Беги! Не сбежишь!

      Меня выписали через неделю. Хотели раньше, но я уговорил доктора Сойер дать мне время с Кью, объянить хоть что-то, познакомить с людьми, дать возможность привыкнуть. Она разрешила навещать его. Пары часов в день мало, но лучше чем ничего.       Мелкий держится молодцом. Почти перестал плакать, по крайней мере убеждает меня в этом, но я же вижу его припухшие глаза. Начал привыкать к штанам, правда по-прежнему отказывается носить трусы, капризничает, что слишком жмут, я не настаиваю, не всё сразу, хорошо, что хоть на колени не падает больше при виде новых людей. А ещё к моему ужасу и радости он открыл для себя Нетфликс и скандальные ток-шоу. Задаёт кучу вопросов, что собственно не изменилось, но их стало в разы больше. Я на удивление даже не раздражаюсь. Мне нравится открывать для него новый мир. Да и Кит помогает. Цыплёнок вроде бы принял его. Не хочу думать о том, что скоро его отправят в другую клинику, куда меня уже вряд ли пустят. Надеюсь, он справится.       А ещё за всей этой возней с Кью, своё настоящее имя он не принимает, по-прежнему считая его дурацким, я так замотался, что не заметил, как перестал думать о Дериле. И о Чейзе. Поэтому слова агента, когда он появился на пороге моей временной квартиры через почти две недели после выписки, стали неожиданностью.       — Завтра в три, я заеду за тобой. Дерила не будет.       Я не сразу понял, о чем он говорит, а потом стало стыдно. Аж грудь свело. Как я мог забыть?! Было ощущение, что я предал его. Я разрушил его жизнь и так просто забыл?! Нет, я не забыл, я помню, просто… Нихуя не просто! Снова стало больно. Очень больно.       Как Рассел и сказал, он забрал меня ровно в три. По дороге он что-то говорил о том, как продвигается дело, говорил, что скоро суд, что хоть и ребят признали невминяемыми, но многие заговорили и их показания сходятся, и списать на массовый психоз у адвокатов не выйдет, чему он был безумно рад, кажется даже благодарил. Честно признаться, я слушал через слово. Глупо, ведь от этого процесса зависит моя жизнь, но я мог думать только о Чейзе. И мне было страшно.       Мы въехали на территорию больницы, и я честно говоря немного опешил. Не так я представлял себе психушки. Вокруг куча деревьев, прям парк какой-то, выложенные чистой плиткой дорожки, ровный зелёный газон, скамеечки, площадка с какими-то тренажерами, беседки, клумбы с цветами. Прям саноторий. Само здание большое и современное с зеркальной стеной. Я же себе представлял что-то вроде жуткого средневекового замка за высоким забором с колючей проволокой и ворой кружащих ворон над крышей. Да уж, фантазия у меня бурная!       В огромном светлом холле, где от стен отражалось эхо голосов, нас встретила мило улыбающаяся молодая женщина, она записала наши данные и повела к лифту, а потом по коридору. Всё вокруг больше напоминало гостиницу, чем психлечебницу. Мы остановились возле двери, на стене я увидел карточку Чейза с его фотографией и отметкой-предупреждением о буйном поведение.       — Я должна вас предупредить, вчера вечером у мистера Саммерса случился припадок, поэтому сейчас он под препаратами. Извините, мы не успели вас предупредить заранее. Если вам будет удобно, мы можем перене…       — Откройте уже эту чёртову дверь!       Блять, Маттео, тише, а то и тебя положат рядом. Благо, женщина никак не отреагировала, дежурно извинилась и повернула ручку двери, пропуская меня вперёд. А вот комната в отличие от остальной клиники заставила меня задрожать. Белые стены, обитые чем-то мягким, одинокая кровать с держателями-ремнями для рук и ног, тоже белыми, окно без занавесок. И всё. Больше ничего. И Чейз. На полу напротив кровати. В белых не то тапочках, не то носках, белых штанах и белой смирительной рубашке с кучей ремней. От этой белизны меня замутило, а может от самого вида Чейза. Он был серым пятном среди этой тошнотворной белизны. Он сидел, раскинув ноги по ковру и прислонившись к стене, чуть откинув голову и смотря в окно. А его милые кудряшки… Их нет.       — Что за хуйня?! — я даже не сразу узнал собственный голос, мозг просто отказывался воспринимать эту картину. — Снимите эту хрень с него!       — Извините, мы не мо…       — Значит я сам, блять, сниму!       Как оказываюсь возле обмякшего тела Чейза, я не помню. Женщина что-то кричит на фоне, но очень далеко. Не сразу замечаю, когда посторонние шумы совсем исчезают. В ушах только стук собственного сердца и тихое, едва слышимое дыхание пацана.       — Сейчас, пушинка, сейчас! Потерпи чуть-чуть. Как эта хуйня развязывается?! Сука! Охуевшие твари! Всё хорошо, мой маленький! Сейчас! Почти!       Пальцы сами дергают ремни, которые никак не хотят поддаваться. Чейз безвольной куклой лежит в моих руках, только голова качается из стороны в сторону.       — Да, блять! — радостно выкрикиваю, наконец стягивая эту ебучую рубашку. — Всё закончилось, иди ко мне, малыш!       Чейз даже не смотрит на меня. Я поднимаю его на руки и уношу в кровать, укладываю и ложусь рядом, прижимаясь лбом к его.       — Всё хорошо… Всё хорошо… — шепчу, как заведеный, наверное больше для себя, Чейз вообще не подаёт каких-либо признаков жизни.       Я обхватываю его щеки ладонями. Глаза чуть прикрыты и покрыты мутной пеленой, от чего кажутся не живыми, а под ними залегли глубокие, чёрные тени. Он медленно моргает. Рот немного приоткрыт, и в уголке поблескивает слюна. Чем же эти твари тебя накачали?! Куда, блять, смотрит Дерил?! Сука, найду, прибью! Я прикасаюсь к любимым губам, но мне не отвечают. Боже, пожалуйста, Чейз, вернись ко мне!       Слезы катятся по моим щекам, и я начинаю судорожно покрывать поцелуями его щеки, нос, лоб, глаза, всё куда могу дотянуться. Нахожу хрупкую ладошку, сжимаю и целую каждый пальчик. Они стали ещё тоньше. Целую запястье и замираю, касаясь губами широкого темного рубца. Всё тонкое предплечье усыпано ими, они почти полностью перекрывают старые белые шрамы. Хватаю вторую руку, там тоже самое.       — Господи, Чейз… Зачем?! Ну, зачем ты это сделал?!       Реву, хватая его в охапку, крепко прижимая к груди, уткнувшись в колючий ежик. Мрази! Ублюдки! Как они могли?! Меня просто разрывает от ярости, бурлящей в крови. Тихо, нельзя… Надо успокоиться! Тихо… Волосы — это ничего, это не страшно, отрастут. Но запах… Как же мне снова почувствовать аромат весны?       — Прости…       Я подумал, что мне послышалось.       — Я… скучал…       Слишком резко отстраняюсь, обхватываю его лицо ладонями, пытаясь поймать расфокусированный, прозрачный взгляд.       — Чейз…       Он улыбается, наверное, я не уверен, но один уголок губ пытается тянуться куда-то и слабо дергается.       — Боже, пушинка, я тоже скучал! Я очень, очень, очень скучал!       Снова не сдерживаюсь и целую его. У него вкус и запах лекарств, но мне всё равно. Я ощущаю прежнюю мягкость губ и нежность кожи. Я так долго ждал. Я просто не смогу его сейчас отпустить.       — Тебе… надо… спрятаться…       Отстраняюсь, не понимаю.       — Что? Куда, Чейз? Зачем?       — Они… снова… заберут… тебя…       — Нет, малыш, нет. Я тут. Я рядом. Больше никто не заберёт меня. Ты поправишься, и мы будем постоянно вместе. А пока я буду каждый день приходить к тебе. Мы справимся. Ты справишься. Ты же будешь стараться, да? Ради нас, да? Ты постараешься?       Я вздрагиваю, будто от ожога, когда тонкие пальчики едва касаются моей тазовой косточки, там где когда-то была, а в моей памяти так и осталась, любимая «С».       — Да…       Глаза Чейза с трудом остаются открытыми, я снова прижимаю его к себе, укачиваю, шепчу что-то в макушку, пока его дыхание не становится привычно свистящим.

*****

      — Ммм, ты ещё здесь…       Я видимо и сам немного задремал под любимое свистящее сопение. Тонкие пальчики гладят мой бок, а тёплый нос трётся о шею.       — Я ждал, пока ты проснёшься. Привет, пушинка.       — Привет, — шепчет Чейз, улыбаясь и растягивая буквы, чуть заплетающимся языком. — Я думал, они снова заставят тебя исчезнуть.       — Кто?       — Ну… Они… Они всегда тебя забирают… Говорят, что ты не настоящий… Что ты сон… А мне всё равно… Лишь бы рядом… Я не хочу просыпаться…       Кажется, у меня треснули зубы. Господи! Маленький! Мне хочется орать. Просто в никуда, лишь бы избавиться от боли, раскрошившей на мелкие кусочки мою грудную клетку. Я с силой сжимаю хрупкое тело. Пушинка, я тут, я настоящий! Почувствуй меня! Поверь!       — Ох… — тихо выдыхает и чуть смеётся, не так звонко и счастливо, как раньше, этот смех больной, какой-то надрывный и отчаявшийся.       — Чувствуешь? Я правда рядом, Чейз. Я не мираж, не глюк, не сон. Я здесь.       — Дааа… Ты тёплый… И гладенький…       Запустив ладонь под мою футболку, он водит пальцами по животу и груди, пуская волны мурашек. Замирает касаясь шрама на месте «С».       — Что это? — он хмурится недовольно, и кажется, даже звучит более… осознано, что ли? — Было не так. Так не должно быть… Покажи!       Откуда у него взялись силы, я не знаю, но Чейз немного заторможенно и неуклюже начинает выпутываться из моих рук, пытаясь стянуть с меня футболку. Сам поднимаю её, открывая ожоговые, безобразные шрамы. Он долго смотрит, чуть встряхивая головой, водит пальцами по коже, кое-как наклоняется и прикасается губами. Боже! Я задрожал, как же я скучал по его прикосновениям, по его губами, по нему! А потом я чувствую влагу и понимаю, что он плачет. Притягиваю к себе за плечи, укладывая на грудь и раскачиваю, убаюкивая.       — Пушинка, это не страшно. Я сделаю новую. Обязательно. Я всё исправлю. Только не плачь. Хочешь десять таких сделаю? Хочешь на всю спину? Или грудь? Да везде! Только, пожалуйста, не плачь!       Нет ничего ужаснее его слез. Они выворачивают меня наизнанку.       — Это и правда ты…       Чейз воет, а мне от этого полного боли и страдания звука хочется заголосить с ним в унисон. Хороший мой, как же ты намучился!       Он несколько раз просыпался, беспорядочно и судорожно ощупывал меня, всё ещё не веря, что это и правда я, целовал долго и глубоко, снова заходится истерическим плачем и опять засыпал.       — Как?       Я вздрагиваю, когда неожиданный вопрос разрывает тишину палаты.       — Дерил справился.       Не хочется думать сейчас какой ценой и что было после, но и не признать этого я не могу.       — Не говори о нём, — Чейз видимо со мной согласен.       — Хорошо, не буду. Ты как? — глупый вопрос, он в психлечебнице, обколотый всякой херней, как он может быть.       — Чуть лучше… Отпускает… Но я всё равно не уверен, что ты — это ты, — его голос по прежнему вялый и обессиленный, но уже звучит яснее.       — Хм, я понимаю. Но я обещаю приходить к тебе каждый день и доказывать, что это действительно я. Только ты тоже должен стараться.       — Хорошо, обещаю. Тебе уже пора?       — Наверное. Не думаю, что здесь разрешены долгие посещения.       — Скорее всего нет. Но я не хочу тебя отпускать.       — Я тоже, пушинка, я тоже… — прижимаюсь губами к колючей макушке. — Но ты обещал.       — Да, я буду стараться. Я очень хочу вернуться к тебе.       — Так и будет, малыш, так и будет.

*****

      Дни летели с какой-то сумашедшей скоростью. Кью перевели в психиатрическую клинику, она была не такая крутая, как лечебница Чейза, но тоже довольно приличной. К несчастью, посещение в первый месяц пребывания были запрещены, и я очень боялся за него, чувствуя странную ответственность. Но я ничего не мог сделать, даже Рассел не смог помочь. Единственное, что оставалось, это звонить каждый день и выслушивать раздраженное «всё в порядке» от явно не очень приятной женщины средних лет.       С Чейзом дела обстояли лучше. Он больше не срывался и шёл на поправку. Его перевели в более удобную палату с нормальной кроватью, комодом и телевизором, а также несколько дней назад разрешили выходить во двор, чем мы регулярно и пользовались. Тратить позволенный нам час за четырьмя стенами никому из нас не хотелось. Мы уже привычно расположились в беседке в глубине парка, куда редко кто заходил. Чейз оседлал мои колени и целовал, мягко, тягуче, медленно, как будто у нас не час, а всё время мира. Я не собирался его торопить. Мне нравилось.       — Первое заседание завтра.       Мне не хотелось нарушать наше уютное единение. За прошедшие три недели мы ни разу не говорили ни о суде, ни о самом деле, ни о Дериле. О последнем я даже думать не хочу. Я ничего не рассказал Чейзу, ему и так забот хватает, пусть лучше занимается собой и поправляется. Но рано или поздно пришлось бы поднять все эти неприятные для нас вопросы. И видимо вот сейчас время для одного.       — Я не смогу прийти к тебе, Рассел говорит, процесс может занять целый день. Но потом обязательно.       — Хорошо.       Чейз сползает с меня, ложится рядом на лавочку и укладывает голову мне на колени. Я сразу провожу пальцами по чуть отросшим, забавным, мелким завиткам, обрамляющим его голову. Он похож на маленького барашка, он дуется, когда я так его называю, но не по-настоящему, так для вида.       — Ты боишься?       — Да.       — Он не тронет тебя больше. Рассел спрячет тебя, какой бы не был итог.       — Я не хочу прятаться.       Чейз сжимает мою коленку.       — Я тоже. И мы не будем. Мы будем жить, — он поворачивается и обхватывает мои щеки ладошками, смотря глазами туманного, но весенного неба. — Мы будем жить, как захотим. Ты веришь мне?       Не хочу больше говорить, хочу чувствовать весну на губах.

*****

      В такие моменты я жалею, что не пью. Мог бы, но сразу вспоминаются алко-нарко вечеринки, что устаивали мать и многочисленные отчимы, и как-то желание пропадает. После первого дня заседания, я завалился в кровать, мечтая поскорее уснуть и вычеркнуть этот день из жизни. Не знаю, что было самое изматывающее и тяжелое. Может бесконечные, заковыристые вопросы адвокатов и прокурора, вытаскивающие всю грязь последних лет моей жизни. Может жалостливые взгляды и охи-ахи одной половины присяжных или осуждащие от другой. Может встреча с Дьяволом, хотя нет, это то как раз меня порадовало, видеть его измученным, потерявшим весь свой былой лоск, было приятно, я даже не чувствовал страха, не этого человека я когда-то боялся и называл хозяином.       Тяжелее всего наверно было видеть Дерила. Я невольно отвлекался на него каждый раз. Мне хотелось подойти и ударить его или обнять. Я не понимал. И не понимаю сейчас. Я почти перестал думать о нём, я почти смирился, сжился с той болью, что он принёс. Но стоило его увидеть, и меня снова разрывает на части, одна хочет мстить, другая простить. Но обе злились. Это я понимал точно. Я не злился на него тогда за выбор между мной и Чейзом, когда тот встал перед ним. Я его понимал. Я злился, что в этот раз он всё решил за нас, наплевав на всех нас.       Следующее заседание было назначено через два дня. Кажется, судье было настолько мерзко от всего услышанного, что понадобилась передышка. Ну да, Рассел сказал, что это первое его дело, когда кто-то блевал прямо в зале суда. Может я бы тоже блеванул, но чувствовал себя как будто в вакууме, ничего не видя и не слыша. Сейчас я старался вообще не думать об этом. Меня ждёт Чейз, и я безумно соскучился за тот ужасный день. Мне до зуда под кожей необходимо почувствовать такие родные и желанные запах и тепло.       Блондинчик уже был на улице, когда я подошёл, и сразу же накинулся на меня с объятиями. Мне чертовки мало времени, что у нас есть. Чейз ничего не сказал, только, обхватив мои щеки тонкими ладошками, долго смотрел мне в глаза своими чуть мутными от лекарств, но уже явно более осознаными, чем в первые дни, а потом утянул в долгий поцелуй и увёл в нашу беседку.       Там мы снова много обнимались и целовались. Хорошо, что мы были не в комнате, иначе я бы не сдержался, мне до трясущихся конечностей хотелось его, но всё что я себе позволял, это залезать руками под футболку и касаться его нежной, ангельской кожи. Я хотел бы, чтобы ему было хорошо, хотел бы доставить ему удовольствие, хотел бы заставить забыть всё дерьмо, окружающее нас, но у Чейза не стояло из-за лекарств, а я так и не решил свою проблему. Поэтому всё, что нам было доступно это безудержные касания, ласка и глубокие, жадные поцелуи. Мало, но лучше так, чем ничего.       Когда наше дыхание стало шумным и прерывистым, кожа влажной, губы саднили, а мой член почти проделал дырку в штанах, Чейз чуть отстранился, соприкоснувшись лбами. Я ощущал его горячее дыхание, сливающееся с моим.       — Как ты?       — Врач сменил мне таблетки. Сказал, эти полегче. Но я пока не понимаю разницы. Он говорит, скоро я ее почувствую. Я устал от этого тумана в голове.       — Потерпи, пушинка. Я горжусь тобой, — я вновь легко целую его.       — А если я не смогу?       — Сможешь.       — Мне тяжело, Маттео… Мне кажется, я теряю себя…       Он чуть сползает по моим коленям, укладывая голову мне на грудь, и трет свою шею. Я понимаю. Всё понимаю.       — Поговори с ним.       — Нет, — коротко отрезает блондинчик.       — Чейз, он любит тебя, а ты его.       — Я тебя люблю!       — Но не так.       Я накрываю его руку своей, без остановки потирающую тонкую шейку. Чуть сжимаю ладонь. Из приоткрытых пухлых губ вырывается нетерпеливый стон.       — Вы нужны друг другу, — тихо шепчу, упираясь губами в висок и не отпускаю шею. — Я всегда знал, что лишний.       — Нет, Маттео… М-м-м…а-а-а… — Чейз хочет возразить, но я сжимаю его шею сильнее, и он расплывается в моих руках.       — Я люблю тебя, пушинка, — целую уголок глаза, слизывая не успевшую скатиться слезинку. — Блять, я люблю Дерила, — на звуке имени он дёргается, приходится быстро сжать пальцы. — А вы любите меня. Но у вас куда больше, чем любовь. И все мы прекрасно знаем это.       — Мне больно… — жалобно и горько, выдыхает Чейз, и я понимаю, что говорит он не о моей ладони на шее.       — Это пройдет, — мягко улыбаюсь. — Ты такой сильный, ты справишься со всем. Вы должны помочь друг другу, как всегда и было. Обещай, что попробуешь?       — Не могу, но обещаю подумать, — чуть заплетающимся языком, словно немного пьяный, отвечает Чейз, окончательно расслабляясь в моих объятиях.       Не отпускаю, пока его дыхание не становится мерным и по родному свистящим. Я желаю ему только счастья, и очень жаль, что никогда не смогу его дать. Поэтому должен отпустить. Как бы не было больно.       Уже придя в квартиру, всю дорогу думая о Чейзе и Дериле, я чувствовал себя не пустым, нет, но и не целым. Потеря, горечь утраты скребли изнутри. Чтобы отвлечься я набрал уже привычный номер. Всё тот же грубый женский голос неизменно ответил «Всё в порядке! Как будут разрешены посещения, мы вам сообщим!». Ладно, позвоню завтра. Остаток дня провожу за бессмысленным торчащие перед телевизором, ощущая, как одиночество затапливает меня с головой.       На следующий день я вновь иду к Чейзу. Он плохо чувствует себя, его врач сказал, что из-за отмены сильных препаратов и что нужно чуть перетерпеть. Поэтому мы не идём в беседку, а остаёмся в комнате. Мы больше не обсуждаем Дерила, Чейз должен сам решить. Я чувствую лёгкое напряжение между нами, оно тянет где-то в районе солнечного сплетения. И кажется, блондинчик испытывает тоже что-то подобное, но мы оба игнорируем это чувство, утопая в медленных, сквозящих отчаянием поцелуях и объятиях.       — Я не хочу прощаться, — целуя мою ключицу, шепчет Чейз.       — Мы не прощаемся, — провожу пальцами по белоснежным завиткам.       — А почему так похоже?       Он приподнимается и смотрит мне в глаза. Я хотел бы вечно отражаться в их прозрачных водах, наслаждаясь мягкостью и нежностью пушистый волн. Но не могу. Не для меня их ласка, их забота и преданность. И как бы он не говорил обратное, он тоже это понимает.       — Я люблю тебя, пушинка.       — Я тоже тебя люблю, Маттео. Я тебе уже говорил, однажды ты встретишь его…       Прижимаюсь к тёплым, солнечным губам, провожая свою весну.

*****

      Я думал у меня ещё есть время, но эта жизнь как всегда решила иначе. Или судья. Хм, не знаю… Я даже не понял, что произошло. Громкой удар молотка, галдящий шум мгновенно разрушает гробовую тишину, поток людей, меня буквально выносит в коридор. Слова Рассела вообще не укладываются в голове.       — Ты молодец, парень! Поздравляю!       Как? Всё? Неужели всё? Всё закончилось? Я не понимаю… Я свободен? Блять, я свободен! И теперь могу… А что я могу? Что дальше? Что мне делать? Я же должен что-то сделать? Черт, я даже не думал об этом!       — Вот твои документы. Карточка. Билет. Самолёт через четыре часа. На месте тебя встретят другие агенты, покажут и расскажут как и куда дальше. Надеюсь, у тебя не осталось ценных вещей, забрать ты их всё равно не успеешь. Пойдём, машина уже ждёт. Пора ехать.       Что? Документы? Самолёт? Ехать? Куда? Зачем? В голове куча вопросов, но они все заглушены шумом толпы, и я просто плетусь, следом за тянущем меня Расселом.       — Что происходит? — кое-как выдаю, чуть приходя в себя, когда агент уже почти запихнул меня в машину.       — Маттео, — говорит строго, сопровождая свою речь слегка обеспокоенным взглядом, мужчина. — Всё закончилось. Приговор вынесен. Ты понимаешь?       Не уверен. Я просто не могу уложить эту мысль в голове. Я так долго жаждал этого, что с трудом верится, что ублюдок и правда отправится в ад, где его уже давно заждались. Я неуверенно киваю агенту в ответ. Он берёт меня за плечи, чуть наклоняясь и заглядывая в глаза.       — Теперь ты должен ехать. Мы говорили об этом.       Да, говорили, программа защиты свидетелей, новое имя, новый дом, новая жизнь. Но сейчас? Нет, я сейчас не могу. У меня ещё много дел. Я должен увидеть Чейза и рассказать ему. Я обещал Кью навестить его, но пока так и не разрешили, но я просто должен дождаться. И я обещал себе простить Дерила. Мне нельзя уезжать. О чем я и говорю Расселу.       — Парень, ехать надо сейчас, — твёрдо заявляет агент.       — К чему спешка? — я начинаю злится и скидываю его руки с плеч.       — Такие условия. Ты сам подписал документы.       Да, я что-то подписывал, но тогда был слишком разбит после общения с брюнетом, и не очень вчитывался.       — Дайте мне ещё день!       — Нет, парень, сейчас.       — Я не поеду! Мне надо… Надо ещё…       Я не могу так уехать, просто не могу. У меня начинается паника, воздух покидает лёгкие, перед глазами пляшут тёмные пятна, а руки сводит судорогой, и я роняю папку на асфальт. Да и сам чуть не падаю, но оказываюсь в крепкой хватке, а в нос ударяет аромат апельсина. Этот запах всегда действует на меня, отгоняя всё плохое, даря спокойствие. Почему я чувствую себя под надёжной защитой даже после предательства? Я не знаю, наверно я странный. Я точно странный, хм. Но сейчас, когда воздух вновь наполняет грудь лёгкой цитрусовой горчинкой, мне плевать.       — Я прощаю тебя.       Слова сами вылетаю из меня. И это правда. Я простил. Может это последний раз, когда я вижу Дерила, и я не хочу помнить плохое, ведь этот человек показал мне другую, счастливую жизнь, и я благодарен. Он крепче прижимает меня к себе и тихое «Спасибо» жаром разливается по моей макушке.       — Пацан, надо ехать, — недовольно бурчит Рассел.       Я с трудом отрываюсь от Дерила, смотря в жёлтые вновь сияющие яркими искрами глаза, а может это слезы, кто знает.       — Чейз… Мне нужно…       — Я передам, он поймет.       — И Кью… Обещай, что позаботишься о нём.       Дерил недоумевающе смотрит на меня, сводит брови к переносице, ревностный блеск мелькает в яркой желтизне. Я не сдерживаю улыбку, почему-то так легко становится на мгновение, будто и не было всего этого дерьма между нами, и он всё тот же упёртый, ревнивый баран с собственническими наклонностями, которого я когда то полюбил.       — Рассел объяснит, — агент что-то опять сурово бубнит в ответ, пытаясь ускорить нас.       Дерил целует меня, мокро, властно, как я обожаю, заставляя вспыхивать всем телом.       — Я проебался, я знаю… Но я всё ещё люблю тебя… и всегда буду… Спасибо, что был… в моей жизни, — он говорит задыхаясь, не отлепляясь от моих губ.       Мы с сожалением разрываем объятия. Я спешно залезаю в машину, от чего-то стало холодно, Рассел вновь сует мне папку. Дерил стоит каменным изваянием, но выглядит так, будто сейчас рассыпется на куски.       — Дерил! — кричу в открытое окно, когда машина начинает трогаться. — Не проебись больше! Верни его! А то я сам вернусь и надеру твою охуенную задницу!       Его смех уже не доходит до меня, но я вижу улыбку и блеск жёлтых глаз. Вскоре и они исчезают, скрываясь вдалеке, прячась за потоком машин и зданий.       Это так странно. Пугающе и волнительно. Не замечаю дорогу до аэропорта. Быстро прохожу регистрацию. Чикаго. Хм, интересно, в детстве я мечтал посетить Миллениум-Парк. Неужели мои мечты и правда начинают исполняться? Может это начало исполнения главной? Не хочу надеяться, чтобы потом не было больно.       Самолёт взлетает. Я улыбаюсь широко и счастливо, не замечая слез в глазах. Смотря на удаляющиеся огни города, я машу рукой, мысленно прощаясь и благодаря.       Спасибо, Дерил, что был для меня сильной рукой. Спасибо за твою упертость, так бесящую меня, но именно благодаря ей я могу назвать себя свободным. Спасибо, что любил.       Спасибо, Чейз, что сбил меня, ха! Спасибо, что стал моим светом и теплом. Спасибо, что показал мне, что такое нежность и забота. Спасибо, что любил.       Спасибо, что я любил вас! И прощайте!       Спасибо, Маттео, что смог выжить. Что несмотря ни на что, ты не сдался. Я не сдался. Спасибо, Маттео, и прощай!       Здравствуй, Майкл, надеюсь тебя ждёт долгая и счастливая жизнь!