Безумец моего сердца

Тик-так. Тик-так. Секундная стрелка дёргается, намереваясь преодолеть отметку и всё же показать верное время, однако часы сломаны, им уже никогда не быть исправными. В голове гулом стучит раздражающее тиканье. На фоне слышны чьи-то переговаривания, но я не могу понять сказанного. Не могу понять ничего. — Где я? — говорю я, все же отрывая взгляд от циферблата. Осматриваясь, я вижу каменные темные стены, большие окна с решётками и людей в сером. «Тюрьма?» В поле зрения попадает пианино. Обрывки воспоминаний проносятся в голове. Чёрное. Белое. Мои руки. Ноты. Я перевожу взгляд на руки. Они дрожат. Сжав их в кулаки, я пытаюсь вспомнить какое-нибудь произведение. …Кроме «Прощания славянки»… — Кто это? Кто это был? …Я буду учить тебя играть на пианино… Голос в голове вызывает боль в голове и сердце. — С кем я говорил? Я встаю. …Зачем ты это делаешь? …Что? Обнимаю тебя сейчас, не давая упасть?.. Перед глазами промелькнули жилистые руки и худые пальцы. …Нет. Влюбляешь меня… Чёрная копна волос. …Не надо. Отпусти меня. Оставь меня в покое. Я устал… Пошатываясь дойдя до фортепиано, я коснулся чёрной полированной поверхности. Перед глазами промелькнул силуэт рук, цепляющихся за пианино. «Кто этот человек? Почему из-за него щемит в сердце?» … Schneller, schneller…Willst du leben? Spielen!.. Я замотал головой. …Ты бездельник… Все идут работать, а ты всё не наиграешься… Воспоминания накатывали волнами, вызывая нестерпимую головную боль. Наклонившись, я попробовал открыть крышку пианино. Заперто. … Ты посредственность. Лентяй! Неужели так сложно… Не выдержав, я зарядил кулаком по фортепиано. — Эй, ты, музыкантишка! Не понимая, где воспоминания, а где реальность, я продолжал избивать музыкальный инструмент, сдирая руки в кровь, пока некто не схватил меня и не отволок в сторону. — Позовите доктора Шеминова! Извернувшись, я мельком замечаю печатку на его мизинце. …Граф Поповский… Актёр… убил своего лучшего друга… — Ты, — хриплю я, тяжело дыша. — Это… … Зачем я этому миру… Ты нереальный! Уходи!.. — Это не твоё! — зло процедил я. …Ты обещал… Ты меня оставил!.. — Уже моё. — Лжёшь! — кричу я, бросаясь на санитара. Слышится хруст, затем крик. Удар. Перед глазами появляется образ голубоглазого мужчины, имени которого я не помню. Он широко мне улыбается, на переднем зубе небольшой скол. Глаза полны слёз и доверия. … Я люблю тебя… Темнота.

***

— Антон, что происходит? Ты хочешь в изолятор? — сказал Стас, сидя в кресле своего кабинета. — Нет, — отвечаю я, придерживая пылающую огнем нижнюю челюсть. Во рту стоял противный вкус крови, проведя языком по зубам, я в очередной раз проверил их целостность. — Тогда зачем ты сломал Журавлёву палец? — А он мне чуть зубы не выбил, — говорю я. — Зачем тебе понадобилось его кольцо? — строго спросил Стас. — Это не его кольцо, — зло говорю я, не отнимая взгляда от собственного кулака левой руки, в котором находилась отобранная мною печатка. «Только пусть попробуют отнять. Если будет надо, я его проглочу». — А чьё же тогда? — спокойно произнёс Стас. — Попова. — Опять этот Попов, — нервно сказал Стас, поднимаясь. — Антон, может, уже хватит? — Что хватит? — сказал я, глядя из-под лобья на Стаса. — Общаться с призраками. — Какими ещё призраками? — раздражённо спросил я. — Арсением Поповым. …Вчера и позавчера не получилось представиться. Я — Арсений… Перед глазами проносится секундный образ голубоглазого мужчины. «Вот как его звали — Арсений. Арсений Попов». — Он не призрак. Он пациент этой лечебницы! Я помню его. Я помню, как играл на фортепиано, когда собственные руки еще не дрожали, — говорю я, отнимая правую ладонь от лица, демонстрируя дрожь. «Я помню, как он меня целовал». — Антон, Арсения не существует и никогда не существовало. Ты его выдумал, — спокойно говорит Стас. — Нет, — мотал головой я. — Он реален. «Я не мог его выдумать». — Нет, Антош, — снисходительно произнес Стас. — Он реален! — крикнул я, разжимая кулак. — Вот его кольцо. Он реален! «Я могу не помнить его имени, но я не могу не помнить чувств к нему». — Это кольцо Журавлёва. — Ложь! — кричу я. — Арсений мне рассказывал про деда. Это его печатка! — Нет. — Да! Где Арсений?! Что вы с ним сделали?! — Ничего мы с ним не делали, потому что его нет. Ты поступил к нам с дебютом шизофрении, — поспешно открыв ящик, Стас протягивает мне серую папку, на которой приклеена чья-то фотография. — Вот взгляни. Мелькает воспоминание, как мои руки тянутся к стеллажу с папками больных, как я вздрагиваю и прячу найденное под одеждой. …Я читал твою карту… Осуждаешь меня?.. Пододвинувшись ближе, я устремляю взгляд на папку, на которой написано большими жирными буквами: «ШАСТУН АНТОН АНДРЕЕВИЧ». Меня прошибает, будто ударом молнии, вытаращив на нее глаза, полные ужаса, я не нахожу ничего разумнее, чем смести все со стола Шеминова к чертям собачьим. — Антон! — кричит Стас, и в тот же момент меня хватают под руки, сажая обратно на стул. …Он заставил тебя выкрасть его историю болезни… — Нет! — ору я, пытаясь вырваться. …Я знаю обо всем, что происходит в моей больнице… — Лжец! — кричу я, дергаясь. — Держи его! — звучит команда Шеминова. Подойдя ко мне, он извлекает из кармана шприц, и в следующую секунду я чувствую острую боль. Мое тело мешком падает на стул, усилием воли я заставляю себя не отключаться и, пока есть хоть немного сил, надеваю кольцо Попова себе на палец. …Это фамильное… — Я студент консерватории, — говорю я, борясь с успокоительным в моих венах. — Я здесь работал! — Нет, ты здесь с 1946 года. Ты поступил… — Нет! — перебиваю я. Я вертел головой, не веря ни единому слову. «Я не должен слушать Стаса! Я не хочу знать, что написано в этой книжонке». — Это всё какой-то бред! — Когда-то ты встречал некоего Арсения, и чем-то он тебя так зацепил, что ты придумал для него целую историю. — Нет. Он реален. — Недавно ты прошёл процедуру, которая простимулировала твой мозг. И теперь ты не видишь Арсения, но, по-видимому, помнишь отголоски своей фантазии. Я мотал головой, отказываясь верить словам Шеминова, а слёзы предательски наворачивались на глаза. Я не мог понять, где реальность, а где нет. Я не мог верить сам себе. — Я не мог… не мог… — лепетал я, пока слезы горячими потоками лились из глаз. — Уведите его в комнату. — говорит Стас, обращаясь к санитару позади меня. — Общество ему сейчас ни к чему. — Арсений реален! — вдруг выпаливаю я. — Я не мог его придумать. Я из Воронежа. Учусь в консерватории. Работал музыкантом в этой лечебнице. Познакомился с Арсением. Влюбился. Организовал побег. Я не мог это всё придумать. Я помню вкус его губ. Я помню его руки. Его вес тела на мне. Его во мне! Он реален! Когда меня уводили, Стас провожал меня взглядом, полным презрения, будто мое признание разрушало его мир, но на деле я разрушал только одно — его манипуляционную игру. Я не подчинился ее правилам. Я помнил Арсения. Правда, пару часов назад его для меня не существовало, но и меня как такового не существовало после такого лечения. «А что, если я вспомнил свою фантазию, а не реального человека… Он реален? Я помню его руки на своей коже, помню его обжигающее дыхание, сухие потрескавшиеся губы, но я не помню его целиком. Какой у него был рост? Телосложение?.. Родинки! Я помню тело, усыпанное родинками… Я помню чувства к нему, это самое главное! Я не мог придумать чувства к тому, кого нет!» Выходя из кабинета я первым делом посмотрел в зал общего пребывания больных в поисках Арсения, но не одна фигура не показалась мне знакомой. «Меня отправили в мою комнату, а не в изолятор. Значит, он может быть там. Если бы Арсений был в комнате досуга, он бы нашёл меня, да и сейчас я бы его заметил… Наверное…»

***

Темнота. Слышится какие-то движения и переговаривания в коридоре. Какие-то споры и следующие за ними непонятные звуки. …Как я помню, он по оральным ласкам… От промчавшегося воспоминания остатки сна снимает рукой. Я резко вскакиваю с кровати, от чего голова начинает кружиться, и я падаю, но тут же поднявшись, бегу к единственному источнику света. — Арс! — кричу я, хватаясь за прутья маленького окошка. — Арс! Негромкий хлопок. Звук быстрых приближающихся шагов, источник которых вскоре закрывает свет, сочащийся из коридора в мою комнату. Не успеваю я вглядеться в лицо постороннего, как открывается дверь, и в неё входит массивная фигура. …а вот тебя можно и повертеть… В страхе уже за свою жизнь я отступаю назад, но санитар хватает меня за шиворот рубашки и, притянув к себе, бьет в живот. Я складываюсь пополам. — Заткнись, если не хочешь сегодня подохнуть! — цедит санитар. — Понял? Удар. — Понял? — повторяет он. — Да, — хриплю я. Ударив ещё раз, санитар покидает комнату, а я, не в силах дойти даже до кровати, падаю на пол. «Я умру здесь». Чувство обреченности и неизбежности захватывает с головой, из-за чего непроизвольно начинают течь слезы. А ледяной пол, на котором я лежал, еще больше усугублял ситуацию, казалось, что нечто темное и холодное взяло меня в объятья и тянет на самое дно. Я чувствовал, как промерзает тело, как коченеют пальцы, но меня это устраивало. Я устал от наплыва воспоминаний, от боли, мне хотелось, чтобы все закончилось. Я хотел умереть. «Может быть, я действительно психопат, может, действительно, я всё придумал. Но как?.. Зачем я придумал нечто столь порицаемое обществом? Для чего? Не проще было выдумать понятные и традиционные отношения?.. Я помню, как целовал девушку, у нее были светлые волосы. Помню, она что-то мне говорила, но воспоминания о ней блёклые, будто фантазия она, а не он. Воспоминания об Арсении — яркие, грустные, но яркие и живые… Может, она была в другой жизни, когда меня ещё не засадили в дурдом? Но что было до… У меня есть сестра! И мать, и бабушка. Да, я помню их. Помню, как мать плакала, говоря, что папа больше не вернётся. Помню, как меня заставляли играть под прицелом пистолета. Вот что это были за воспоминания на немецком… Вот к какому этапу моей жизни они относились… Помню чью-то грустную радость в глазах… Я помню, как пришёл сюда, было собеседование! Да! Это было!» Я улыбнулся. «Я не псих! Я помню жизнь за стенами больницы. Я помню мой страх, когда я увидел Попова, помню, как мы сидели вместе за пианино и болтали. Помню, как он меня поцеловал. Помню, как просил его верить мне, я помню наш побег, я помню нашу ночь.» — Ты реален, — сказал я вслух, поднимаясь на ноги. — Я докажу это. Я найду тебя, Арс. Я найду. Полный решимости я решил осмотреться, найти доказательство того, что это не моя комната, и, если повезет, что-то, чем можно обороняться. Комната была маленькой, прямоугольной формы, от двери до окна большую часть пространства занимала кровать, на которой лежал лишь матрас. Ни одеяла, ни подушки не было. Окно, как и везде в больнице, было матовое, с решеткой на нем, так что единственным источником освещения был тусклый свет, сочившийся через маленькое окошко в двери. Меня охватил ужас, когда я понял, что на стенах комнаты были не просто рисунки, а целая жизнь людей. Имя и рядом небольшая автобиография, а следом самодельные календари. Сначала были написаны и года, и дни, и месяцы, иногда они обрывались, потом продолжались с перерывом в месяц или больше. Но раз за разом они прекращались совсем, и было неясно, то ли люди умерли, либо потеряли надежду. Я бегал взглядом от имени к имени, ища себя или Арсения. — Я должен найти, — лепетал я, метаясь от стены к стене, прочитывая имя за именем. — Должен доказать. «Дорох…» Резкий и противный звон наполняет комнату, я хватаюсь за уши, но не успеваю это сделать, как он прекращается, и вслед за ним начинают слышаться какие-то хлопки. Моя дверь открывается, и на пороге появляется санитар, схватив за рубашку, он выволакивает меня в коридор. Я понимаю, что наступило утро. Стас проводит утренний осмотр. — Доброе утро, — говорит мне Шеминов, когда очередь доходит до меня. — Доброе, — произношу я. «Я подыграю тебе». — Как твои дела? Как друг? «Если подчиниться, не будет проблем и лечения, а значит, я останусь в сознании. Мне нужно оставаться в себе, я должен найти Арсения». — У меня нет друзей. «Отчасти я говорю правду. Друзей у меня тут нет». — Хорошо, — задумчиво произносит Стас, — Он сегодня поработает в прачечной. Проверив мои глаза и пульс, Шеминов отступает, за ним появляется маленькая блондинка с подносом, на котором стояло с десяток маленьких стаканчиков с таблетками. «Это была она. Я с ней встречался». — Лекарство, — произносит она. «Не уж, таблетки я тут точно пить не буду». Отказаться у меня вряд ли получится, поэтому я беру стаканчик, намереваясь выбросить их при первой же возможности. «Хоть Арсений и перестал их пить по другим причинам, но кто знает, на что они влияют еще». Улыбнувшись девушке, я надеюсь, что она наконец уйдет, но я встречаю ждущий взгляд. — Я помогу, — произносит санитар, освобождая от обязанностей медсестру. Теперь на меня смотрели глаза, полные злобы. Вздохнув, я все же беру таблетки, но, сделав вид, что их проглотил, прячу под языком. Горький вкус наполняет рот. — Открой рот, — строго произносит санитар. «Чёрт». Я подчиняюсь. — Язык. Выбора нет. Увидев таблетки, санитар расплывается в улыбке, от которой кровь стынет в жилах. Я быстро проглатываю лекарства, пока не стало хуже, но поздно. Приблизившись, он ударяет меня в живот. После осмотра нас сразу повели в столовую, где на столе уже стояла холодная рисовая каша и чуть теплый чай. А поскольку у меня была аллергия на рис, завтрак у меня был исключительно чайный. К этому времени выпитые мною лекарства начали действовать. Я был словно под водой, все движения делались с сопротивлением, слух притупился, а на глазах появилась какая-то пленка, которую, как я ни моргал и ни тёр глаза, не мог снять. После, нас повели в уборную, которая мало чем отличалась от таковой в зале досуга, тот же темно-зеленый кафель на полу и местами облупленная грязно-зеленая краска на стенах. Мне не хотелось даже думать о том, является ли краска истинно в таком оттенке или же ее просто не мыли, но, скорее всего, второе. Некоторые пациенты сразу побежали к туалетным кабинам без дверей, а некоторые начали выхватывать зубную щетку из рук друг друга. Как оказалось, этого предмета гигиены только пять на всех, раньше было больше, но одна с недавних пор висела на новогодней елке, а где остальные и были ли они вообще, я не знал. Посмотрев в зеркало, я себя не узнал. Некогда пухлое лицо спало, на скулах выступили кости, а под глазами были темные мешки, волосы же на голове остригли практически под ноль. Я понял, что тогда шумело у меня под ухом, и поразился, как до сих пор стрижка оставалась незаметной для меня. Хотя это было не удивительно. Умывшись, получилось точно понять, где грязь, а где следы от лечения. На лбу небольшой синяк от удара о железный прут в душевой, красные следы на висках от тока, рассеченная губа от драки. Я приподнял рубашку, чтобы посмотреть излюбленное место для битья, на кожу будто разлили банку чернил, весь живот был покрыт синяками. Вспомнилось, как я уже поднимал чью-то рубашку с похожими синяками. Вспомнил свой гнев и жалость и как мне сказали: «Всё нормально». «Кто это был? Арсений?» Вползая в комнату общего пребывания после работы в прачечной, я еле мог идти. Из-за лекарств, отсутствия завтрака, очередной неудачной попытки бежать и физической работы сил не осталось совсем, но мне надо было найти Арсения. Испытывая боль, голод и стойкий вкус крови во рту, я начал обходить пациентов, но нужного мне больного так и не нашлось. «Где же ты? Я не мог тебя придумать! Но, Арс, где же ты?» — сказал я сам себе, опускаясь в кресло. — «Может, тебя, правда, не существовало, может, я, действительно, придумал тебя, чтобы скрасить свою жизнь здесь? Может, я любил тебя до войны, может, тебя там убили и я сошел с ума?»

***

Следующее утро повторилось: подъем, осмотр, лекарства, однако сегодня я решил выпить сразу при медсестре, и, к моему счастью, она оказалась не дотошной, и получилось ее обмануть. Так что сегодняшний день должен был оказаться лучше. Я дал себе неделю, если спустя этот срок Арсений не объявится, за завтраком я съем всю порцию рисовой каши и вызову у себя анафилактический шок, а так как всем здесь все равно на пациентов, у меня получится прекратить свои страдания. «Арс, у тебя неделя». На завтрак опять была каша и чай, но, на мое счастье, гречневая, так что работать было сегодня чуточку легче. Вернувшись в комнату досуга, я сразу начал высматривать тёмную макушку.Блондины, брюнеты, рыжие, седые и лысые. Я обвёл взглядом всех: молодую женщину, поедающую землю из цветка, стариков, играющих в нарды, мужчину с длинными седыми волосами, бьющегося об стену. Всех. И Арсения среди них не было. «Арс, пожалуйста! Где ты? Я не могу быть психом. Я не мог сам себе придумать всю нашу любовь». В поле зрения попался санитар, которому я сломал палец, и вид у него был весьма недобрый. Вчера я вспомнил, что, планируя побег, решил спрятать ключ от пианино в одной из книжек, в надежде, что если кто-то найдет его, сможет поиграть. Сейчас же этот ключ должен послужить мне средством самообороны, если вообще он существовал. Я быстро развернулся и пошел к книжному шкафу, но на пути периферическим зрением заметил некий силуэт, сидящий за диваном.