Беги! Не сбежишь!

      Я все-таки смог вывести его из себя. Всё оказалось куда банальнее, всего лишь правда. Неприятная, болезненная, чистая правда — самое действенное средство. Она отключает даже самый извращённый и изощрённый разум, срывая с цепи всех дикий псов, в попытке защититься. Но ничто и никто не в силе спастись от её разящего удара. И даже Дьявол был повержен.       Очнулся я на больничной койке. Я был в этой комнате всего пару раз. Обычно Дьявол не допускал, чтобы моё состояние требовало постоянного врачебного наблюдения. Один раз я оказался тут от передоза, второй после бурных игр одного клиента, но впервые от его руки.       Врач-мудак усмехался и брезгливо морщился, когда осматривал меня после пробуждения. Сказал, что обезболивающее мне запретил Хозяин в качестве наказания, и посоветовал больше так его не злить, иначе в следующий раз охрана может не успеть оттащить его. Я лишь пожал плечами, на что получил упрекающий взгляд и громкое фырканье.       Он обработал раны, местами, как я понял, пришлось зашивать, смазал, что надо, поставил какую-то капельницу и ушёл, сказав, что медсестра позже поменяет. Я лежал и смотрел в потолок, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, лишь бы чуть отвлечься от боли. А больно и правда было очень. И глаз один не видел, надеюсь, он просто заплыл, и я его не лишился. Хотя, честно признаться, было как-то пофиг. Губы склеились, пить хотелось ужасно, как назло на тумбочке рядом стоял стакан с водой, я видел его краем целого глаза. Его будто специально туда поставили поиздеваться, даже если бы мои руки слушались, я бы никак не смог дотянуться из-за удерживающих ремней.       Позже пришла медсестра, наконец то дала воды, поменяла капельницу, отметив, что у меня начинается жар. Я даже чуть порадовался, хоть уснуть смогу, а может и вообще подцепил какую инфекцию и быстрее избавлюсь от всего этого.       Я и правда скоро провалился в незабытье. Тряхало меня сильно, мне было то безумно холодно, что зуб на зуб не попадал, то казалось, что меня кинули в огромный костёр, прям как ведьм в средневековье. Я сгорал во льдах, такие себе ощущения. Не знаю, сколько это продлилось, но когда очнулся обнаружил, что у меня появился сосед.       Мальчишка был совсем мелкий, лет двенадцать-тринадцать на вид, не больше, но думаю, что он старше, просто выглядит так. У него на запястье был гипс, и курносый нос разбит, от чего под яркими зелёными глазами светились не красивые черно-фиолетовые синяки. Он был полностью голый, как и все ребята здесь, только рёбра перемотаны, поэтому мне хорошо были видны и остальные ссадины и гематомы по всему худому, подросково-несуразному телу.       Он сидел на кровати, прижав сломанную руку к животу и пялился на меня. При чем вообще не стесняясь, в открытую, да так внимательно, что зачесалось всё тело от желания сбросить с себя этот взгляд. Я открыл рот, чтобы гаркнуть на него, но смог издать только сиплый хрип и залился сухим кашлем. Мелкий тут же подскочил с кровати и всунул мне в рот трубочку. Когда прохладная, живительная влага разлилась по иссушенному горло, я, не сдержавшись, застонал.       — Ещё? — тихо пропищало это чудо в перьях.        Не, правда, он похож на цыплёнка. Волосы всклочены, с одной стороны примяты и стоят вверх, видимо лежал на этой половине, и цвет какой-то дурацкий, не рыжий, не русый, желтый, блять, цыплячий!       — Нет, спасибо, — тяжело хриплю.       Он отставляет стакан обратно на тумбочку и стоит. Стоит и смотрит своими фонарями-глазищами. Не моргает. И улыбается. Едва заметно, одними уголками. Как маньяк-убийца прям. Блять, мне жутко от этого взгляда! А вдруг он псих и нападёт на меня? Я же даже отбиться не смогу! Он то только за ногу в отличие от меня привязан!       — Ты че? — сильно хмурясь, стараясь звучать спокойно, спрашиваю пацана.       — Ничего.       И стоит. Блять, да что за пиздец!       — Ну?! Что ты встал?! Что надо?! — грубо, но он меня реально пугает.       — Простите, — шепчет и уходит к себе на кровать.       Фух, я шумно выдыхают от облегчения. Но не надолго. Потому что всё равно он не сводит с меня глаз, но хотя бы с расстояния в два метра. Молчим хрен знает сколько, в итоге я не выдерживаю.       — Блять, вот что ты уставился?! Отвернись! Бесишь!       — Простите, сэр, — виновато шепчет и садится, облокотившись на спинку кровати и притянув в себе костлявые коленки, обнимая их здоровой рукой.       Теперь моя очередь на него пялиться. Несуразный он весь какой-то. Смотрит в стену напротив, иногда косится на меня, но тут же пугливо отводит взгляд. Руки спички, ноги не лучше, все позвонки видно, его на уроках биологии вместо скелета использовать можно. И волосы эти ярко желтые. Жуть какая-то одним словом. Дёргается, трясется, весь сжимается, словно боится, но всё равно украдкой подглядывает. Любопытный, хоть и забитый. Как же он похож на Чейза… Не внешне, а в общем. Ловлю себя на мысли, что Чейз скорее всего был такой же до Дерила. У него и сейчас остались некоторые привычки, движения, ужимки, словно из того времени.       — Что у тебя с волосами? — грубовато спрашиваю, словно приказ отдаю, но с мои голосом по-другому сейчас и не получится.       Он пожимает костлявым плечом, на котором красуется огромная космическая гематома.       — Облили чем-то. Оно не смывается, — отвечает тихо и равнодушно. — Воспитатель сказал, что если не смоется, придётся сбривать.       — Кто облил?       — Гости, — меня начинает злить его спокойный тон.       — Они же тебе руку сломали?       — Да.       Я закипаю. Вот какого хрена он такой спокойный?! Ни один мускул на мордочке не дёрнулся. Он смотреть на меня боится больше. Какие-то ублюдки избили его, переломали кости, уделали в какой-то несмываемой хрени, а ему пофиг! Да как так-то?!       — Болит?       — Сейчас нет, мне тётенька укол сделала.       Тетенька… Кто вообще так говорит?!       — Тебе сколько лет? — задаю возникший от возмущения вопрос, но ответ знаю заранее. Туплю я от боли видимо.       — Не знаю.       Да знаю я, что ты не знаешь. Блять, как бесит всё! Как же он, сука, похож!       — А зовут как?       Ну как-то же их тут должны называть, хотя бы номерами.       — Кью.       — Кью?! Это что за имя такое?       — Не знаю, воспитатель так называет.       — Ну, ладно, агент Кью, я тогда агент Эм.       — А? — он наконец поворачивает на меня голову, удивленно таращась, но тут же отводит взгляд. — Я не агент, просто Кью.       — Да, блять, — рука аж зачесалась от желания приложиться ко лбу. — Ну, это как в «Людях в чёрном».       — А, почему?       — Что почему?!       — Почему в чёрном?       — Господи, — ох, нет, этот цыплёнок все нервы мне вытрепет. — Это фильм такой, «Люди в чёрном» называется. Он про агентов специальной службы, что занимаются розыском и поимкой межгалактических пришельцев-преступников.       — Нам такой не показывали, — как-то по детски расстроенно заявляет мальчишка. — А у них, у агентов этих, тоже есть питомцы?       Закусываю губу, хмурясь. Ну, вот как ему объяснить, что «питомцами» нормальные люди называют кошечек, собачек, хомячков, даже рыбок, но никак не таких же людей?! Снова злюсь.       — У них была собака, но она говорила, и вообще не совсем собакой была.       — Говорящая собака?! Такого же не бывает! — воодушевленно-возмущенно вскрикивает цыплёнок, даже подпрыгивает на месте, выпучивая свои глаза цвета весенней травы, но тут же тушуется и снова прячется.        Неужели я страшнее всех тех ублюдков? Обидно как-то становится, не хочу, чтобы он боялся, в его жизни, которую вообще с трудом так можно назвать, и так полно ужасов.       — Говорю же, это собака не собака, она инопланетян, — он с любопытством вытягивает тонкую шейку, покрытую синяками, чуть склонив голову.       Сам не понимаю, как так вышло, но начинаю пересказывать мальчишке сюжет фильма, и вот уже скоро он не прячется, не дрожит, а лупится на меня широко раскрытыми глазищами, рот открывает, морщится и кривится. Вообще у него мордочка забавная такая, просто целый букет эмоций, которые он даже не пытается скрыть. И смеется так радостно, так звонко и живо, а мне так хуево, что реветь охота. Ну, вот как он может так чисто смеяться, когда вокруг столько грязи?       Прерываю рассказ и отсылаю Кью обратно на его кровать, когда и как он успел перебраться на мою, я не понял, когда слышу повороты ключа в двери. Врач явился нас осмотреть, а за ним медсестра с лекарством и едой, правда мне не перепадает. Ага, в курсе, наказание! Но пофиг. После череды презрительных шуточек и фразочек, а также проведения унизительных процедур с уткой и заменой катетера в члене, благо хоть простынкой накрыли, а то я бы точно со стыда помер перед мелким, на этих врачевателей как-то похрену, весь медицинский персонал наконец-то свалил.       Длинно выдыхаю и прикрываю глаза. За болтовнёй с цыплёнком я как-то и забыл о боли, но после этого мучительного осмотра всё снова вернулось. Лежу некоторое время, пока рядом, вот прям над ухом что-то громко, даже оглушительно, не звонкает. Тут же открываю глаза натыкаясь на пернатое чудо. Он вновь стоит надо мной и пялится. Что за привычка у него дебильная такая! Я вздрагиваю от неожиданности.       — Блять! Ты че так пугаешь?!       — Простите, — он снова сжимается, становясь ещё меньше, чем есть. Как же похоже… Неужели они все тут такие?       — Чего ты хотел?       Он закусывает и так разбитую губу, молчит и протягивает мне свою железную миску с ложкой внутри, которая звонко бьётся о края. Видимо этот звук и вывел меня из дремы.       — Я вам оставил, — тихо говорит, украдкой смотря исподлобья. Стесняется или боится? Я думал, момент со страхом мы уже прошли.       — Ешь. Это твоё, — твёрдо и строго заявляю цыплёнку.       — Вы же хотите, — тихо отвечает и тарелку не опускает.       — А ты не хочешь?       Знаю я, как тут кормят, одной порции на одного такого мелкого и то слишком мало, куда уж на двоих. Он пожимает своим космическим плечом. Кажется, я вижу, как его кости ударяются друг об друга, что конечно невозможно, но просто он слишком худющий. И ещё это пиздец до грудной боли знакомый жест. Блять!       — Ешь!       Рыкаю на него и отворачиваюсь. Слышу, что не уходит, стоит всё также рядом, гремя этой чертовой ложкой, а через мгновение она появляется возле моего носа, наполненная какой-то серо-желтой массой. Ну вот что за упёртый птенец! Кидаю на него резкий и злой взгляд, он виновато опускает голову, но я вижу, как дёргается уголок его губ. Мелкий то с характером, как и… Сука! Мне походу его в наказание подселили, не иначе! Тяжело выдыхаю, но открываю рот, принимая ложку. Каша отвратительно безвкусная, но к такой еде я привык. Не уверен, что вообще хочу это есть, но глядя в сияющие глаза цыплёнка, просто не могу отказать. Я никогда не мог ему отказать. Блять! Это не Чейз! Хватит видеть его в мелком!       Он примостил тарелку на краю кровати, сломанной рукой поддерживает мне голову, чтоб не подавился, второй кормит. И лыбится широко. Больше на оскал похоже, но мне нравится. Никогда не думал, что мне будут нравится мелкие, худые психи, но как вышло. Каша заканчивается быстро, там есть то нечего, только желудок раздразнил, ну, ладно, хоть что-то. Благодарю птенчика, он кивает и убегает за дверь возле его койки, там походу туалет, слышу, как шумит вода. Возвращается уже с чистой миской и ставит на свою тумбочку. Нахрен тут вообще тумбочки? Будто у нас есть вещи, бред! Потом вдруг ойкает и хватает стакан с трубочкой, подставляя мне. Я с наслаждением пью, а то во рту будто кошки насрали после этой жрачки. Говорю «спасибо», и мелкий, тряхнув своей дурацкой шевелюрой, уходит к себе на кровать. Я даже удивился, что он по обычаю не остался стоять над душой.       Пялюсь в потолок, стараюсь не думать, хоть и ощутимо потряхивает, и не понятно от вновь поднимающейся температуры или от того, как грудь сводит. Вот нахрен этот мелкий тут появился? Вот зачем он такой? Я же пытаюсь забыть, пытаюсь не скучать, пытаюсь избавиться от этой разрывающей изнутри тоски. А тут он… И так легко закрыть глаза и услышать мягкий смех, свистящее сопение, ощутить нежные касания, вдохнуть полной грудью и наполнить лёгкие запахом дождя, свежескошенной травы, весны…       — Эм? Эм?       Хмурюсь. Мелкий стонет что ли?       — Агент Эм?       Блять! Я просто начинаю ржать. Тупо, но не могу сдержаться. Что за чудо в перьях? Ну правда, это невыносимо!       — Что тебе… Ха-ха… Агент, прости Господи, Кью? Ха-ха…       — Я же сказал, я не агент, — дуется. Чертовски нелепое создание!       — Оки, чего хотел то?       Он кусает губу и молчит, а когда всё же спрашивает… Уж лучше бы молчал.       — А каково это иметь хозяина?       Вся непринуждённость и лёгкость, что были ещё секунду назад улетучиваются. Я аж захлёбываюсь волной злости и бешенной ярости.       — Что… Зачем тебе…       — Нам сказал воспитатель, что скоро нас заберут хозяева. Все радуются, — он как-то неопределённо кривит губы и морщит распухший нос.       — А ты? — горло стянуто, будто спазмом, слова с трудом выходят наружу.       — Не знаю… Я боюсь, — шёпотом, будто раскрывает страшную тайну, отвечает цыплёнок. — А вдруг я ему не понравлюсь? Вдруг он меня не будет любить?       Ох, мелкий… Он не будет тебя любить. Эти твари вообще не способны на любовь. Но не могу я ему этого сказать. А что собственно я могу? Сказать, что твоя адская жизнь превратится в ещё больший ад?! Да он даже не понимает этого!       — Нормально всё будет.       Вру. И грудь тянет. Сука! Отворачиваюсь, пряча выступившие слезы. Он же ещё совсем ребёнок. За что, блять?!       — А расскажете ещё про агентов?       Наивный детский вопрос вырывает меня из больных мыслей. Даже улыбаюсь. Рассказываю. Долго. Пока с соседней койки не раздаётся чуть свистящее посапывание. Забавный он всё-таки. Рот открыл. И слюни пускает. На маленькую ладошку под щекой. Я так скучаю, пушинка! Я так скучаю…

*****

      Единственный плюс от этого пернатого, что я забываю о боли. Он просто не даёт сосредоточиться. Его прям жутко много. И он ужасно неугомонный. Он вообще умеет молчать? Я в жизни столько не говорил и не рассказывал. У него просто куча вопросов, и чем больше я что-то объясняю, тем больше их становится. Это невыносимо. Но мне нравится, хоть и рыкаю на него чуть, потому что прям выбешивает, но он не обижается, даже внимание не обращает. И я ему благодарен. Один бы точно свихнулся.       Ещё он кормит меня, делится своей едой и попить даёт. Чуть двигает меня, а то уже все мышцы болят от лежания. Я не могу встать из-за ограничителей на руках и ногах, но он подкладывает мне под спину подушки, чуть приподнимая, конечности конечно тянет, но зато хоть чуть легче остальному телу. Так проходит несколько дней, тихо, мирно, даже как-то по домашнему. Но всё не может продолжаться вечно.       Я спал, когда услышал тяжёлое и шумное открытие двери. Свет ночью горел слабый, но хотя бы его заглушали, а то под ярким белым спать вообще невозможно. Глаза, ещё толком не отошедшие ото сна, с трудом разглядели возвышающуюся над зажатым в углу кровати мальчишки фигуру. Дьявол. Сука! Что он здесь забыл?!       — Отойди от него!       Оно вырвалось само собой, я даже не понял как, но уже поздно думать. Мысленно матерюсь на себя. Зная Дьявола, он бы и внимания не обратил на мелкого, так глянул и забыл, но после моего не шибко умного комментария я вижу искорки любопытства в жёлтых глазах.       — Интересно… — протягивает Дьявол, смотря на меня, чуть склонив голову.       Блять! Он присаживается на мою кровать и дёргает рукой, призывая цыплёнка к себе. Мелкий боится, трясется, словно у него судорога, но спускается со своей койки. Дьявол пальцем указывает на пол, и мальчишка опускается на колени возле его ног. Цепляет пальцами острый подбородок, вращаю голову мелкого из стороны в сторону, оценивающе разглядывая.       — А он ничего, — подводит итог. — Хочешь подарю его тебе?       — Ты совсем ебнулся?       — Что не нравится? — деланно-удивленно спрашивает Дьявол. — Малыш, солнышко не хочет тебя, слышал? Хм, какой от тебя тогда толк, если даже питомец не хочет тебя в питомцы, а? Придётся от тебя избавиться, прости.       У меня сердце останавливается. Блять, что я наделал?!       — Хозяин, прошу… Я могу быть полезен… Пожалуйста!       Мелкий заревел и уткнулся лбом в ноги Дьяволу. Он запускает руку в растрёпанные жёлтые волосы и тянет вверх.       — Согласен, малыш, это очень не справедливо. Солнышко ведь даже не знает, на что ты способен, а уже отказывается. Так нечестно, да?       Кью кивает, утирая сопли и слезы предплечьем. Гори в аду, мудак!       — Что ты хочешь? — рычу, но он игнорирует меня.       — Малыш, давай, покажи ему, как ты умеешь.       Он подталкивает мелкого за локоть ко мне, срывая с меня простыню. Я дергаю руками, но это бесполезно. Цыплёнок громко и мокро шмыгает носом, снова трет глаза, грустно вздыхает и, кинув на меня мимолётный взгляд, опускается к моему паху, беря в рот мой вялый член, аккуратно поддерживая тонкими пальчиками. Я дергаюсь, пытаясь вырваться, убрать его, но бесполезно, он вновь и вновь возвращается. Мне так мерзко, хочется кричать, реветь, ломать, хочется, чтобы скользкая дьявольская улыбка раскрасилась в красный. Ненавижу!       — Зачем?! Зачем ты это делаешь?! — ору во всё горло, не переставая пытаться скинуть с себя мелкого.       Дьявол встает, нависая сверху, кладёт ладонь на жёлтую макушку и вдавливает. Я чувствую, как мокрый нос уткается мне в пах, мелкий тяжело сглатывает, но не отстраняется, терпит.       — Милый мальчик, — перебирая чужие пряди, протягивает Дьявол. — Почему он тебе не нравится? Даже жалко…       — Нравится, нравится! Оставь его! Он нравится мне!       Ремни врезаются в запястья и щиколотки. Дьявол резко дёргает Кью за волосы, откидывая в сторону. Тот пищит от неожиданности и боли, обхватывая тонкими ручками затылок. Его лицо блестит в тусклом свете ночной лампы от слез и слюны, стекающей по шее и груди.       — Прости, малыш, ты мне правда понравился, но я жуткий собственник. Ничего личного.       Я не успеваю ничего понять. Оглушительный хлопок, взрыв, выстрел! Нет, нет, нет, нет, нет!!! Яркая зелень глаз покрывается туманом. Хрупкое тело валится на пол. Жёлтый вихрь омывают красные ручьи, образуя маленькое чёрное озеро.       — Ты мой!       — Эм!       Выстрел.       — Только мой!       — Эм!       Выстрел.       — Я никогда тебя не отпущу!       — Эм!       Выстрел. Выстрел. Выстрел. Хватит!!! А-а-а-а-а!!!       — Эм! Эм! Эм!       С ужасом замечаю, как губы трупа двигаются и зовут меня под громкие хлопки пистолета в руках Дъявола. Только сейчас понимаю, что он и раньше звал меня, но я не слышал.       — Блять! — кричу, мотая головой, струи воды стекают по лицу и волосам.       Тело Кью исчезло, как и Дьявол, а цыплёнок живой стоит рядом с зажатым в ладошках стаканом. Живой! Господи, живой! Это сон, это просто сон… Какое облегчение! Я дергаюсь, хочу обнять его, просто непреодолимое желание, аж трясёт всего.       — Эм, очнитесь, там… — он тычет тонким пальчиком на дверь и дрожит, — там что-то… Что-то происходит.       От радости я даже не заметил, что за дверью и правда слишком шумно. А потом бум! Выстрел! Как во сне. Визги, крики, дверь затряслась.       — Развяжи меня! — приказываю цыплёнку, и он, бросая стакан на пол, начинает неслушающимися пальцами растегивать ремни на моих запястьях и щиколотках.       За дверью снова выстрел, я без раздумья выдергиваю катетер из члена, крича от боли, но не могу ждать. Хватаю мелкого и буквально влетаю в душевую, захлопывая дверь. Кидаю его в ванную и задергиваю шторку, крепко прижимая к себе и закрывая ладонью рот. Он плачет, но не издаёт ни звука. Я не знаю, сколько проходит времени, за дверью стало подозрительно тихо. Мне кажется, я начинаю отключаться. Подскочив на адреналине, силы покидают, всё тело разрывает адской болью. Затыкаю и себе рот, чтобы не заскулить. Слышу, скрип двери. Замечаю цепь, что тянется из комнаты к ноге Кью. Сука!       — Ещё дверь!       Грубый чужой крик. Топот тяжёлых сапог. Женский визг. Цепь дёргается. Цыплёнок пищит. С бьющим по ушах лязгом срывается шторка. Люди. В масках. В чёрном. С оружием. Их много. Один вырывает у меня Кью. Нет! Не отдам! Крики. Как много криков. Как много голосов. Нет! Цыплёнок! Его уносят. Он плачет. Тянет руку.       — Эм!       — Нет!       Чьи-то руки тянут и меня. Голоса. Много. Шум. Крик. Визг. Медсестра что-то говорит. Верните Кью! Не отпущу!       — Нет! Пустите! Нет!       Меня куда-то несут. Я не вижу его больше. Где он? Куда его забрали? Не могу и его потерять!       Что-то кольнуло в шею.       — Кью! Нет! Цыпл…       Темнота.