Беги! Не сбежишь!

      Пустота не покидала. Меня как будто вскрыли, вынули все органы и зашили обратно, оставив лишь оболочку. Таким ненужным, лишним, брошенным я себя никогда не ощущал. И если два дня назад казалось, что жизнь налаживается, что она вообще может быть, то сейчас впереди не было ничего.       Кит пытался приободрить меня, сначала правда немного помучал расспросами, но поняв, что ничего не добьётся, перестал. Он выводил меня гулять по три раза в день, сопровождал на процедуры, да и просто постоянно торчал со мной в палате, включая какие-то фильмы на притащенном из дома ноутбуке. Кажется он вообще не работал больше, только торчал со мной, проводя рядом даже свои перерывы. Уверен, что это было по указке доктора Сойер, уж слишком обеспокоенные взгляды она кидала на меня во время утренних и вечерних обходов.       Через два дня после утренных процедур я даже не удивился, обнаружив в своей палате агента. Рассел сидел на стуле возле кровати, хмуро рассматривая какие-то бумажки в папке. Кит хотел остаться, но я сам попросил его уйти, представляя какой разговор предстоит, какие подробности мне придётся рассказать. Не хочу лишних свидетелей, я и так не уверен, что смогу.       — Как ты себя чувствуешь? — безразлично спрашивает Рассел. Никогда не понимал, для чего задавать все эти вопросы «из вежливости».       — До ваше прихода было хорошо, — давай уже к делу, быстрее закончим, а то у меня по расписанию время бессмысленно пялиться в потолок из-за твоего дружка, бросившего меня. — Спрашивайте, что там вам надо.       Я залезаю на кровать, облокотившись на спинку, начиная дёргать край тонкого одеяла. Да, я нервничаю и всё это мне не нравится, и мне пофиг, что подумает этот сраный агент по этому поводу, поэтому я даже не буду пытаться скрыть свою нервозность.       — Хорошо, — он растягивает губы в лёгкой улыбке, в отличие от меня чувствуя себя явно комфортно. — Я включу диктофон, ты не против?       — Валяйте, будет даже лучше, если мне не придётся повторять всё это дерьмо несколько раз.       — К сожалению, — залезает рукой во внутренний карман пиджака, доставая маленький чёрный прямоугольник, — на суде повторить скорее всего придётся. Готов?       — Да, — говорю и киваю в подтверждение, хотя я нихрена и не готов.       — Начнём, — он нажимает на красную кнопку и откладывает диктофон на тумбу возле нас. — Я – агент ФБР Рассел Гринбор. Сегодня 4 апреля 2026 года, время 10:43. Я нахожусь в Вашингтонском госпитале при центральном отделении ФБР и провожу допрос свидетеля по делу номер пятьсот восемьдесят два. Представьтесь, пожалуйста, полные фамилия и имя, дата и место рождения.       — Меня зовут Маттео Рива, я родился 28 сентября 2002 года, в Балтиморе, штат Мэриленд.       — Мистер Рива, знаком ли вам мистер Джон Рейнер?       — Да.       — Как, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились?       И я рассказал. Всё. Начиная со дня, когда он спас меня в магазине, как потом случайно наткнулся на него на улице, как сам сел в его машину, как жил в его доме, как он впервые изнасиловал меня, как потом долго тренировал, делая своей ручной зверушкой. Рассказал про клиентов, про наркотики, про других мальчиков, про оргии, про то, как смог сбежать после одной из них. Рассказал, как Чейз сбил меня и приютил в их с Дерилом доме. Я не рассказал, что было в тот год, когда моя жизнь была подобием нормальной, но точно счастливой. Я рассказал, как он вновь нашёл меня. Я рассказывал всё, что видел, что слышал. Я бы и рад был пропустить постыдные подробности, но агент задавал вопросы, а я отвечал. Я стыдился говорить обо всем раньше, но сейчас почему то слова сами лились из меня, не скрывая всей грязи и мерзости. Если они так хотят их, хотят узнать всё, я обещал, и я дам им это.       Спустя пять с половиной часов Рассел закончил и выключил диктофон, сказав, что если ещё возникнут вопросы, то он вернётся. Я согласно кивнул. Я так устал, что мне было всё равно.       — Когда тебя выпишут, ФБР предоставит тебе временное жильё и деньги, после суда ты будешь оформлен по программе защиты свидетелей и сможешь переехать, но пока тебе запрещено покидать город, — мне честно сказать всё равно, поэтому я просто киваю.       Рассел встаёт со стула, протягивает мне руку. Я зависаю на несколько секунд, но всё же пожимаю её.       — А другие?       — Что другие?       — Другие. Дети. Что будет с ними?       Этот вопрос не раз всплывал в моей голове, я даже как-то спрашивал у доктора Сойер и Кита, но мне никто ничего не ответил.       — Никто из них так и не заговорил. Учитывая их поведение, их признали невменяемыми, половина уже переведена в психиатрическую лечебницу, остальные также будут отправлены туда после выздоровления, но вскоре их всех депортируют на родину.       — Депортируют? Почему?       — Маттео, они граждане других стран. У некоторых даже остались родственники. Может кому-то и смогут помочь, но большинство проведёт всю жизнь в психушке. Мне жаль.       — Они… Они нормальные! Просто напуганы! Как они могут вернуться на родину, если даже языка не знают?! Как им смогут там помочь?!       — За десять дней единственное, чего мы смогли добиться от них, это начать есть. И в этом явно не наша заслуга, а голода и инстинкта выживания.       — Позвольте мне!       — Что?!       Блять, и правда, что! Я походу рехнулся. Я себе то помочь не могу. Но почему-то в голове всплыл образ мелкого жёлтого птенца, заботящегося обо мне. Я просто должен помочь ему. Должен отплатить.       — Дайте мне поговорить с ними. Они меня знают, считают своим. Мне они смогут довериться.       — Мне кажется, это идея…       — Хотя бы с одним! Вы же сами говорите, что они безнадёжны, как я могу сделать хуже? Агент, пожалуйста, вам же нужны ещё свидетели? А если у меня получится? Что вы теряете?       Рассел молчит и пилит меня твердым, сухим взглядом. Я решительно смотрю в ответ. Кажется даже не моргаю.       — Ладно, — сдаётся агент, шумно выдыхая. — Я поговорю с доктором Сойер.       — Спасибо, — искренне благодарю и улыбаюсь.       Агент уходит, а я практически сразу засыпаю, но больше не чувствую себя пустым. Теперь у меня есть цель. Маленькая, надоедливая, желтозадая цель.

*****

      Доктор Сойер была против. Категорически против. Я включил всё своё обояние, даже глазки слезливые делал, но она была непробиваема.       — Они опасны! — возмущалась доктор.       — Пф, да они мухи не обидят!       — Правда? Расскажи об этом Киту, Медди и Нату. Последний до сих пор на больничном.       — Они просто боятся, — я продолжаю уверенно стоять на своём. — К тому же вы чужие, привезли их непонятно куда, называете странными именами, говорите непонятные вещи! Они не будут разговаривать с вами, им просто нельзя! Как вы не понимаете?! Их накажут, если они заговорят! Они боятся гнева Хозяина!       На этих словах доктор вздрогнула. Её лицо стало мрачным и напряжённым.       — Доктор Сойер, — я постарался говорить максимально мягко и убедительно, видя, что зацепил её, — с ними нельзя, как с обычными детьми. Они не такие. Но они всё же дети и им нужна помощь. Пожалуйста, разрешите!       — Одного не пущу! — строго заявила доктор.       — Да, никто меня не тронет, — фыркаю, закатывая глаза. Доктор Сойер складывает руки на груди, сурово смотря прямо в глаза. — Ладно, хорошо… Кит может пойти со мной, но пусть стоит у двери и молчит, — она кивает и отдаёт мне картонную папку.       Весь вечер я потратил на изучение карточки Кью, точнее информацию я прочёл быстро, да и что там читать пара строк: «Тобиаш Новак. Дата рождения: 13 июня 2009г. Место рождения: Чехия, г. Острава. С декабря 2015 года проживал в местном государственном детском доме, куда был определен после смерти родителей в результате автокатастрофы. Пропал в мае 2016г.» И фотография. Щекастый мальчишка, с зареванным, покрасневшим личиком, спутанными, пшеничными волосами, испуганно таращился в камеру невероятно яркими зелёными глазами. Если бы не они, я бы никогда не узнал в этом ребёнке Кью. С каждым взглядом в эти глаза я всё больше набирался решимости во что бы то ни стало помочь хотя бы ему.       Следующим утром Кит и доктор Сойер пришли в мою палату. Мне наконец-то выдали нормальную одежду, а не это недоплатье. Доктор Сойер настоятельно рекомендовала не геройствовать, а также предупредила, что зрелище может быть шокирующим. Пф, знала бы она, чего я только не насмотрелся за последние годы, так бы не говорила. Она ещё вчера рассказала, что с ребятами сложно, благо начали есть, но ненормально мало. Я не стал говорить, что «мало» – это и есть для них «нормально». Она также сказала, что они не спят на кроватях, а насильно привязывать их не стали. Хотя как я понял по бессвязной, стыдливой речи Кита, что пытались, правда до первого вывернутого сустава. В общем пока мы поднимались в лифте и шли по коридорам, мне ещё раз напомнили обо всём и предупредили о запахе. Я честно признаться не понял, но решил не уточнять, надеясь уже поскорее добраться до комнаты Кью. У меня аж руки тряслись от нетерпения.       — Здесь, — сообщает доктор Сойер, когда мы подошли к такой же белой двери, что и в мою палату. — Я тоже иду.       Не успел я открыть рот, чтобы возмутится, как она повернула ключ, распахнула дверь и вошла вовнутрь. Кит только пожал плечами и вошёл следом. Мне не оставили выбора. Поэтому захожу и сразу же замираю. Комната меньше моей, но похожа именно на комнату: односпальная обычная кровать, тумба рядом, небольшой телевизор на стене, возле окна маленький, круглый столик и два стула. Всё в песочных тонах. Довольно уютно, если не обращать внимание на решётку на окне. И запах. Да уж, теперь я понял, о чем меня предупреждали. Я замечаю справа ещё одну дверь в буквами WC, но ей видимо не пользуются. Блять, я честно сказать не ожидал, что так всё запущено. Запах стоит блевотно-тошнотворный, смесь испражнений с хлоркой, которую видимо используют для уборки. Меня мгновенно затошнило и захотелось выйти. Черт!       Беру себя в руки и подхожу к кровати. Я сразу понял, где Кью. В углу шторка слишком сильно топорщится и едва колышется.       — Кью? — зову тихо, боясь спугнуть, будто он может сбежать или исчезнуть, если повышу голос.       За шторой замирают. Услышал, понял, но явно не верит. Оборачиваюсь на доктора и Кита, прикладываю палец к губам, призывая молчать и не двигаться. Медленно обхожу кровать, присаживаясь на корточки в метре от маленькой горки, укрытой плотной тканью.       — Хей, агент Кью, долго ты ещё будешь там прятаться? — говорю и улыбаюсь, не знаю почему, я просто рад. Мне в ответ лёгкий всхлип, и я вижу, как тонкие пальцы сжимают и натягивают ткань, норовясь сорвать её. Вот этого точно не надо.       — Эм? — тонкий и жалобный писк раздаётся из угла. Ну, наконец-то!       — Да, Кью, это я, — с облегчением выдыхаю.       — Это ты?       — Я.       — Точно ты?       — Говорю же, это я.       — А если не ты?       — Вылезай уже и сам проверь!       Господи, какой же он всё-таки невыносимый!       — Не могу, — мокро всхлипывает и сильнее тянет штору.       — Почему? Ты меня боишься?       — Нет, — ну хоть что-то хорошее, — мне стыдно.       — Почему?       — Я… Ну того… Испугался, — мне кажется, я вижу сквозь плотную коричневую ткань, как горят его щеки, даже голос пылает ярким стыдливый румянцем. — Я слышал, что зашли много людей, и я испугался.       Сначала не очень понимаю, но догадываюсь, о чем он, а когда замечаю маленькую лужу из-под шторы, убеждаюсь. Вот же ж блять! До чего же они запуганы, просто в голове не укладывается.       — Кью, тебе не стоит ничего стыдиться, тем более меня. Давай, вылезай, мне надоело болтать со шторой, да и не сжимай ты её так, сорвешь же сейчас.       Я тычу пальцем в его кулачок, он резко разжимает его и выпускает штору. Я аккуратно сам касаюсь края ткани.       — Я убираю, Кью, готов?       — Угу, — всхлип, и я отодвигаю ткань.       Боже, цыплёнок! Маленькое нечто жалось в углу, судорожно всхлипывая и пряча мордочку за прижатыми к груди костлявыми коленками, только вихрь ядовито жёлтых, спутанных, сальных волос возвышался сверху. Если Кью и раньше был болезненно худой, то сейчас он, казалось, растворяется. Просто обтянутый кожей скелет. К счастью, без синяков. Под ним и правда расплылась небольшая, зловонная лужа, и я наконец-то ловлю стыдливый, несчастный взгляд одного ярко-зелёного глаза, выглядывающего из коленного убежища.       — Давай, иди ко мне, — протягиваю руку, боясь дотронуться и испугать.       Голос дрожит, а на глаза невольно набегают слезы. Кью шумно всхлипывает, касается моих пальцев своими, я крепко сжимаю их и притягиваю к своей груди. Не отпущу! Его срывает. Он жмётся ко мне, цепляется ладошками за плечи, закидывает на меня ноги, взбираясь мне на колени. От него сильно и неприятно пахнет, но мне всё равно. Я целую макушку, он ревёт и что-то, не останавливаясь, бормочет, тычась носом мне в шею. Поднимаюсь, не выпуская свою ношу, что шустро обвивается меня ногами вокруг талии. Блять, он вообще хоть что-то весит?       До ванной комнаты два шага, и я быстро преодолеваю это расстояние. Кит, сориентировавшись, открывает мне дверь. Залезаю в ванную вместе с этим маленьким пернатым чудом, потому что не представляю, как отцепить его от себя, да и не очень хочу, честно говоря. Кое-как мне удаётся включить и настроить воду, приходится поддерживать цыплёнка под тощую задницу, пока на нас сверху льётся вода. Он вздрагивает от первых капель, но потом дрожь прекращается. Я чувствую, как он расслабляется, да и рев превращается в редкие всхлипы.       — Цыплёнок, сможешь стоять?       — Нет, — гнусаво говорит мне в шею.       — Не можешь или не хочешь? — я же вижу, что он уже приходит в себя.       — Не знаю.       — А если подумать? Тебя нужно помыть, а я не смогу это сделать в такой позе.       — А ты сам будешь меня мыть?       Вот же ж хитрюга в перьях!       — Сам, — не могу сдержать улыбку, просто не могу.       — Тогда я могу стоять.       Осторожно опускаю его на ноги, но поддержаю за талию. Его чуть шатает, скорее всего от слабости и стресса. Говорю, держаться за стену, а сам беру мочалку, вылив на неё кажется половину флакона геля для душа, и начинаю мягко, опасаясь причинить боль, натирать это тщедушное тельце. Кью одной рукой упирается в стену, как и сказано, а второй вцепился мне в плечо железной хваткой. Очень не вовремя вспомнился момент в душе с Дерилом, чувствую огонь на щеках, когда намыливаю спички, по ошибке называемые ногами. Блять, понимаю, что возбуждаюсь. Не стоит, чтобы мелкий воспринял мой стояк на свой счёт, поэтому говорю развернуться, он послушно выполняет, но вижу, что косится на меня из-за плеча, будто боится, что я могу исчезнуть.       — Держись крепче и поднимай ноги!       Нефиг, а то ещё навернется. Провожу взглядом по фигуре-скелету, обтянутому в кожу, пока стояк не спадает. Блять, это каким извращенцем надо быть, чтобы стояло на подобное? У меня это жалкое, изнеможденное тело вызывает только тошноту. Намыливаю его и смываю пену несколько раз, приступая к волосам.       — Волосы все-таки придётся сбривать.       — Ладно, — безразлично отвечает, пожимая костлявым плечом.       — Тебе правда пофиг? Ты же будешь похож на головастика, — стараюсь пошутить и как-то поднять ему настроение, но понимаю, что получается бездарно.       — Они же отрастут. Да?       — Да.       — Главное, чтобы успели.       — Куда успели?       — К приезду нового Хозяина, — он отвечает так, будто говорит очевидные вещи, а я дурак и не понимаю. — Вдруг он не захочет меня забрать из-за волос. Думаешь, может? Или нет? Надеюсь, его это не расстроит.       Единственное моё желание в этот момент – схватить его за эти пока ещё не сбритые волосы и хорошенько приложить об кафель.       — Закрой рот! — блять, не сдерживаюсь и рычу сквозь зубы, но вовремя понимаю, что так нельзя и он не виноват, поэтому добавляю: — И глаза… А то пена попадёт.       Если Кью и испугался, что на самом деле было видно по тонким, натянувшимся мыщцам спины и плеч, то быстро расслабился и чуть откинул голову назад, подставляясь под мои ладони и воду. Промыв волосы мелкого несколько раз и смыв с него оставшуюся пену, выключаю воду и сразу же закутываю его с головой, оставив только мордочку, в большое белое полотенце, висящее рядом на крючке. Кое-как стянув с себя мокрую одежду, про которую изначально забыл, сам вытираюсь, надеваю халат и достаю цыплёнка, взяв на руки. Он жмётся ко мне, уложив голову на плечо. И тут меня осеняет.       — Ты в туалет то не хочешь?       — А можно? — закусив губу, робко спрашивает чудо.       — Нужно, — опускаю его на ноги, но он всё равно висит на мне, закинул руки на шею. Одно предплечье по-прежнему в гиспе, мокром и грязном, и неприятно липнет к коже.       — А Хозяин разрешил?       Сука, блять, на хуй это всё!       — Разрешил, — отвечаю сжимая кулаки.       Цыплёнок широко улыбается, явно не замечая моей злости.       — Передай ему спасибо. Я правда старался ничего не делать без разрешения, честно-честно. Но оно само получалось. Я знаю, что получу наказание за еду, но просто я не мог уже правда… — он обреченно опускает голову и выглядит так, будто случился конец света и это его вина.       — Передам, давай делай, что надо. Всё можно, — рыкаю и вылетаю за дверь, громко хлопнув.       Не могу меня либо вырвет сейчас, либо прибью его, либо и то и другое. Кит и доктор Сойер всё также стоят в комнате, первый широко раскрыв глаза от удивления, а вторая сильно хмурясь.       — Принесите, пожалуйста, одежду и мне, и Кью, — сразу перехожу к делу, некогда мне тут объясняться. Мелкий может в любой момент выйти, а я не готов к новой истерике. — И ещё еду. И не заходите. Оставьте под дверью. И я сегодня ночую здесь.       — Мистер Рива… — строго начинает свою, я уверен, праведную речь доктор Сойер, но я перебиваю, мне не до приличий и светских бесед.       — Пожалуйста, просто сделайте, как я говорю. Вы же видите, что всë нормально. Просто дайте мне чуть времени.       — Из-за вас я нарушила слишком много правил сегодня. Надеюсь, всё не напрасно. И если что, Кит будет в коридоре.       Киваю. Уж лучше так. Когда они уже почти вышли за дверь, мне приходит в голову идея, мерзкая, но попробовать стоит.       — Доктор Сойер, — окликаю женщину, — другие дети… Они… В общем, скажите им… Блять! Скажите, что Хозяин разрешил. Всё. Есть, пить, спать, ходить в туалет, ну и что посчитаете нужным. Просто скажите им это. Они поймут. Это должно помочь.       Её глаза распахиваются в возмущенном недоумении, губы чуть приоткрываются в явном желании возразить.       — Я скажу, — твёрдо говорит Кит и выходит за дверь, утаскивая опешевшую доктор за локоть, под звук смыва туалета. Фух, спасибо, очень вовремя!       Слышу вновь включеную воду, видимо Кью моет руки и чистит зубы. Понимаю, что запах в комнате стал не такой едкий, заглядываю в угол, там чисто и сухо, убрались пока мы были в душе. И окно открыто. Закрываю его, а то ещё не дай бог простудится мелочь. За дверью кто-то копошится, я спешно открываю, молча забирая у Кита одежду и еду, друг также молча кивает и садится на стул напротив. Успеваю переодеться в треники и футболку, а Кью всё нет.       — Мелкий? — стучу в дверь ванной, начиная волноваться. — Ты что там завис?       — Они ушли?       — Блять, да, выходи! — он точно когда-нибудь доведёт меня до инфаркта.       Дверь медленно открывается, и пернатое чудо высовывает мордочку, обводит шустрыми зелёными фонарями комнату и только после наконец выходит. Не сдерживаюсь и закатываю глаза.       — Давай, иди сюда, одевайся.       — Зачем? — хмурится, надув губы.       — Ты спорить собрался? Хочешь наказание?       Знаю что так нечестно, неправильно, противно от самого себя, но мне предстоит ещё долгий и сложный день в попытке хоть чуть объяснить ему что и как, поэтому нет желания тратить силы ещё и на уговоры натянуть штаны. Мордочка Кью в мгновение приобретает гримасу ужаса, и он быстро хватает вещи, скидывая полотенце на пол. Я смотрю на его борьбу со штанами и не могу сдержать смех. Ну, серьёзно, что за нелепое пернатое чудовище?! Он весь трясется, спотыкается, пытаясь попасть ногой во вторую штанину, в итоге чуть не падает, но я успеваю его поймать.       — Сядь уже! — толкаю его на кровать, он надувает впалые щеки и дует губы. Реально цыплёнок! Нахохлился то как!       Натягиваю ему штаны, заставляя поднять задницу, а после надеваю футболку. Он ерзает на месте и тянет её из стороны в сторону.       — Неудобно! — обиженно бубнит.       — Привыкай.       — Зачем?       — Теперь ты будешь ходить так. Нормальные люди не бегают голышом, сверкая причиндалами.       — Ну, а мне то оно зачем? Воспитатель говорит, что питомцы одежду не носят. Хозяин должен видеть нас и всегда иметь возможность коснуться. А как он сможет, если на мне эти дурацкие штаны?!       — Больше нет! Не будет тебя никто касаться, трогать или что там ещё! — прикрикиваю на него. Надоело слушать эту хуйню. — На ешь!       Он явно обиделся, но сползает на пол на колени, ставя на них поднос с тарелкой куриного бульона с лапшой, и зачерпывает первую ложку, жадно запихивая в рот. Я даже среагировать не успел, но он с таким диким аппетитом уплетает, что не хочется его прерывать и сажать за стол. Пусть уже поест, потом разберёмся.       — Наелся? — спрашиваю, когда он допивает остатки прямо из тарелки.       Моя злость ушла, не получается долго злиться, когда он такой по-детски милый. Надо постараться почаще напоминать себе, что он не виноват в своём поведении, он просто не знает и не умеет по-другому.       — Угу.       Всё ещё дуется. Забираю у него поднос и собираюсь вынести в коридор, но стоит мне только дойти до двери, как Кью срывается следом и вцепляется мне в руку.       — Ты куда? Эм? Эм, пожалуйста, прости меня, я больше не буду спорить, и штаны буду носить, только не уходи… Пожалуйста…       Ну вот! Он снова хнычет. Глаза наполнены слезами и блестят, как трава от росы на рассвете. Что ж мне делать с тобой, цыплёнок?       — Мелкий, ты чего разревелся то? Я тут и никуда не ухожу, просто хочу отдать посуду своему другу. Он за дверью ждёт. Хочешь познакомлю? Он не страшный, большой, но добрый. Он будет навещать тебя, если меня не будет рядом, вам стоит подружиться.       Надеюсь, я не поторопился, но у меня не там много времени, меня скоро выпишут, и я не уверен, что вновь пустят к нему, да и было бы куда спокойнее знать, что за ним приглядывают. Мелкий неуверенно кивает, я беру его ладошку в свою, он прижимается к моему боку. Открываю дверь, Кит развалился на стуле, вытянув длинные ноги и играя во что-то на телефоне.       — Ой, — он подскакивает, чуть не навернувшись со стула, и удивлённо таращится на нас.       — Кью, познакомься, это мой друг Кит. Кит, это Кью.       Я улыбаюсь, правда слишком натянуто, готовясь в любой момент к… чему-то. Я правда понятия не имею, как отреагирует цыплёнок. Ну и собственно, чего и следовало ожидать. Блять! Кью с секунду смотрит с опаской на протянутую руку Кита, которому видно, что жутко неловко, и оседает на колени, склоняя голову. Сука! Выражение лица Кита надо было видеть. Сказать, что он охуел, не сказать ничего. Я то офигел, хотя должен был ожидать. Быстро тяну мелкого за локоть вверх, но он сопротивляется.       — Кью, блять, встань! Кит — друг, не надо так делать.       — Он не как мы, — тихо шепчет, когда я наконец-то смог заставить его подняться, — так нельзя.       — Кью… — устало протягиваю, цепляя пальцами его острый подбородок, вынуждая смотреть на себя. Боже, я и правда дико устал! — Тебе не нужно больше вставать на колени. Никогда. Так не делают люди, — он не понимает, вижу по глазам, по нахмуренным густым бровям. — Просто говори «привет» или пожимай руку, если тебе её протягивают. Вот как сейчас. Пожми руку Киту.       — Но… Так нельзя…       Страх, непонимание, обида, стеснение, да куча всего плещется в зелёной глади, но цыплёнок послушный, поэтому робко берёт ладонь Кита, чуть сжимая тонкими пальчиками. Медбрат лыбится как ошалевший дебил, честно говоря, но благо молчит, уверен позже мне придётся ответить на кучу вопросов.       — Кит, слушай, а не пора ли снимать гипс? — решаю хоть как-то сбросить это неловкое напряжение, да и собственно уже перейти к делу.       — Кхе-кхе, а… Да… Эээ… Наверно, — друг тупит конкретно и даже затылок чешет. Блять, как же с ними тяжело! Че тормозить то? Ну рухнул мальчик на колени, ну что теперь то? Ладно, признаю есть с чего офигеть, но не настолько же!       — Пошли узнаем? — подталкиваю Кита к действию. Давай, очнись уже, блять!       — Ага… Кхе… Точно, туплю, сорри, — и снова лыба дебила. Да уж, и на кого я собрался оставить Кью. — Нужен ренген, пойдёмте.       Наконец-то Кит берет себя в руки и двигается по коридору к лифту. Цыплёнок боязливо жмётся ко мне, но идёт и не спорит и не сопротивляется. Я шепчу ему, что рядом и никуда не уйду, что бояться нечего, что все люди здесь хорошие и хотят ему помочь. Он молчит, но я вижу непонимание, что буквально волнами исходит от него. Ничего, мелкий, ты сможешь, ты поймёшь, ты привыкнешь. Ты должен вернуться к жизни, или хотя бы к её подобию.       В рентгенкабинете всё проходит на удивление спокойно, думаю Кью просто боится, поэтому и ведёт себя тихо и настороженно. Потом в процедурном Кит избавляет его от гипса, даёт обезболивающее, которое под моим строгим взглядом цыплёнок спешно глотает, и профессионально рассказывает о последующей реабилитации. Я рад, что друг смог собраться. Когда он провожает нас обратно к комнате-палате Кью, я прошу его принести документы мелкого. Я не знаю, как рассказать и объяснить цыплёнку, что вся его жизнь — это ненормально, что это чьё-то больное извращение с целью получения денег и удовлетворения своих ублюдских фантазий, думаю, он просто не поверит мне, что когда-то был человеком, а не питомцем, поэтому решаю показать, честно говоря, не веря, что что-то получится.       — Можно в туалет? — спрашивает цыплёнок, когда остаёмся одни.       — Я же сказал, что можно. Блять, Кью… Больше не спрашивай. Хочешь в туалет — иди, хочешь спать — спи, и при чем спишь ты теперь только на кровати, ясно? — замолкаю, пока не дожидаюсь неуверенного кивка. — Захочешь есть — ешь. На пол садиться нельзя, для этого есть стол и стулья, — указываю рукой в угол. — Если придёт врач и захочет тебя осмотреть, дать лекарства, отвезти на процедуры, в общем делаешь всё, что скажут. Понял?       — Нет.       — Аррр, ну что тут не понятного?       — Всё тут не понятного! — кричит, и слезы катятся по щекам. — Всё не так! Всё неправильно! Нельзя! Ты просто хочешь, чтобы меня наказали! Что я тебе сделал?!       Не успеваю ответить, по комнате раздаётся стук, и Кью тут же срывается с места, скрываясь за дверью ванной. Ну заебись чë! Тяжело выдыхаю и открываю дверь. Кит смущён и растерян, явно слышал крики мелкого. Он протягивает мне папку, смотря куда-то в пол и мнётся с ноги на ногу.       — Говори уже что хотел, — устало выдыхаю.       — Да, я ничего… Я просто… Ты был прав, — хмурюсь, не понимаю о чем он. Мой мозг сейчас занят мелкой, желтожопой истеричкой. — Ну про других… То, что ты сказал… Сказал сказать… В общем помогло.       — Я рад, — отвечаю, хоть и звучу совсем не радостно. — Ты ещё что-то хотел?       — Э-э-э, а я это… В три принесу обед. Тебе тоже сюда нести?       — Да. Всё?       — Маттео… — тянет Кит, чем дико бесит, ну что за мямля! — Маттео, ты… Они… То как Кью… Ну понимаешь… Ты был такой же? — наконец то друг решается на вопрос.       — Нет, мне повезло, — сложно конечно это назвать везением, но всё же да, по сравнению с ними мне повезло. — Потом поговорим, мне пора.       Оставляю папку на прикроватной тумбочке и иду в ванную, стучусь три раза и открываю дверь. Цыплёнок сидит на полу возле унитаза, обхватив коленки и всхлипывает, уткнувшись в них лбом. Не церемонясь, тяну его за локоть, поднимая на ноги, он не сопротивляется даже, включаю воду в раковине и, наклонив, умываю холодной водой, пока у самого рука не замерзает. Его глаза и щеки красные от слез и холодной воды, ресницы слиплись, губы искусаны и поджаты, он настолько милый, что грудь сводит.       — Хватит ныть и иди сюда.       Утягиваю его в объятия, он сам запрыгивает на меня, и уношу в комнату, укладываясь на кровать, кое-как укрывая нас одеялом. Сопит сильно и ерзает, но скоро успокаивается и засыпает. Устал мелкий. Да и я тоже, поэтому быстро засыпаю следом.

*****

      Просыпаюсь от стука. Кью подскакивает, от испуга зарядив мне с локтя под рёбра, и пытается сбежать в свой угол за шторку.       — Блять! — сдавленно рыкаю, больно всё-таки, и прижимаю его к кровати. — Лежи!       Он ошалело хлопает ресницами, но кивает и остаётся на кровати. Ну, ничего, вытравлю я эту твою привычку прятаться по углам. Открываю дверь, ожидаемо обнаруживая Кита. Он отдаёт мне поднос с нашим обедом и таблетками в маленьких стаканчиках, а также говорит, что доктор Сойер зайдёт вечером осмотреть меня и Кью и что это по её словам не обсуждается. Черт, ну рано же! Но соглашаюсь, выбора всё равно нет, она в любом случае придёт и плевать, что я там думаю. Закрыв за Китом дверь, подхожу к столу и расставляю посуду и приборы.       — Садись есть.       — Можно я тут?       — Нет, мы будем есть за столом.       — Не хочу.       — А придётся! Быстро сел и взял ложку!       — Так нечестно… — тихо, недовольно бубнит цыплёнок, но идёт к столу, протирая глаза кулачками.       Плюхается на стул, чуть не опрокинув тарелку. Сурово смотрю на него, вся спесь сразу же уходит, он тихо извиняется, с виноватой миной садится ровно и берёт ложку, сжимая её в кулаке.       — Нормально возьми ложку.       — Я нормально держу.       — Так неправильно.       — А я не умею по-другому! Я вообще есть не хочу!       Ну, что за капризы?! Разжимаю его кулак и вкладываю прибор между большим и указательными пальцами.       — Ешь!       Фыркает, но приступает к еде. Вижу, что ему неудобно, но пытается, черпает по чуть свой суп. Когда он стал таким вредным? Или всегда был, просто стеснялся показывать характер, а сейчас привык ко мне? У него вообще не должно быть этого самого «характера». Понимаю, что улыбаюсь, как дурак, наблюдая за нахохлившимся птенцом. Я рад, даже, блять, наверно немного счастлив, что он такой вредный, что он не послушная безмозговая кукла. Значит сможет, значит справится.       Таблетки выпивает без возмущений, спасибо и на этом. Заваливаюсь на кровать, Кью чуть мнётся, но всё-таки залезает мне под бок, тут же обвивая своими тощими конечностями. Какой же он всё-таки тактильный! Хотя их приучают к чужим прикосновениям, но думаю ему и правда нравится. Он сам кладёт мою руку себе на голову, вот же ж нагленыш! Лежим молча, только Кью без конца ерзает, дергая футболку и штаны.       — Ляг ты уже спокойно! Весь извертелся, — не выдерживаю. Ну, правда весь бок мне уже истыкал своими острющими локтями.       — Мешает! — ну, опять двадцать пять.       — Повторяю, привыкнешь!       — Никогда не носил и не хочу! Оно врезается везде, всю задницу уже натерло!       — Чтобы задницу натерло, нужно, чтобы она была. А у тебя там одни кости. Да и не ври, что не носил никогда.       — Я не вру, — он шутро подскакивает, упираясь ладошками мне в грудь, и смотрит так униженно-оскорбленно, будто я его во всех смертных грехах обвинил. — Нам нельзя одежду! И это правило я никогда не нарушал!       — А хочешь докажу, что врешь?       — Хочу! — упрямо стоит на своём.       — Окей, иди сюда.       Сажусь, опираясь на спинку кровати, Кью устраивается рядом между моих разведенных ног, облакачиваясь мне на грудь. Я беру папку с тумбочки и открываю, встречаясь взглядом с маленьким шестилетнем мальчиком в голубых шортах и сиреневой рубашке с сияющими, испуганными глазами цвета весенней листы.       — Узнаешь?       — Нет. Кто это?       — Ты.       — Нет.       — Да, Кью, это ты. Тебе тут шесть.       — Это неправда, — он пытается говорить твёрдо и хмурится, но я слышу нотки сомнения.       — Это ты. Твои глаза. И волосы. Они же были такие до этой жёлтой хрени, да?       — Просто похож.       — Да, похож, потому что это ты. Ещё ребёнок. А сейчас ты вырос. Сейчас тебе почти семнадцать. Исполнится в июне. И зовут тебя не Кью.       Молчит. Даю время ему подумать. Он полным сомнения и неверия взглядом таращится на фотографию. Я слышу, как стучит его сердце, ускоряя ритм, как дыхание становится шумным. Он нервничает. Он в замешательстве.       — А как? — Кью чуть поворачивается и поднимает на меня блестящие, потерянные глаза. — Как меня зовут?       — Тобиаш. Тобиаш Новак.       — Дурацкое имя.       — Ха, — не сдерживаю улыбку и обнимаю его поперёк груди, целуя макушку, пока он дуется. — Вот сейчас ты похож ещё больше.       Он берёт фотографию и осторожно проводит по ней пальцами.       — Расскажи. Расскажи ещё, что тут написано.       — Ты родился в Чехии. А ещё у тебя есть брат. Старший. Он мой ровесник.       — А где он? — Не знаю, к сожалению, но если хочешь, я могу узнать?       Он лишь пожимает костлявым плечиком, продолжая водить кончиком пальчика по своему изображению.       — Кью, послушай меня. Я понимаю, тебе сейчас сложно понять, но ты должен, — поворачиваю его за плечи к себе, пытаясь поймать его глаза, но он смотрит только на фото. Цепляю пальцами подбородок, наконец ловлю расфокусированный, потерянный взгляд. — Тебе было шесть, когда тебя похитили и привезли в другую страну. Тебя растили не так, как обычных детей, тебе внушали, что ты питомец, а не человек. Но это не так. Ты обычный, нормальный мальчик. Ты человек. Как и я, как Кит, как все остальные люди. Ты не принадлежишь никому, только себе. Ты свободный, — я вижу, что он в сметение, что не может понять и принять мои слова, что они пугают его, но я не оставляю попытки. — Всё, чему тебя учили, всё, что тебе говорили, всё это ложь. Ты человек. Понимаешь?       — Я не… — он сводит брови на переносице, глаза блестят, нижняя губа закусана. — Я… Я не понимаю… Если я обычный… Зачем тогда… Почему… Почему я?       — Я не могу объяснить тебе это. Люди жестоки и алчны. И мне самому не дано этого понять. Но всё закончилось. Теперь ты можешь жить обычной жизнью, такой какой и должен был.       — Как? Я не умею…       Размазываю ровные дорожки слез на его щеках, обхватывая их ладонями. Его трясёт, даже зубы стучат от дрожи.       — Ты научишься. Я помогу. Люди, здесь, в больнице помогут. Ты не будешь один, цыплёнок. Есть и хорошие люди. Тебе нужно только захотеть. Ты же хочешь?       — Хочу, — судорожно кивает. — Хочу…       — Молодец, Кью, да, ты сможешь. Ты всё поймёшь, всему научишься, не сразу и возможно будет тяжело, но ты сможешь.       — Ты будешь рядом? Не хочу без тебя. Боюсь… Не бросай меня… Эм… Пожалуйста…       — Буду. Я буду.       Я не имею права обещать такое, тем более зная, что не сдержу слово, но сказать ему об этом сейчас, когда одной фотографией перевернул весь его мир, у меня язык не поворачивается. Я буду рядом столько, сколько смогу. Пусть недолго, но я постараюсь сделать всё возможное, чтобы помочь. И я уверен, он справится.