Безумец моего сердца

Лес. Один сплошной лес за окном. Деревья, сменяющие деревья, бескрайние поля, на которых уже осел снег. Всё это навевало ужасную тоску, ухудшая моё состояние. Прошла неделя, как я уехал из Москвы. Пропал, ничего не объяснив, исчез без вести. Письмо от Макара о его свадьбе просто выбило из колеи. Почему-то, открывая письмо, я прибывал в радостном предвкушении, даже не думая о том, что там может быть. Я был рад почувствовать себя нужным, что кто-то, возможно, интересуется моей жизнью, а в особенности мой давний друг детства, однако первые же строчки пронзили стрелой, отчего душа померкла, а сердце покрылось ледяной коркой. «Антоха, приезжай на мою свадьбу...» эти слова прозвучали будто смертельный приговор. Я знал, что Илья с кем-то встречался, и в принципе брак — это, наверное, логическое развитие их истории, однако новость меня оглушила. Не сомкнув глаз всю ночь, наутро я попросил соседа прикрыть меня хотя бы на лекциях и отправился сразу в лечебницу. Отпросившись у Стаса, я спустился в зал общего пребывания, но Арсения там не было, и я уехал, ничего не объяснив. Сейчас, сидя в поезде, я понимал, что натворил нечто отвратительное, что надо было объясниться, дождаться Попова, однако в тот момент душа рвалась в Воронеж — к первой симпатии. «К чему я так бежал? Чего я хотел вообще от Макара? Признания? У него свадьба, Антон! Зачем ты цеплялся за прошлое, стоя в настоящем? Зачем ты ежеминутно рвался на зов того, кто не звал, кто никогда не испытывал к тебе ничего? Даже в прошлом. Как мог ты бросить того, кто смотрел на тебя влюблёнными глазами, того, в чьих глазах ты был спасителем? Того, кто прямо сказал: «Не оставляй меня»?» Стоя напротив больницы, непроизвольно всплыли воспоминания о моём первом дне здесь, как я также стоял и разглядывал психиатрическую лечебницу, не решаясь войти внутрь. Сейчас хоть выпавший снег и придал немного света готическим стенам, но зловещести здание не утратило. Некогда кроваво-красные листья дикого винограда осыпались, оголяя тёмный камень фасада. Не зря говорят, что этот вьюн — сорняк, он паразитировал, проник в щели кирпича, окутал решётки на окнах и уходил далеко под крышу. Создавалось впечатление, что лечебница увядала с каждым моим приходом. По осени здание горело, в листве была агония. Сейчас оно иссохло, совершило последний вздох и превратилось в мертвеца с выступившими венами — лозами. Когда-то я боялся здесь работать, боялся за свою жизнь, боялся психов и того, что они могут отчудить, а получается, что надо было бояться меня, не всем, а только одному — голубоглазому психу. Психу моего сердца. Я понимал, что наверняка сделал ему больно, боялся встретиться с ним взглядом и увидеть в его глазах презрение и ненависть ко мне. Боялся, что за неделю с ним могло случиться нечто ужасное, а меня не было рядом. «На каких он вообще был процедурах в день, когда я уезжал?» Вздохнув, я всё-таки побрёл по скользкой тропинке к дверям здания. — О, появился! — воскликнул охранник. — Я думал, уже уволился. Я кивнул, отряхиваясь от снега. — А ты чего такой грязный? — Упал, — зло ответил я, — под снегом лёд! У вас тут больница или каток? — Под ноги смотреть надо, — крякнул охранник. — Гололёд! Можно было бы снег почистить, а лёд посыпать песком. А если бы я что-то сломал? — Не сломал же. — Хорошо, а если ещё кто-то упадёт, те же посетители. Охранник странно улыбнулся, глядя на меня. — Посетитель в ближайшее время будет один, и мы его тогда встретим как надо. Я уперся в охранника непонимающим взглядом. «Кого они ждут?» — Антон! Я обернулся, ко мне шёл Шеминов. — Здравствуйте! — я протянул руку. — Здравствуй! — быстро пожав руку, Шеминов уже по привычке похлопал меня по спине. — С возвращением. Как свадьба друга? — Неплохо, — сухо ответил я. — Станислав Владимирович, вы бы кого-нибудь отправили снег почистить, а то уж больно скользко. Насмешливо взглянув на меня, Стас ответил: — А ты упал, что ли? — увидев мой недовольный вид, Стас добавил. — Эх, Антоша. Хорошо, отправим. Ещё раз похлопав меня по плечу, Стас двинулся вперёд, а я, передернувшись, за ним. — Что у вас тут интересного было за время моего отсутствия? — Да ничего особенного. Обычные будние дни. Был, конечно, один инцидент, но сейчас всё хорошо. Антош, ты сразу сегодня на работу выходишь? — спросил Стас, глядя на меня с портфелем, закрывая ненужную тему. — Да, я готов к работе. А какой инцидент? — с неприятным предчувствием спросил я. — Граф чудил. Ты же его учил играть... Вот он взбунтовался, когда ты пропал. — Что значит взбунтовался? — спросил я, останавливаясь. — Обострение, в общем-то, у него случилось. Пианино открыть пытался, что-то лепетал. Видимо, музыка его будоражила, нежели успокаивала. Я тебя не виню, я сам не знал. Вроде спокоен был, а тут на тебе, рецидив за рецидивом. В сердце похолодело от таких новостей. «Рецидив за рецидивом». — А сейчас как он? Ему лучше? — поспешно спросил я. — Да, он в изоляторе, — спокойно ответил Стас. — Что? Зачем? — пролепетал я, не понимая, что сказать или сделать. — Ну, Антон, что значит зачем? Если он там, значит, это нужно. В голове кружился хоровод мыслей, которые начинали сводить с ума. — А когда его оттуда выпустят? — Когда он успокоится. Он нестабилен, — спокойно ответил Стас. «Он стабилен! Это я его вывел, я виноват». — Я хочу его видеть, — твёрдо сказал я. — Нет! Исключено. — Почему? — Антон, ты музыкант, а не врач. Однажды ты изъявил желание, но сейчас доверься профессионалам. К тому же, как ты ему поможешь, если у него припадок? — Я с ним поговорю. — С ним уже многие говорили, и результата не было. — У меня получится, — уверенно сказал я. — Уже выходило. — Это опасно, — устало пояснил Стас. «Не для меня». — Я его не боюсь. — Я боюсь за тебя, — упрямо сказал Стас. — Это исключено! На этом всё! — Я подписал отказ от претензий, — напомнил я, хватаясь за соломинку. — Нет, Антон, то была игра, а сейчас всё серьёзно. Разговор закрыт! Иди работай. Гнев кипел от моего бессилия. Я судорожно начал думать, что делать и как вытащить Попова. — Хорошо, — сквозь зубы сказал я. — Фортепьяно на месте? — Да, — сухо ответил Стас. — Отлично! Как только Шеминов свернул за угол, я вместо рабочего места опрометью помчался к Позову. «Он поймёт, он поможет», — успокаивал я себя. — Дим, пожалуйста, — чуть ли не на коленях молил я. — Антон, я не могу, — который раз уже подряд повторил Дима. — Стас запретил! Я не могу. — Дим, я помогу ему! Я тогда его вытащил и сейчас всё получится, пожалуйста. Я был на грани от слёз. — Пожалуйста. — Я не могу. Прости, — с сожалением сказал Дима, по-отцовски положив мне на плечо руку. Но вместо успокаивающего эффекта этот прием вызвал гнев. Сбросив руку, я вылетел из его кабинета, хлопнув дверью. «Чёрт! Что я натворил! Почему я тогда не дождался его, не объяснил, что уезжаю временно? Почему я не объяснил всё? Что сейчас делать? Как его увидеть? Как с ним поговорить? Как вытащить? Я не могу его потерять!» День проходил как нельзя скверно, игра не шла совсем, те мелодии, которые я знал и исполнял тысячу раз, не получались от слова совсем. Понимая, что лучше сыграть сегодня точно не получится, я решил не обращать на это внимание и продолжать видимость работы. «А кто видит мои ошибки? Укажите!» Я призрительно оглядел окружающих меня людей. «Ах, мы в психушке! И у вас нет музыкального образования, а если даже и есть, в башке у вас каша! В башке каша... Арсений...» Думая о своём, я играл какую-то мелодию, даже не слыша её. Все мысли бродили по коридорам этой чёртовой больницы, словно путники по круговому лабиринту без конца и начала. — Антон. Вздрогнув, я поднял голову и увидел непонятно откуда возникшего Позова. — Антон, — полушёпотом сказал Дима, беря меня за локоть. — Пойдём. Гнев внутри всё ещё горел от его отказа в помощи, и я враждебно от него отстранился. — Куда? — спрашиваю я. — К другу твоему. Стас на операции. У нас есть пара минут. Услышав это, я чуть ли не взлетел от счастья. — Спасибо, — выдохнул я, захлопывая крышку пианино. Поплутав немного по коридорам, мы спустились в подвал по железной винтовой лестнице. Каждая ступенька сопровождалась громким протяжным скрипом, казалось, едва кто-то чихнет или подует сквозняк, и лестница сложится карточным домиком. — Он там, — сказал Позов, указывая на дверь с маленьким закрытым окошком. Всю дорогу я буквально бежал, желая поскорее увидеть Арсения, но, оказавшись перед своей целью, я замялся. «Что я там увижу? Насколько будет мне больно? Смогу ли я вообще выйти из этой комнаты?» — Сколько он там? — уточняю я. — Четыре дня. «Четыре дня» эхом отозвалось у меня в голове. Понимая, что медлить больше нельзя, я вошёл. После полумрака коридоров, свет из комнаты ударил в глаза, а жаркий, спертый воздух грузом опустился в легкие. Одинокая лампочка посередине потолка освещала обшитое мягкими подушками помещение. В левом углу этой маленькой мягкой обители сидел совершенно бледный скелет с темной копной волос. — Арсений, — тихо позвал я. Повернув голову ко мне, Арсений сильнее вжался в стену. — Нет! Уходи! — крикнул он мне, отворачивая голову в сторону. Сердце больно сжалось от увиденного и услышанного. «Что я натворил?» — Арсений, — нежно сказал я, подходя ближе. — Это я. — Нет! Уходи! — Арс… — Нет! — Это я, — подойдя, я присел напротив Арсения. — Посмотри на меня. За неделю моего отсутствия Арсений, по-видимому, опять скинул вес, черты лица заострились, а под глазами залегли чёрные мешки. — Нет! Нет! Уходи, — ко мне повернулись голубые глаза полные слёз. — Ты нереальный, уходи, пожалуйста. Уходи. Взъерошенные чёрные волосы и небритое лицо в совокупности со взглядом, полным страха и боли, совершенно не красили Арсения. На смену адекватности пришло безумие. — Боже, Арс, что они с тобой сделали? — сказал я, пытаясь дотянуться до ремней его смирительной рубашки. — Уходи! — крикнул он мне в лицо, вжимаясь в стену сильнее. Я вздрогнул от такой реакции. Сглотнув, я протянул руки к его лицу. — Арс… — Ты нереальный! Ты мне кажешься! — плача, кричал Арсений. — Арсений, это я, и я реален, я здесь, — сказал я, вытирая горячие слёзы. — Поверь мне. Это я. Самый что ни на есть настоящий. Тот, кто учил тебя играть на пианино, тот, кого ты поцеловал, тот, кто влюбился в тебя. — Нет, ты не существуешь. Я выдумал тебя, — плача, шептал Арсений. Каждое его слово кинжалом вонзалось в сердце, вызывая жуткую боль. Боль, которую я заслужил. Обхватив его лицо двумя руками, я поцеловал его в холодные и опухшие от слёз губы, моля вселенную, чтобы Арсений меня сейчас не отверг. — Арсений, я реален. И я люблю тебя, — нежно прошептал я. С секунду потаращившись на меня, Арсений замотал головой, рыдая. — Слышишь? Я люблю тебя, — повторил я, прижимая его к себе. Арсений дёргался, брыкался, но всё безуспешно, я оказался сильнее, и спустя время сопротивление сменилось бессильным плачем. Держа Попова в объятиях и поглаживая его по голове, я чувствовал, как бешено колотится его сердце, чувствовал, как он пытается сильнее прижаться ко мне. Я хотел освободить его, расстегнуть ремни рубашки и почувствовать его руки, но какое-то внутреннее чувство не позволяло этого сделать. — Ты правда здесь? — шмыгая носом, спросил Арсений. — Да, — подтвердил я, целуя его в волосы. — Ты реальный? — Да. — А был реальным, когда мы познакомились? — спросил Арсений, немного отстраняясь, демонстрируя мне красные глаза и нос. — Я точно тебя не выдумал? — Точно, — сказал я, обняв его крепче и поцеловав в лоб. — Я самый что ни на есть настоящий и живой человек. Арсений зашевелился, пытаясь выбраться, но связанные руки не позволяли вырваться из моих объятий. — Тогда, где ты был?! — опять плача, сказал Арсений, но сейчас в его словах чувствовалось злость и негодование. — Ты меня оставил. Почему? Ты обещал… — Прости меня, — сказал я. — Я виноват. Ты был на процедурах в тот день, а я не посчитал нужным тебя дождаться и всё объяснить. Не подумал о твоих чувствах. Я не привык к тому, что могу быть кому-то важен, я привык, что мои действия не отражаются ни на ком, кроме меня. Я не предполагал, что могу причинить такую боль тебе. Думал, ты обидишься, что я не попрощался, но что будет такое... Даже вообразить не мог. Я эгоист. Прости меня. Объяснившись, я уставился на Арсения, ожидая его приговора в отношении меня. — Я чуть реально с ума не сошёл. После процедур, мозги были набекрень. Тебя нет, пианино закрыто. Вернувшись, я не мог сначала вспомнить твоего имени. Были отголоски воспоминаний. Но все молчали, я начал думать, что тебя будто не существовало. Будто я выдумал тебя. — Прости меня, — сказал я, беря его лицо в ладони и целуя в губы. — Пожалуйста, прости. Уже нельзя было понять, чьи слезы солят поцелуй, мои или его, но, целуя Арсения, я пытался забрать всю боль, что принёс, всё, что ему пришлось перенести за это время. — Антон. Арсений в страхе отпрянул. Судорожно обернувшись, я увидел Диму, стоящего в дверях. Смысла отпираться и отрицать факт поцелуя не было. Дима его видел. — Нам пора, — сказал Позов, тактично отвернувшись. — Нет, не оставляй меня! — резко сказал Арсений, пытаясь встать. — Дим, пять минут, — кинул я Позову, но тот так и не вышел. Арсений упёр в меня глаза, полные мольбы. — Я вернусь и вытащу тебя отсюда, — тихо сказал я. — Нет, Антон, пожалуйста. Сердце разрывалось на кусочки, но выбора не было. — Арсений, послушай меня. Я не брошу тебя, слышишь? — я коснулся ладонью его заплаканных щёк. — Я тебя вытащу отсюда, только помоги мне немного. Потерпи ещё немного. Когда придёт Стас, сделай так, чтобы он посчитал тебя здоровым. Не ведись на провокации, не бесись. Слышишь? Сейчас важно, чтобы ты вышел из изолятора, а дальше дело за мной. — Какое дело? — Вытащить тебя из этой больницы, — шёпотом сказал я. — Это невозможно. — Антон, — повторил Позов. — Время. — Будь паинькой, — сказал я. Поцеловав на прощание, я встал и поспешно вылетел из комнаты, не оборачиваясь, потому что понимал, что, встретившись с этими голубыми глазами, не смогу уйти. От прохлады влажной, от слез рубашки становилось еще хуже на душе. — Ты призрак! Ты моя галлюцинация! Опять! — послышалось за спиной. — Ты уходишь! В самых дверях, стоя рядом с Димой, я всё же обернулся и увидел картину, которая навсегда отпечатается в моей голове. Потрёпанный Арсений стоял на коленях, не в силах встать из-за связанных рук, опухшее лицо, красные губы, нос и глаза, с которых водопадом лились потоки слёз. — Не бросай меня. — Обещаю, — сказал я, выходя. «Я бросил его опять». — Дим, его надо вытаскивать оттуда, — сказал я, слышав крики из-за двери. — Он там сходит с ума! — Это не от меня зависит, — сказал Дима, глядя куда-то в сторону. — Но его же надо… — Да, Антон, но это зависит исключительно от Стаса. День за работой тянулся безумно долго. Одна мелодия сменилась другой, а стрелки часов так и стояли на месте. Исподлобья я посматривал на кабинет Стата, тот же будто специально засел в своем гнезде, не желая проверить Попова. «Между прочим, ему с каждой минутой легче не становится. А что, если он опять вклинит себе в голову, что он меня придумал? Если уже вклинил. Он и так на грани, через сутки Арсений может окончательно убедить себя в том, что я его выдумка. Что, если он вздумает бушевать и его опять отправят на какие-то опыты? Его же могут и не выпустить. Арс, пожалуйста, будь паинькой, сиди спокойно и жди». Ожидание и неизвестность убивают. Есть не хотелось, но, чтобы узнать хоть какие-то новости о Попове, пришлось идти на ужин и лицезреть спокойные лица врачей с их ехидными и лживыми улыбками, которые жутко бесили, а в особенности улыбка Стаса, который воодушевленно рассказывал приключившуюся с ним историю. «Бесишь! Вы все бесите. Там человек один! С ума сходит, из-за вас! А вы тут жрёте! Кусок еды в горло не лезет!» Выходя из-за стола, я ощутил, как кто-то придержал меня за плечо. Стас. Обернувшись, я понял, что он узнал о моём визите к Арсению. Льстивая улыбка сползла и пропала, и сейчас я видел его настоящее лицо. — Ты меня расстроил, Антон. — Я не понимаю, о чём вы, — начал строить дурака я. — Я не знаю как, но знаю почему. — Я не понимаю, о чём вы… — Я знаю, что ты был у Попова, — выпалил Стас. — Я не мог, вы запретили. На совершенно восковом лице едва заметно дёрнулась бровь. — Думаешь, что спасаешь его? Нет, на деле ты сделал только хуже. Завтра он вернётся в свою комнату и на общий режим, но не забывай, что в его состоянии, нестабильном, это временно. Его не спасти. — Завтра? — игнорируя всё, переспросил я. — Да, — подтвердил Шеминов. — Конечно, посмотрим, как будет ночью, но пока планируется перевод из изолятора на завтра. «Арсений, потерпи ещё одну ночь», — молил я. — Станислав Владимирович, я могу сегодня переночевать в больнице? — спросил я, намечая план. — Сегодня я сразу с поезда поехал сюда со всеми вещами. Признаться, немного устал с дороги, и желания тащиться на ночь глядя с чемоданом нет. А так я мог бы переночевать и завтра уже с новыми силами на учёбу и работу. С подозрением взглянув на меня, Стас холодно ответил: — Да, конечно. Обратитесь к Ирине. Она поможет. Не дожидаясь благодарности, Стас развернулся на каблуках и пошёл по своим делам, а я пошёл воплощать свою задумку. После посещения Арсения я знал, где его держат, и знал, что заперт он за чугунную щеколду. И что самое важное, санитары около него не дежурят, а значит, ночью я смогу пробраться к Арсению, чтобы он смог пережить эту ночь без конфузов.

***

На утро я проснулся совершенно разбитым, отчаянные крики Арсения крепко засели в моей голове. Из-за моей неуклюжести и из-за желания сделать всё тихо получилось всё громко. Пока я крался яне встретил не одного служащего, можно было подумать что больнице вообще пусто, но как оказалось, преимущество этого заведения в том, что не видно наблюдения там, где оно есть. Я опасался шумной лестницы, а на деле оказалось, надо было бояться гипсового бюста какого-то научного деятеля. Из-за своей неуклюжести я его задел и, ловя, наделал немного шуму, и будто из пустоты возник санитар с вопросом: «Ты чего здесь шляешься?». Тогда я и уронил то, что отчаянно ловил. Бюст, сработал сигнализацией о пересечении запретной территории. Пришлось наврать, сказав, что забыл, где я спросонья, поэтому и забрёл в эту часть здания. Видно было, что санитар не верил мне, но почему-то стал играть в мою игру. Со своей лживой улыбкой он весьма настойчиво проводил меня до комнаты, несмотря на мои многочисленные отказы. Обитые мягким звукоизолирующим материалом стены изолятора не так хорошо поглощали звук, как следовало бы, поэтому ночью хоть и приглушённо, но было прекрасно слышно, что творится у Арсения. А там была истерика, там был гнев и отчаяние. Я был вынужден развернуться и уйти, хоть мысли и бежали к голубоглазому безумцу, который сейчас так страдал. Проводив меня до комнаты, санитар не ушёл восвояси, а остался дежурить у моей двери. Время от времени я открывал дверь, проверяя, не ушёл ли «надзиратель», но всё было тщетно. Поэтому, открыв с утра дверь и выходя из комнаты, мне хотелось напасть на него и как следует отдубасить за то, что он сорвал все планы. «Я постоянно подставляю Арсения. Как же я себя ненавижу!» Накинув на себя пальто, я вышел на улицу покурить. На учёбу я сегодня не собирался. Цель была пойти на завтрак, найти там Стаса и узнать, в курсе ли он о ночи. Если он знает про ночную истерику, Арсения не выпустят. Я был готов сделать что угодно, чтобы он выпустил Попова, но Шеминова, как назло, за завтраком не было. На фоне Ирочка вещала необычайно «интересную» историю про покупку нового платья. Не дождавшись главного, я решил поменять своё место дислокации по выслеживанию на зал общего пребывания. Войдя, я обнаружил там больных. Арсений говорил, что пациенты с очень сильным физическим недугом или слишком глубокой психической патологией с утра не работали, в отличие от других. Находясь час в зале с пятью пациентами, я представлял, каково здесь было Арсению столько лет. Замкнутое пространство. Стены, пол, потолок — коробка. Изредка бродячие пациенты были словно навязчивыми мыслями в голове, ходят туда-сюда с какой-то только им известной целью, а ты сидишь и ничего не можешь с этим поделать. Заскрипела дверные ставни, и в комнату вошли Стас и Арсений. Я подскочил с места, желая его обнять, но остановился, сочтя это некорректным перед Стасом. Тот, мимолётно оглядев помещение, повернулся к Попову и начал с ним о чём-то беседовать. И без того уставшее лицо Арсения стало ещё мрачнее. Опустив свои голубые глаза, он едва заметно кивнул, на что Шеминов потрепал того по плечу и ушёл.

***

Прошло двое суток с перевода Арсения из изолятора, и прошло двое суток, как он охладел ко мне. Перестал мне улыбаться, играть со мной на фортепиано, перестал что-то рассказывать. Полное безразличие. «Что произошло с тех пор, как я покинул белую комнату? Что сказал Стас? В чём причина изменений чувственного Арсения, который целовал меня через слёзы, и холодного Арсения, который даже не обнял, когда я его тогда чуть ли не снёс от счастья?» Дошло всё до того, что он отказывался со мной даже разговаривать. Как только я пытался развязать разговор, он либо отключался, смотря по сторонам, либо вовсе уходил. С каждым таким разом от меня будто отрывали кусочек и выбрасывали в помойку. Подумав, что дело, возможно, в потенциальном наблюдении, я решил, что единственный шанс с ним поговорить — это дождаться, когда тот пойдёт в туалет. «Там нас точно никто не потревожит, и он не сбежит», — подумал я, наблюдая за тем, как Арсений шел в уборную. Я рванул за ним. «Уже ничего не важно! Не важно, что подумают другие. Что скажут санитары и куда разлетятся их сплетни. Я теряю Арсения. Вот что важно». — Какого чёрта?! — с порога предъявляю я. Вздрогнув от моего вопля, Арсений ответил: — Что? Я хочу в туалет. — Я не про это! И ты это знаешь! Ты меня игнорируешь! — мне хотелось орать, но приходилось ограничиваться гневным полушепотом. В пару шагов я преодолел расстояние до Попова. — Ты обиделся на меня? Я виноват. Прости. Я пытался поймать его голубые глаза, но безуспешно. — Ты ни в чём не виноват. Тебе не за что извиняться. — Тогда в чём причина? — я хотел взять его за руку, но и это не удалось. — Ты боишься, что Стас что-то сделает? Не бойся, я буду рядом, обещаю. — Нет, — устало сказал Попов, глядя наконец-то мне в глаза. От грусти в его глазах я чуть не умер. — Дело во мне. Я придумал себе то, чего нет. Сам себя обнадежил. — Нет, Арсений! Ты ничего не придумал. Я реален. Я взял его руку и приложил к своей груди. — Видишь, я здесь. — Я знаю, — сказал Арсений, пытаясь убрать руку, — но мы не реальны. — Мы реальны, — сказал я, удерживая его руку. — Нет, не реальны. И никогда не будем. Мы из разных миров. Я болен, ты здоров. Ты свободен, я нет. — Ты будешь свободен. И мы будем счастливы. — Не буду. Моя болезнь прогрессирует. — Ты не болен! — гневно объявил я. — Болен, — устало сказал Арсений. — Тогда я тоже болен. — Антон! Хватит! — Попов с силой выдергивает свою ладонь. — Это бессмысленный разговор, в ходе которого я могу получить надежду. Не надо! Отпусти меня. Оставь меня в покое. Я устал надеяться на лучшее. Предательские слёзы покатились и по лицу моему. — Нет. Никогда. Недолго думая, я заключаю его в объятия, с силой впиваясь в губы. — Нет, — сопротивлялся Арсений, пытаясь выбраться. — Отпусти, отпусти, — повторял Попов, пытаясь освободиться. — Пожалуйста, отпусти. Пожалуйста. Не в силах справиться со мной, Попов, обмякая, начинает плакать от бессилия. «Я не отпущу тебя. Больше никогда не отпущу». — В новом году ты будешь свободен, — шепчу я, гладя его по голове. — Я вытащу тебя во что бы то ни стало. И мы уедем туда, где нас никто из этой чёртовой больницы не найдёт. Мы будем свободны и счастливы. — Ты меня убиваешь, — плача, прохрипел Арсений. — Это ты меня убил, влюбив в себя, — сказал я, целуя Арсения в висок.