Безумец моего сердца

Я остолбенел от происходящего. Пару минут назад, когда мы были на балконе, всё было спокойно, а сейчас... Санитары окружали мужчину, в то время как его «собратья» совершенно не обращали на него никакого внимания. — Не бойтесь, он безопасен, — успокоил Стас. «Я бы не был так уверен. Эти огромные голубые глаза горели ненавистью и отчаянием». — Сеня! И в эту секунду санитар, похожий на снеговика, схватил лист и выдернул его из рук больного. От сильного движения несчастного пошатнуло, и он чуть не упал. Его лицо перекосило гримасой страдания. Я подумал, что сейчас он его ударит, но ещё через секунду глаза больного закатились, а затем комнату наполнил громкий и сильный смех, сопровождающийся странными танцевальными движениями. «Это какой-то прикол для новеньких?»

***

— Антон, как тебе первый день? — спросила Катя. Дима пригласил меня на ужин в честь моего трудоустройства. И сейчас, немного растерявшись, я смущённо обводил взглядом всех за столом: Диму, Катю и их двоих детей. Я понял, что тема не является табуированной, что для меня было плохо, так как я не очень хотел говорить про больницу. — Для первого дня неплохо. Всё было спокойно. Практически. — Ну, это хорошо, — улыбаясь, сказала Катя. — Димке хоть повеселее будет, а то последнее время хмурый какой-то. — Катя! — наигранно строго сказал Позов и уже мягче добавил. — Расскажи лучше, как успехи детей. Забыв обо мне, Позова унесло в рассказы о детях, и остаток ужина прошёл как нельзя лучше. Я смотрел на Позовых и невольно завидовал их счастью, как же повезло, что они встретили друг друга! Как хорошо иметь родственную душу. Позже прогуливаясь до общаги по ночной Москве, я начал допрос. — Дим, а скажи, пожалуйста, насколько безопасен этот Граф? — Кто? — непонимающе спросил Позов, куря сигарету. — Ну, Граф Поповский. — А, Попов. Он безобиден. Иногда бывают приступы, но в них он клоуничает. «Клоуничает. Он из цирка?» — Я бы так не сказал. У него были такие бешеные глаза. — Антош, — по-отечески успокаивающе протянул Позов, — у него всего лишь истерия. Он не маньяк и не убийца. Максимум, что он может сделать во время своего приступа, — это смутить тебя. «Со смущением я и сам прекрасно справляюсь». — А почему Граф? — Честно говоря, не знаю, когда я пришёл работать в лечебницу, Попов уже там был. И было у него это прозвище. Как говорит Стас, его родственники были дворянами.

***

Идя по грязным улочкам, я восхищался масштабами города. После Воронежа Москва была не то что другим городом, а другой планетой. Тут столько всего: витрины с едой, одеждой, парикмахерские, кафе. Казалось, здесь есть всё. Я остановился у бутика мужской одежды с замысловатым французским названием. Новенькие, чистенькие костюмы идеально сидели на манекенах. В отражении стекла я взглянул на себя. Худой, длинный, кучерявый парень в старом, изношенном пальто, под которым ещё более старый костюм, который вдобавок и мал. В сознании мелькнули все горькие слова о музыкантах и моём выборе стать одним из них. «Будешь попрошайничать», «Вечно голодный, вечно холодный, и в обносках», «иди работать на завод, бездельник». Дуновение холодного осеннего ветра отрезвило мысли. «Скоро всё изменится!» — говорю я сам себе. Передернувшись от холода, я напоследок взглянул в собственные уставшие сонные глаза и побрёл к лечебнице. Этот странный пациент с его пугающим смехом всю ночь никак не мог выйти из головы. Его бездонные голубые глаза не давали заснуть чуть ли не до утра, а когда я всё же заснул, приснилось, что этот безумец бежит на меня, смеясь. Так не выспавшись, я пошёл на занятия в консерваторию, и еле отзанимавшись, мне предстояло ещё до восьми вечера играть психам. Гордо продемонстрировав охраннику свой свежесделанный пропуск, я вошёл в больницу и, заглянув к Стасу за ключом, отправился в главный зал. Стоя перед громоздкими деревянными дверьми, ведущими в зал общего пребывания, я никак не решался взяться за ручку двери и войти в психушку. — Антон! Я вздрогнул от неожиданности и, резко обернувшись, увидел Позова. — Ты уже здесь. Отлично. Идём. Позов явно спешил, не протянув руки для приветствия, он сразу же распахнул дверь, решив мою проблему с нерешительностью. — А ты.., — начал я догнав его в два прыжка. — Я пришёл посмотреть на эффект от музыки, — перебил Позов, не давая мне договорить. Он знал, что я боюсь здесь работать, и знал, что Стас будет наблюдать за реакцией больных, но Дима пришёл меня поддержать в своей незаметной манере. Идя к фортепьяно и всматриваясь в лица пациентов, я со спокойствием отметил, что Попова с его полоумными глазами нет. Сев за инструмент, я взглянул на балкон, там, действительно, стоял Стас. Я открыл крышку и наспех перебрал пару клавиш, чтобы проверить звучание, убедившись, что всё хорошо, я начал играть первое, что пришло на ум, — Чайковского. Времена года. Осень. Услышав музыку, некоторые пациенты неспешно подошли. Влекомые мелодией, они напомнили мне сказку про крысолова. Только я играю на пианино, а он на дудочке. Там были крысы, а не люди. Взгляд пациентов был направлен куда-то вдаль, они словно погрузились в свои воспоминания. Возможно, вспоминая былую жизнь, любовь и свободу. Однако некоторые так и осталось сидеть на месте, не понимая суматохи, удостоив меня мимолетным взглядом. Я понял, что такие люди превратились в безучастные «украшения» этой комнаты. Комната представляла собой коробку весьма странной формы. Такие же большие окна, как в холле, с той же железной решеткой на них, но в отличие от тех, стекла здесь были матовыми. Мало того, что они не позволяли видеть внешний мир, так они едва пропускали свет, из-за чего создавался полумрак. Гладкие стены были выложены темным кирпичом, на которых изредка красовались маленькие картины. Пол был выстлан старым протёртым паркетом, кое-где валялись дырявые, словно решето, ковры. Постояв пару минут в стороне, Дима убедился в безопасности и незаметно для меня ретировался вместе с каким-то пациентом. А спустя время «разбуженные» пациенты опять вернулись в забвение и, разбредясь по углам, начали заниматься своими делами. Кто-то играл в шахматы, кто-то в карты, но почему-то разворачивая веер мастей к сопернику. Кто-то читал, кто-то просто уставился в никуда. Больные выглядели худыми, измождёнными и усталыми. У всех был совершенно пустой взгляд. — Ты красиво играешь. Я вздрогнул от неожиданности: передо мной стояла среднего роста блондинка с большими карими глазами. Одета она была в коричневое расклешённое платье, поверх которого был повязан белый фартучек, на голове же красовалась медсестринская шапочка. Не привыкший к похвале, я смущённо наклонил голову, скрывая покрасневшие щёки. — Спасибо. — Скоро ужин. Ты, наверняка, проголодался. Пойдём, а то когда их начнут выпускать, здесь будет суматоха. Слово «суматоха» прозвучало словно сигнал тревоги, из-за чего я сразу же встал и, захлопнув крышку пианино, чуть ли не побежал в точку эвакуации. — Меня, кстати, Ира зовут, — сказала медсестра. — Приятно, я Антон, — ответил я, протягивая руку. Рука была маленькой и тёплой, пожимая её, я боялся сделать больно. По итогу, рукопожатие вышло отвратительным, больше походившим на вялую селёдку. — Давно здесь работаешь? — Три года. — Ясно, — протянул я, думая о том, что бы ещё спросить, чтобы не нарушать границы и не идти в тишине. — Знаешь, работа хоть местами и неприятная, но очень интересная. Особенно… — Ах, Антон, вот и ты! — прервал Стас. — Как дела? Как пианино? Ирина, идите займите нам место, ну а мы пока дойдём. На секунду лицо девушки исказил мимолетный страх, будто она что-то сболтнула лишнего. Однако, быстро взяв себя под контроль, она кивнула и поспешила в столовую. — Позов сказал, пациенты весьма благосклонно отреагировали на игру. А так, всё хорошо? — Да, всё хорошо, играю. Насчёт пациентов не знаю, возможно. Но все спокойно. — Хорошо, — сказал Шеминов, хлопая меня по спине. «Как же бесит этот якобы успокаивающий жест». — У меня, к сожалению, сегодня не получилось спуститься, посмотреть и пообщаться с пациентами. Было много дел, но постараюсь сегодня после ужина. —Подмигнув, сказал Стас. — У нас, между прочим, довольно неплохая столовая. Неплохо готовят рыбу.

***

Ужин прошёл нестерпимо плохо. Полусырая рыба с рисом. На рис у меня аллергия, и поэтому я давился рыбой. И мало того, что вся еда была отвратительной, так и куча вопросов в мою сторону. "Как первый день?" "Как работа?" "Как дела?" "Как игра?" И каждый раз один и тот же ответ: "Всё хорошо. Спасибо". «Работа в этом месте мне не нравилась, но что делать? Жить-то как-то надо». И сейчас мне предстояло отыграть последние часы, и я буду свободен до следующего дня. После ужина было ещё спокойнее, моя игра уже никого не удивляла. Через полтора часа дверь распахнулась, и вошёл санитар с голубоглазым пациентом. Что-то буркнув, служащий грубо толкнул Попова, отчего тот чуть не упал и, выругавшись себе под нос, он резко обернулся в мою сторону. Каким-то чудом я продолжал играть, видя, как Попов быстрым шагом, чуть ли не бегом, донёсся до меня. От страха сердце ушло в пятки, вспомнился сон и то, как он, смеясь, бежал ко мне, чтобы убить. Хотелось выскочить, убежать отсюда, но вместо этого я продолжал сидеть и играть. Боясь сделать резкое движение, чтобы не нароком не спровоцировать дикого зверя. Пальцы бегали по чёрным и белым клавишам, а мои глаза — по Попову. Высокий, худой, но жилистый. Сальные отросшие тёмно-коричневые волосы, нос чуть скошенный вбок, опухшая разбитая губа, из которой всё ещё сочилась кровь. И бездонные голубые глаза, обрамлённые густыми чёрными ресницами. Именно эти глаза не давали мне уснуть всю ночь. Они были не для этого места, они были не отсюда, его глаза горели жизнью. Эти глаза, искрящиеся детской радостью, сейчас смотрели на пианино. Заметив мой пристальный взгляд, Попов ласково улыбнулся. — Арсений, не пугай мальчика, сядь на диван, — сказал вдруг непонятно откуда возникший Стас. С этими словами Шеминов положил руку на плечо Попова, того же сразу передернуло, он изменился в лице и отошёл аж к книжному шкафу, в другой конец зала. Сев там на стул, он ненавистно смотрел в сторону Стаса. — Я вижу, твоя музыка действительно помогает. Вон, Сенька, как развеселился, да и Клавдии вроде весело, — он указал головой на спящую бабульку в кресле. — Неплохой прогресс, я считаю. Главное его не растерять.

***

Взгляд голубых глаз Арсения опять всю ночь не давал мне уснуть. То, как он провожал меня взглядом, когда я уходил, то, как он наблюдал за мной, внушало опасение. «Что скрывал этот взгляд? Действительно ли он так безобиден, как говорит Позов? Что за диагноз — истерия? И чем она так опасна, раз его упекли в психушку? Чем он может быть опасен для меня и окружающих? И почему Арсений словно обжёгся от прикосновения Стаса?». Второй день без сна тяжело отзывался на моем самочувствии. Находясь в состоянии усталости и размышляя о своей отвратительно сыгранной партии, я доставал ключ из портфеля с нотами и совершенно не замечал приближающуюся опасность. — Ты отлично играешь. Я вздрогнул, передо мной стоял Попов. — Спасибо, — заикаясь, ответил я. — Вчера и позавчера не получилось представиться. Я — Арсений. — Он протянул мне руку, дружески улыбаясь. Я упёр взгляд в протянутую ладонь. Из-под рукава рубашки красовался иссиня-чёрный синяк. — Извини, я пугаю тебя, наверное, — сказал Арсений, убирая руку. — Который раз уже, — тихо добавил он, собираясь уходить. — Нет, нет, всё хорошо, — сказал я, протягивая руку. Мне стало его жалко. «Ничего страшного в пожатии руки нет? Всего лишь рукопожатие». Просияв, Арсений уверенно пожал мою руку. Тёплая, слегка грубая кожа никак не сочеталась с бледными костлявыми пальцами. — Антон. — Я очень рад с тобой познакомиться, Антон. Не прекращая улыбаться, Арсений запрыгнул с ногами на диван, в готовности слушать. Клавдия, сидевшая рядом, едва заметно открыла и закрыла один глаз. Мысли об университете отошли на второй план, затмеваемые голубоглазым брюнетом. Я нервно открыл крышку пианино и принялся играть. Время шло, а Арсений всё так же с упоением сидел и слушал, будто находился в концертном зале. Едва закончив играть, он зааплодировал, отчего я смутился. — Ты куда? — спросил Арсений, увидев, что я собираюсь уходить. Он дёрнулся, видимо собираясь вскочить с дивана, но, поняв, что скорее всего это меня напугает, остался сидеть на месте. — Уже пять, у вас скоро ужин. Мне лучше уйти раньше. — Уже пять, — потерянно повторил Арсений. — Ты же придёшь потом? После ужина? В меня уставились молящие голубые глаза. — Да, — спокойно ответил я. Просияв, Арсений сказал: — Я буду ждать.

***

«Тот, кто говорил, что тут неплохая рыба? Типун ему на язык!». Опять рыба и опять полусырая, но в этот раз хотя бы с картофельным пюре. В диалоги я вступаю без особого интереса и в основном отвечаю общими фразами: "Да", "Возможно", "Не может быть". Ира почему-то так и норовит включить меня в диалог, постоянно интересуясь моим мнением то по тому, то по сему поводу. Но вместо заинтересованности я испытываю огромное желание покинуть столовую и вернуться в зал общего пребывания, сесть за фортепьяно и заиграть со всей душой для одного больного. Я впервые в жизни видел такую заинтересованность в моей игре, такое желание слушать и прислушиваться к каждой ноте. Горящие надеждой и любовью голубые глаза ни на минуту не отводящие взгляда от меня и моей игры. «Да, он больной, и, вероятнее всего, для него моя игра — всего лишь дуновение прохладного ветерка в душной каморке, но как же приятно быть признанным хоть для кого-то. Позавчера он показался мне безумцем, вчера — обречённым убийцей, а сегодня он был несчастным ценителем музыки ». — Есть пожелания? — спросил я у Арсения. За все время ужина я так и не придумал, чем удивить моего зрителя, но почему бы не спросить его самого? Ему будет приятно. — У меня? — спросил Арсений, удивлённо уставившись. — Да, ты единственный, кто слушает мою игру. — Не единственный. Вот, Клавдия, к примеру, тоже слушает, — решил подбодрить меня Арсений, но в этот момент как назло Клавдия издала храп, на что Попов смешно выпучил глаза. — Это она ритм создаёт. Как эта.. штука.. Арсений помахал пальцем, показывая инструмент. — Метроном, — усмехнувшись, пояснил я. — Да, он, — смеясь, согласился больной. «Такие живые и радостные глаза». — Ну, так? — Шопен? — виновато поинтересовался Арсений. — Шопен? Что-то конкретное? — Ну, или что-то другое. Кроме «Прощание славянки», — серьёзно сказал Арсений. В голове сразу всплыли картины прошлого — я за пианино играю «Прощание», женщины и дети плачут, а мужчины уходят за горизонт. — Ты был там? Арсений кивает головой, и моё сердце щемит от боли. Я пытаюсь представить его в военной форме. Его взгляд на родных, их взгляд на него, полные надежды в том, чтобы он вернулся живым. — Сколько тебе было? — Девятнадцать. — Ты был на год старше меня, — тихо произношу я, находясь в лёгком шоке. — Что? — Мне сейчас восемнадцать, — поясняю я. Встряхнув головой, отгоняя мысли, я замечаю Шеминева, стоящего на балконе. От его взгляда становится не по себе, будто он застукал меня за чем-то неприличным. — Шопен. Ноктюрны, — объявляю я.