит чай? — уже с подозрением, директриса всматривается в мои глаза, пытаясь поймать меня на лжи.       — Тут такое дело, — я заминаюсь, не зная, как сообщить, что список трупов достаточно большой.       — Не мямли, — почти призыв к действию, директриса встаёт из-за стола, и подходит к окну, раскрывая его полностью, так, что запах вишни окутывает комнату и навсегда выветривает аромат духов, оставленный Кэтрин после себя.       — Я знать не знаю ничего о своей матери, потому что она умерла и меня воспитывала Фара, — Хейл оборачивается ко мне, совершенно не понимая, а сложная головоломка никак не складывается в её голове. — И Фара запрещала поднимать эту тему, «Кэтрин Даулинг» — книга, которую я так и не открыла ни разу, за всю свою жизнь.       — Вы похоронили всех выдающихся женщин или есть исключения? — уточняет она, почти усмехаясь смерти в лицо, нервно и на исходе, будто ком, застрявший в горле, она никак не может переварить услышанное. — Тоже Астер Делл? — спрашивает, надеясь получить хоть какое-то объяснение.       Я отрицательно мотаю головой, совершенно не зная подробностей этой истории.       — Намного раньше, я её даже не помню, — будь Розалинда чуть более чувствительной, уверена, что она пустила бы слезу. — Плохая идея общаться с ней, мыть полы мне понравилось больше.       Усмехаясь, она садится на подлокотник дивана, слишком близко для незнакомого человека. Слишком фамильярно для директрисы лучшей школы Иного Мира.       — Разберёмся, — почти по- матерински. — Может быть придумаем, как остаться в живых, без мирового коллапса, — а вот тут, все становится на свои места в моей небольшой черепной коробке.       Нет в её словах ни капли сочувствия. Есть чёткий план. Она обосралась от новости о собственной смерти и сейчас, шестерёнки в её голове крутятся с неистовой скоростью, стараясь этого избежать.       Розалинда Хейл — не ангельское послание свыше.       Эта женщина приспешница Сатаны , стоит всегда помнить об этом. И если я заключаю сделку с дьяволом, значит ни один из ангелов не предложил мне более выгодных условий.       Но пока, я ключ к её спасению, моя задница в безопасности и мы обе это понимаем. У меня козыри в этой партии игры.       — Тебе нужно переодеться, попроси у Фары, скажи, что это моя просьба, поживёшь пока в комнате с сестрой, — Боги и снова мы в этом адском кругу.       Я, Фара и нервный срыв.       — Я не хочу жить с ней, у нас разные интересы, она зубрила, занудная, безвкусная желейная масса.       — А ты у нас шоколадный торт, да? — уточняет она, подхватывая метафору. — В таком случае, ты можешь взять мою одежду, а жить в коридоре, — как всегда знает, что если предложить выбор без выбора, то придётся согласиться на нужное.       Устало вздыхая, я понимаю, что адская жизнь только начинается, и не у меня, а у Фары.

***

      Даулинг мысленно казнила младшую миллион сотен раз. С каждым часом воспоминаний с сестрой в её голове становилось все больше, но в глобальном смысле ничего вокруг не менялось.       Пока земля не уходит из-под ног, океаны не вытекают из берегов, причин для волнения почти не было.       Только одна.       И звали её Ева Даулинг.       Прошло уже несколько дней, с тех пор, как она заделалась в путешественники, решив, что игры с судьбой — её новое хобби, а безрассудность — главный спутник в этом деле.       Фара уныло ковыряла свой обед в общем зале, есть не хотелось, она была полностью погружена в себя, даже не заметив, как Блум уже несколько минут стояла около директрисы, ожидая ответа.       — Присаживайся, — учтиво указав ладонью на стул, стоявший напротив, директриса вырвалась из собственных мыслей, так и тянущих её камнем на дно.       — Я уже несколько дней ищу Мисс Даулинг, но её нигде нет, — изрекая очевидные вещи, Блум упрямо всматривается, ожидая, что та поможет ей в решении вопроса. — Может быть вы могли бы дать мне другого куратора? — учтиво уточняет рыжая.       Устало выдыхая, имя сестры так и крутится у нее в голове, не давая и секунды покоя. Ей уже кажется, что планета действительно крутится вокруг Евы, а не солнца.       — Я решу этот вопрос, как можно скорее, — любезно обещает она, мысленно перебирая подходящих кандидатов. — Ева в отъезде, сложно сказать, когда она вернётся, — Фара не любила давать ложные надежды , но ещё больше не любила терять контроль.       Закусив нижнюю губу, она внимательно изучала Питерс, сидевшую напротив. Но мысли были совершенно не здесь. Животный страх, ведущий, оправдывающий каждое действие, буквально кричал о том, что до конца осталось совсем немного. Отстроенное годами, уклад, сложившийся за десятилетия, вот-вот рухнет с лёгкой руки младшей сестры.       Она обязательно все испортит. Она всегда всё портит.       — Можно тебя на минуту? — Бен как всегда обходителен и аккуратен, он легко касается ладони женщины, которая последние дни будто совсем не здесь.       Директриса кивает Блум, аккуратно встаёт и проходя мимо, легонько похлопывает Питерс по плечу, гарантируя, что все наладится.

Врать Даулинг так и не научилась.

      Медленно проходя вдоль столов, идя следом за Харви, Фара не заостряет взгляда ни на феях, живо обсуждающих последние новости, ни на специалистах, решивших потренироваться прямо посреди обеденного зала, про себя отмечая, что обязательно сделает выговор Сильве.       Останавливаясь за углом, где не слышно ни голосов подростков, ни стук мечей, даже запах еды едва уловим, Бен облокачивается спиной на холодную стену, снимает очки и потирает переносицу, не зная с чего начать разговор.       — Да говори уже, — не выдерживает Даулинг, не терпя обходительности, ей хочется прямоты и откровенности. — Не тяни.       — Ева, — это имя сегодня преследует её по пятам, обязуясь довести до психиатра.       — Уехала, — почти выплёвывает она отрепетированный текст, заученный до дыр.       — Угу, в девяносто восьмой год, — парирует Харви. — Придумала мне пару обидных кличек, и судя по всему понятия не имеет, как вернуться назад, — обычно мягкий Бен, сейчас был на взводе, испарина покрыла макушку. — Ты знаешь, освобождением кого, это может обернуться.       Она знала. Думала об этом каждую ночь, каждый день. Эта мысль не отпускала, не давала покоя, ни минуты с тех пор, как Ева испарилась.       Это то, чего боялась Фара.       Ни коллапс, ни вышедшие из берегов океаны на самом деле так сильно не беспокоили старшую сестру.       Даулинг боялась, что секрет выплывет на поверхность и за него придётся заплатить.

***

      — У тебя совершенно нет нормальных вещей, — я разоряю шкаф сестры, которая воспринимает меня теперь исключительно, как капризную соседку, безуспешно избегающую её мать.       Я беру острые ножницы и под возмущённый крик Фары отрезаю кусок рукава. Она считает, что я сумасшедшая, я считаю, что у нее отсутствует вкус.       — Это была моя любимая кофта, — она резко выхватывает вещь у меня из рук, чтобы я не успела отрезать второй рукав.       — Это была твоя любимая стремная кофта, теперь это будет классный топ, — отбирая вещь обратно, я безжалостно отрезаю кусок ткани, чтобы она не успела отреагировать.       Эта война никогда не закончится. Мы цепляемся по любому поводу.       Я с утра сплю, она открывает окна, начинает день с зарядки и практикуется в магии.       Днем, она читает книги, пропадает на тренировках и прислуживает Розалинде, я же избегаю Кэтрин, бесцельно хожу по окрестностям и стараюсь не попадаться на глаза Хейл.       Вечером, она опять читает, пропадает в компании друзей, с которыми тренируется, скучно, однообразно, совершенно ожидаемо. А я торчу здесь, словно заложница.       И так уже несколько дней. Невыносимых дней.       — Это ты Эвелина? — он стоит в дверном проёме, совершенно невозмутимый, вызывающе-нахальный, немного небритый.       Я оборачиваюсь к сестре, абсолютно убеждённая, что этот товарищ пришёл к ней.       — Её зовут Фара, — закатывая глаза, я указываю пальцем на нее. — Выйди мне нужно переодеться, или хотя бы отвернись.       Он усмехается, поглаживая подбородок.       — Я знаю, как зовут Даулинг, — наклоняет голову набок, продолжая пялится. — Кэтрин решила, что я посыльный, она ищет тебя.       Не отворачивается, смотрит на реакцию. Фара кивает ему, получая сухой кивок в ответ.       — В таком случае, ей нужно выучить моё имя, меня зовут Ева, — жестом указываю ему на выход. — Я не буду переодеваться в присутствии незнакомого мужика.       — Андреас Эраклионский, — смотрит на меня, как будто это имя мне должно говорить о чём-то.       Кроме оскорблений матери в его адрес, я больше не могу вспомнить ничего стоящего, где я еще могла бы слышать о нём.       — Вот и познакомились, снимай майку, — пошлый, невежественный, тупой.       Как раз в моём вкусе. Люблю подонков.       — Не так быстро, Энди, — от услышанного на его лице появилось непонимание, а из уст Фары вырвался недовольный вздох.       — Он принц. Наследник престола, — она поясняет, словно каждый должен знать об этом.       — Не король же ! Это не дает ему право поглядывать за мной.       — Это не даёт тебе право коверкать моё имя.       Нудный — это его имя, Сноб — фамилия. Всё-таки Кэтрин бывает иногда права. Зазнавшийся ублюдок — фраза, которую я слышала с заядлой периодичностью.       Сообщить ему о том, что он тоже сдохнет или сдержаться? Я почти не помню его, так, изредка появлялся, проводил несколько лекций в год, а потом исчез. Но он точно не был таким мерзким, как сейчас. Корона определённо давит на голову и перекрывает доступ кислорода в мозг. Кстати, королем он так и не стал.       — Не заставляй Кэтрин ждать, ей нельзя нервничать, после этого она много пьёт, — усмехается и смотрит на Фару ожидая её реакции, но та лишь сводит брови и молчит.       — Как скажешь, Энди, — намеренно выделяю последнее слово, немного растягивая гласные.       Фара едва заметно улыбается, выдыхая облегчено, совсем неслышно. Она живет по правилам, верит в справедливость, иерархию. Надеется, что рано или поздно, бумеранг догонит и самовлюбленного кретина. Это не напускное, это действительно внутренние законы, переступить которые она не в силах.       Он психует, недовольный, не привыкший к такому отношению, явно не спустит мне это с рук.       Потребует извинений, уязвлённое эго — опасно.       Уязвлённое эго будущего правителя — почти приговор.       Специалист не тратит своё драгоценное время на нас, разворачивается не дождавшись стриптиз - шоу, громко хлопает дверью и уходит.       — Спасибо, — звучит глубже, чем просто обыденная поверхностная благодарность.       — Расплатишься кофтой, — почти по-сестрински, на секунду мне кажется, что не всё потеряно. — Я не нравлюсь Кэтрин.       Фара улыбается, по-настоящему, искренне, я не видела её такой примерно никогда, а после того сраного великого похода и вовсе не вспомню былой лёгкости.       — Расслабься, ей никто не нравится, — она всматривается, прищурившись. — Забавно, но ты просто копия мамы в молодости, — она лезет в шкаф и достает альбом.       Я видела его много раз, но открывая сейчас там множество фотографий Кэтрин. Она молода, красива, нарядна. Держит маленькую Фару на руках, катает на качелях, гуляет в садах, будто на секунды жизнь застыла на этих листах.       В моем же времени, фотографий было заметно меньше, мамы и вовсе на них не было. Будто навсегда вычеркнута. И забыта.       — Вот, — она протягивает мне фото совсем молодой Кэт. — Просто копия, удивительно, — Фара усмехается, сравнивая нас. Для меня же, ничего смешного нет.       Как можно было избавиться от этого? Зачем стирать всю память о матери под чистую? За что? Даже если Кэтрин Даулинг — последняя сука на планете.

Она наша мать.