Безумец моего сердца

Вернувшись из Воронежа, я понял, что многого не замечал. Я был слеп на происходящее, не понимал значений чёрных следов на запястьях и ступнях, которые оказались базовой терапией и постоянным украшением. Не видел прямых доказательств избиения. Сейчас я видел, что санитары, чувствуя власть, могли пнуть или ударить, конечно, когда начальство не видело, но и те знали, но ничего не делали, а иногда и вовсе демонстративно отворачивались. Я молился, чтобы Арсений сдерживался, я помнил прошлые срывы, как его уводили, а приводили уже искалеченного. Он не был болен и тем более не являлся опасным для других. Не был виноват ни в чем, кроме своей натуры. За что был принижен и сослан влачить своё существование в психиатрической больнице. Все якобы лечебные мероприятия, направленные на излечение, делали только хуже, именно из-за них у него развилась истерия. Теперь я видел манипуляционную игру врачей, направленную на провоцирование припадков. Видел игру Стаса, известную только ему, и понимал, что все это время он тщетно пытался очернить Арсения. Настроить меня против Попова. Но зачем? После «белой комнаты» Арсений не доверял мне, а точнее моим словам. Что бы я ни говорил, как бы ни клялся, он смотрел на меня абсолютно скептически. Не было больше ни совместной игры, ни длинных разговоров за ней, ни жарких поцелуев в холодном и грязном туалете, ни обниманий — ничего. Только скупой разговор по типу: «Привет, как дела?» Но и этому я был рад. Я существовал для него. «Это не лечебница, это пыточная, из которой надо было вытаскивать Попова во что бы то ни стало». Днем и ночью все мои мысли были в размышлениях о побеге моего безумца. Я не мог спать, ибо едва прикрывая глаза, мне виделись зверские опыты, сопровождающиеся слезами, кровью и мольбами о помощи. Огромные мешки твердо засели под моими глазами, заявляя об участии в звании «Самых глубоких синяков в психушке среди больных». Всё дошло до того, что я даже перебрался жить в лечебницу, боясь оставлять Арсения одного надолго. В случае чего хотелось верить, что я поспею ему на помощь. Как оказалось, придумать план не так сложно, а вот запустить его в действие казалось нереальным. А еще сложней было обсуждать его с Арсением. Он пропускал все мои слова мимо ушей. Я понимал, что, возможно, принуждаю его, что делаю ему больно, игнорируя его просьбы оставить его, но Попов поставил на себе крест, не веря больше ни во что, я же не мог позволить ему это сделать. Близился Новый год, а вместе с ним и побег Арсения. План спасения Арсения был превосходный: простой и ясный, лучше не придумать. Недостаток у него был только один — Шеминов. Не получится уговорить его, не получится ничего. — Я читал твою карту, — признаюсь, я, глядя на кабинет Стаса, даже не надеясь, что меня услышат. — Что? — переспросил Арсений. — Я выкрал твою больничную карту и прочитал, — признаюсь я. — Ты читал мою карту? — со страхом спросил Арсений. Наконец посмотрев на него, я искренне обрадовался, что увидел хоть какое-то проявление эмоций за долгое время. — Да. — Как давно? — Украл ещё осенью, когда ходил просить, чтобы ты играл со мной, а прочитал, лишь когда уехал. В меня уставились голубые глаза, полные паники. — Ты осуждаешь меня? — тихо спросил Арсений. — Нет, — честно сказал я. — Только за то, что ты не рассказал правды, когда это было надо. Убийца на свободе и рядом с твоей дочерью, а ты заключен здесь. — Прошлое — это чужая страна: там всё делают по-другому, — сказал Арсений. — А мне так и надо. Я мерзость. Я предал свою семью. Опорочил своей грязной похотью. — Нет, — сказал я, опускаясь на корточки перед диваном, на котором сидел Арсений. — Арсений, это не порок. Это нормальное чувство, какая разница, кого ты любишь? Ты ведь любишь, а это самое главное. — Это неправильно. — Кто это сказал? Я вот люблю тебя и не вижу в этом проблемы. Я хочу обнимать, целовать, быть с тобой. Это разве плохо? — Плохо. Я заразил тебя. У тебя были отношения, а я их разрушил. Я плохой человек. Я болен. — Это не твои слова, — сказал я, беря его за руку. — Те отношения были обречены, в отличие от наших. Арсений уже открыл рот, желая что-то ответить, когда дверь на балконе Стаса хлопнула. Из кабинета вышел Позов. На Новый год он собирался съездить в Старый Оскол, отчасти я был этому рад. Во-первых, после увиденного поцелуя его реакция в отношении меня немного пугала. Да, он продолжил общаться со мной как ни в чем не бывало, но чувствовалось нависшее напряжение. Хотелось верить, что это пройдет, как только он свыкнется, но я не мог знать наверняка, поймет ли он и стоит ли ждать какой-то подставы. Во-вторых, в момент побега Арсения, Позов будет далеко, и его точно не будут подозревать.

***

То, чего я боялся, не случилось. Изложив свою идею Шеминову, тот без раздумий дал положительный ответ. Отчасти такое поведение немного насторожило, но я отмел эти чувства. «Дают — бери». Уговорив себя в том, что для Стаса празднования Нового года — хорошая реклама. Я начал обговаривать необходимые детали, так была утверждена ёлка и танцы. Идея с праздничными костюмами не увенчалась успехом, что немного усложняло ситуацию, но не было катастрофичным. Самое интересное, воодушевившись, Стас даже пообещал, что поговорит с кухней насчёт праздничного ужина. Услышав это, я мысленно начал молиться, чтобы это не было очередное блюдо из рыбы. Я боялся даже представить, когда кто-то тут ел что-то, кроме рыбы, не говоря уже про сладкую булку или сладкий чай. И вот 31 декабря, словно король, вышедший на балкон поприветствовать своих подданных, Станислав Владимирович, прервав мою игру, начал речь. — Дорогие мои пациенты, — начал тот, — хочу сообщить вам, что сегодня канун Нового года. Весь год вы были молодцами и исправно лечились, за исключением некоторых. — Он взглянул на Арсения, который, вжавшись в диван, смотрел на него. — Но всё же я решил вас порадовать и, раз на то пошло, немного побаловать. «Ага, он решил». — Сегодня будет поставлена ёлка, каждый из вас должен придумать и сделать собственную игрушку, которую затем мы водрузим на ель. Также комендантский час будет смещён до часу ночи. Более того, будут танцы и праздничный ужин. Дорогие мои, мы сегодня с вами встретим Новый год. Новый 1949 год! С наступающим! Пару пациентов жизнерадостно зааплодировали. А некоторые будто впали в оцепенение, в их числе был и Арсений. — 1949 год, — прошептал он, когда я подошёл. — Скоро пойдёт четвёртый год, как я здесь. — Не пойдёт, — твёрдо заявил я. — Ты покинешь это место. — Я думал, прошел год или два, — игнорируя меня, продолжил свой монолог Арсений. — Четыре года… — Четырёх лет не будет! — заявил я, присаживаясь рядом. — Поверь мне, ты станешь свободным, едва пробьёт двенадцать ночи. Арсений поднял голову, устремив на меня голубые глаза. Он хотел что-то сказать, но резкий звук от начавшегося приготовления его сбил. Через пятнадцать минут в зал втащили высокую ель. Так как было принято ставить её на место моего пианино, я стоял и наблюдал за санитарами, которые сначала аккуратно, чтобы не расстроить, двигали фортепьяно, а потом с усердием пытались ровно установить новогоднее дерево, но то, как нарочно, издевалось над ними, склоняясь то влево, то вправо. Наблюдая за сложившимся шоу, я позволил себе отдохнуть и немного помечтать о будущем, поэтому не сразу заметил темную фигуру рядом со мной. Но сразу понял, чья холодная рука сжала мою. Арсений. Облегченно выдохнув, я сжал его руку и повернулся в его сторону, мечтая увидеть его живые глаза. — Спасибо, — сказал Попов, смотря на ёлку, а не на меня. — Я решил, что это твоя инициатива. — Арс… — начал я, но вовремя остановился из-за кучи лишних ушей. Чувствуя, что мой Арсений вернулся ко мне, я не мог терять ни минуты. Не зная наверняка, ожил ли он ото сна безразличия или же это была секундная слабость, за которой последует еще большая грусть, но надо было успеть с ним поговорить, пока он был прежним. Пока он здесь. Поглаживая его руку большим пальцем, я оглядывался по сторонам, ища тихое место. — В туалет! Сейчас же! — скомандовал я и, не теряя времени, поволок его к убежищу. Затерявшись в толпе больных, наблюдающих за установлением ёлки, мы незаметно скрылись в уборной. Едва захлопнув дверь, я не выдержал и прижал Арсения к себе, с силой впиваясь в его губы. — Как я скучал… — прохрипел я, спускаясь от губ к шее. — Не игнорируй меня больше, пожалуйста. — Извини, — слегка покраснев, ответил Арсений. — Ты ведь останешься сегодня на Новый год? Я непонимающе взглянул в его чистые и искренние глаза. — Нет, — твердо сказал я. — И ты не останешься. Сегодня ты сбежишь, а завтра будешь совершенно свободным человеком. За исключением меня, разумеется. Я улыбнулся самой обворожительной улыбкой, на которую только был способен. — Тош… — Не надо, я рассказывал тебе план, — прервал я, видя, что начинает Попов. — Рассказывал, но… — Арсений, нет! Переставай не верить в меня! Стас разрешил праздник, а значит, всё идёт по плану, — я обхватил его лицо руками, заставляя смотреть мне в глаза. — По плану. Слышишь? По нашему счастливому и свободному плану, где мы свободны и любим друг друга. Одинокая горячая слеза потекла по щеке Арсения, а за ней целая вереница. Поцеловав его в нос, я прошептал: — Пожалуйста, поверь мне. Ты будешь свободен. — Хорошо, — наконец сказал Арсений, крепко целуя в губы. — Я тоже тебя люблю.

***

Остаток дня пролетел незаметно. Вернувшись из туалета, мы обнаружили, что ёлку уже установили на своё законное место и что пациенты уже начали придумывать украшения. Так на новогодней ёлке висели зубные щётки, оригами из выдранных листов книг, игральные карты, шахматные фигуры и даже чья-то вставная челюсть. В общем зале поставили большой стол, и впервые персонал ужинал со своими пациентами, разделяя трапезу. Несмотря на натянутые улыбки врачей и медсестер, ужин прошел отлично. Больные радовались, словно дети, вдруг оказавшись со взрослыми за одним столом. Тогда я понял, что, несмотря на то, что все это был отвлекающий маневр, я сделал кое-что и для больных. Я действительно устроил праздник. Даже заливная рыба не портила ощущение сказки, ведь на десерт была московская плюшка. Самое простое хлебобулочное изделие стало самым заветным подарком в ужасе последних лет. Для меня же самым заветным и неожиданным стал подарок Арсения, который поверил в меня, утвердив это словами: «Я тебя люблю». Говоря их впервые ему, я, по большей части, давил на его чувства, поэтому не ждал того же от него. Я не хотел слышать того же, так как, если я сказал это чисто для того, чтобы достичь своих целей, почему Попов не мог сделать также? Это выглядело бы тогда как принуждение, а я этого не хотел. Однако, стоя в туалете и видя эти искренние голубые глаза, полные слёз, я понял, что «я люблю тебя» — это самое настоящее чувство. Подпирая стену, я не мог оторвать глаз от светящегося счастьем Арсения. Я думал над тем, что испытывал он, когда услышал от меня эти три слова. Я помнил страх и непонимание в его глазах, но что это значило? Что чувствовал Попов сейчас? О чём думал? Верил ли он мне взаправду и верил ли он сам себе? — Что? — спросил Арсений, заметив мой странный вид. — Ты хочешь что-то сказать? — Я хочу убить время, — улыбаясь сказал я, взглянув на часы. — Время очень не любит, когда его убивают. — Тогда пойдём потанцуем, — предложил я. — Под гитару? — улыбаясь, спросил Арсений. — При всех? — Да, — сказал я, беря его за руку и кладя её на мою талию. — Тош, — тихо сказал Арсений, краснея и опуская голову, — это вальс, и на нас все смотрят. — Неважно, что думают другие. Неважно ничего, кроме нас. — А Стас? — Арсений начал оглядываться, выискивая Шеминова. — Стаса здесь нет, — сказал я, утыкаясь носом Арсению в шею. Вздрогнув, Арсений напрягся. — Антон, что происходит? — Ничего, — прошептал я в шею, — Мы просто ждём. — Прекрати, — сказал Арсений, отстраняясь, — Ты странно себя ведёшь. Что происходит? Чего мы ждём? На меня уставились напуганные голубые глаза. Наигранно вздохнув, я взглянул сначала на часы, а потом на балкон. — Антон? Игнорируя Арсения, я смотрел на балкон. Дверь кабинета Стаса открылась, и оттуда показалась белая борода Деда Мороза. — Вот этого, — улыбаясь, сказал я. Зал наполнился аплодисментами и радостными восклицаниями. Арсений в недоумении поднял глаза на балкон. — А сейчас, мы в темпе вальса сбежим. Хватая Арсения за руку, я тихо веду его к выходу. Стас входит, мы выходим. Всё быстро и слаженно. Под шум праздника нашу пропажу заметят не сразу. «Надо успеть добраться до корпуса работников, там дать Арсению переодеться в другую одежду и покинуть это место». — Мы не в музее, — шептал я, чуть ли не волоча Попова за собой по коридорам больницы. Арсений бежал в моём темпе, но впервые за долгое время, вырвавшись за пределы терапевтического корпуса, он вертел головой, разглядывая всё по сторонам, желая разглядеть незнакомые места. Едва не наткнувшись на медсестру, которая за чем-то шла, мы всё же добрались до комнаты, в которой я жил последние две недели. Закрыв дверь на ключ, я быстро открыл шкаф и достал оттуда заранее украденную униформу санитара. — Арс, — окликнул я, кидая вещи, — Переодевайся. Арсений непроизвольно напомнил мне котёнка, изучающего новую обстановку: он казался маленьким и беззащитным. Его большие голубые глаза меня умиляли. Взглянув на тряпки, он без вопросов повернулся ко мне спиной и снял рубашку, оголяя спину, осыпанную родинками, словно ночное небо звёздами. От бледной кожи тугой узел завязался в моем животе, мне хотелось поцеловать каждую родинку, пересчитать каждую звёздочку на его теле. Сглотнув, я взглянул на часы. «Время есть». Не думая больше ни секунды, я подошел к Арсению и обнял его со спины. — Антон, — настороженно прошептал Арсений. Чувствуя выпирающие ребра под своими руками, я испытывал страх сделать ему ненароком больно. — Как выберемся, я тебя откормлю, — прошептал я, целуя его. Чужое тело опьяняло. Тепло голой кожи, тяжелое дыхание и громкое сердцебиение любимого человека сводило с ума. Мои руки поползли под резинку его штанов. — Антон? — Ты же не возобновил приём таблеток? Запустив руку в штаны, я быстро достиг желаемого. — Нет, — ответил я сам на свой вопрос, чувствуя ответную реакцию. — Антон, — сказал Арсений, перехватывая мои руки. — Нас… — Я хочу тебя, — перебивая Арсения, сказал я. — Я тоже, но… — У нас есть пара минут. — Там не пара минут… — Мы успеем, — прохрипел я, не прекращая поцелуи. — Не успеем. — Мы дольше спорим, — сказал я, разворачивая Арсения к себе лицом и впиваясь в его губы. — Антон, я грязный, — прерывая поцелуй, сказал Попов. — Я очень давно не принимал душ. Я… — Неважно, — прохрипел я, переходя с губ на шею и грудь. — Но… — Попов! — прервал я, отстраняясь, — Сегодня ты сбежишь, понимаешь, станешь свободным. Ты столько лет жил в этом кошмаре, в этой чёртовой больнице, где лечат непонятно от чего! Это место ломало тебя столько лет, так позволь мне чуть скрасить воспоминания об этом месте. Чтобы ты вспоминал не только боль, но и то, как мы с тобой первый раз занялись любовью. Говоря это, я внимательно следил за реакцией Арсения. Одно малейшее сомнение или нежелание на его лице — и я бы отстал и уже был готов это сделать, замечая проступающие слезы, но неожиданно появилась игривая улыбка. — Любовью? Антон, ты девственник? — спросил Арсений, как бы шутя, хотя вопрос был для него важен. — Нет, — ответил я, краснея непонятно от чего. — Это…? — Ира, — выпалил я. — В отношении мужчин никого. — Хорошо, — неуверенно сказал Арсений. Просияв, я скинул с себя свитер и в мгновение настиг Попова. От близости наших тел узел в животе затягивался всё сильнее и сильнее, я сгорал заживо от нетерпения. «Я скучал по этим рукам, по этим губам… Как я не сошёл с ума, не ощущая их на себе?» С трудом оторвавшись от любимого, я стянул с себя оставшиеся вещи и оказался совершенно обнажённым. Я много раз представлял себе этот момент: в туалете, в изоляторе, в процедурной, и каждый раз испытывал безумный страх, но сейчас вместо страха или стыда я ощутил свободу и лёгкость, которые подпитывались пылающим внутри меня огнём. Взяв моего безумца за руку, я потянул его за собой на кровать. Не прерывая зрительного контакта, я лёг, ожидая Арсения, тот, обдумав что-то пару секунд, всё же стянул с себя больничные штаны и опустился на меня. От тяжести чужого тела и от интимности момента перехватило дыхание. Огонь внутри горел, прожигая поясницу. — Давай ты, — прохрипел Арсений, отрываясь от поцелуя. — Нет. Я не знаю как, — признался я, глядя в голубые глаза. — Практически то же самое, что с женщиной, только… — Арс, нет, — сказал я, обхватывая его лицо ладонями. — Я боюсь сделать тебе больно. — Не сделаешь, — упорно продолжал Арсений. — Если что, я потерплю… — Нет! К тому же я хочу тебя в себе, а не наоборот. — Но если я сделаю тебе больно, — робко произнёс Арсений. С каждой секундой сомнения в глазах Арсения нарастали всё больше и больше, тогда я прижал его к себе сильнее, обхватив ногами. — У тебя же уже было с кем-то, — сказал я, целуя шею. — Всё будет хорошо. — Было, но это было так давно… — Всё, нормально, — оторвавшись от поцелуя, я взглянул прямо в его глаза и сказал. — Я тебя люблю и я тебе доверяю. Будто заглянув в мою душу через глаза, Арсений наконец поцеловал меня, затем, прервав поцелуй, он облизал два пальца левой руки и, медленно вытащив их изо рта, коснулся моей ключицы, от чего я покрылся мурашками. И пока он неспеша вел пальцами вдоль моего тела, я чуть не задохнулся от нетерпения и нехватки его во мне. Едва коснувшись низа живота, я непроизвольно выгнулся в спине. Арсений меня поцеловал, и в ту же секунду я почувствовал его палец. Он не двигался, давая время мне свыкнуться. — Всё хорошо? — Да, продолжай, — ответил я, целуя его. Арсений начал движение. Сначала было немного дискомфортно, а местами и больно, но эти ощущения пропали так же быстро, как появились, уступая место наслаждению. Я начал двигаться ему навстречу. Спустя время вернулась секундная боль и последующее за ним давление внизу. — Два, — пояснил Арсений, увидев мою реакцию. — Нормально? Кивнув, я запрокинул голову, расслабляясь и отдаваясь моменту всё больше. Арсений начал целовать меня в предоставленную ему шею. В его руках я извивался, словно уж на пламенной сковороде, желая больше, сильнее, мощнее. — Перевернись, пожалуйста, — прошептал Арсений, проведя своим горячим и шершавым языком от яремной вырезки до самого уха. — Что? — переспросил я, не понимая сказанного. — Перевернись, — мягко повторил Арсений, чуть ли не облизывая мне ухо, и вытащил пальцы. Внутри вдруг стало неприятную пусто. Простонав, я быстро перевернулся, ожидая продолжения, но его не последовало. Вместо желаемого я ощущал мокрые поцелуи на спине. — Арс, пожалуйста, — взмолился я. Почувствовав поцелуй между лопаток, меня подтянули за бёдра, заставляя встать на четвереньки. — Точно? — Да, — подтвердил я, упираясь задом в его горячее тело. — Плюнь, — сказал Арсений, подставляя раскрытую ладонь, и я тут же подчинился. Секунду ничего не происходило, но потом я чуть не вскрикнул от боли, которая сменилась чувством распирания. — Антон? Его настороженный хриплый голос подлил бензина к моему огню. Чувство недостаточности выворачивало наизнанку. — Продолжай, пожалуйста, — взмолился я, сам начиная двигаться. Попов положил руку мне на поясницу и начал двигаться. Через пару толчков я почувствовал горячее прикосновение к своему члену. Склонив голову, я увидел, как его длинные пальцы взяли меня в кольцо и начали водить вперёд и назад. «Я сплю или я умер и сейчас в раю? Почему так хорошо?» Не в силах сдерживаться, я прикусил подушку и, закрыв глаза, отдался без остатка.

***

— Форма немного велика, — сказал Арсений, вытягивая руки по сторонам. — Нормально, сейчас куртку наденешь, и нормально будет, — сказал я, натягивая свитер и беря Арсения за руку. — Идём? — Идём, — повторил Арсений, горячо меня целуя. «Теперь каждая ночь будет такой жаркой». Поворачивая из коридора в коридор, гробовая тишина настораживала всё больше и больше, но раз за разом я отметал дурные мысли, ссылаясь на то, что мы слишком далеко от праздника. Охранника не было на своем посту, но и это я оправдал слишком активным празднованием Нового года. Толкнув дверь, Арсений сразу же радостно выбежал во двор, обнимая улицу руками, я же с улыбкой взглянул на него. «Ты свободен. Мы свободны». Шаг. Кто-то сильный хватает меня сзади, затыкая рот. — Арс…!