Безумец моего сердца

Я быстро развернулся и пошел к книжному шкафу, но на пути периферическим зрением заметил некий силуэт, сидящий за диваном. Живот скрутило от неприятного предчувствия, я боялся обернуться и никого не увидеть — оказаться действительно психом. Но в то же время я боялся обернуться и узнать в этом человеке Арсения, ведь если он появился только сейчас, значит, что-то случилось. И что конкретно, я боялся даже предположить. Немного морально подготовившись, я медленно обернулся, чтобы ненароком не спугнуть увиденное. Человек за диваном был реальным, но из-за того, что он был укутан в плед, а на голову по самые глаза была нахлобучена шапка, я не мог быть уверен в своем подозрении. Я чувствовал подымающийся внутри меня страх, весь мой мир с недавних пор казался кошмарным сном. Я боялся, что малейший шорох, чей-то чих спугнет человека за диваном, и он пропадет, как моя галлюцинация. Не обращая внимания ни на пациентов, ни на санитаров, ни на, возможно, стоявшего на балконе Стаса, я опустился на колени возле больного и в ту же секунду узнал его. Мертвенно-бледный, словно призрак, передо мной был Арсений собственной персоной. — Арсений, — тихо позвал я. Никакой реакции не последовало, Попов даже не поднял головы. Тогда я ласково протянул руку к его щеке, и, как только я дотронулся до его холодной кожи, Арсений вздрогнул и, съёживаясь, отстранился подальше от меня. — Арс… — ласково произнёс я, обхватывая его лицо руками, — это я. Аккуратно поглаживая его волосы и кожу, я все же сумел его заставить взглянуть на меня. Его голубые глаза, некогда смотревшие на меня с любовью, сейчас смотрели на меня кукольным взглядом. Он смотрел на меня и не узнавал. В тот мое сердце будто обвили колючей проволокой, я не мог ни пошевелиться, ни даже вздохнуть. — Арс, это я, — продолжал я, сдерживая слезы. Аккуратно приподняв край шапки, я увидел красный след от электрошока на виске. В отличие от моих, они были более яркие и распространенные. Что, как я думал, означало недавно проведенную процедуру, мысль о том, что сила тока была настолько велика, что ему спалили все нервные связи, я отмел сразу, не в силах даже предположить, что он меня никогда не вспомнит. — Каким же разрядом тебя ударили? — спросил я сам себя, натягивая шапку обратно на Арсения. — Но ничего! Всё будет хорошо. Шмыгая носом, я пытался успокоиться, предотвратить подступающий плачь отчаянья. — Всё будет хорошо, — дрожащим голосом произнес я. По щекам предательски покатились слёзы. «Кому были адресованы эти слова? Мне или Арсению?» — Всё в порядке. Все будет хорошо, — произношу я, целуя его в безвольные губы. Внутри что-то лопается, и рыдания обрушиваются на меня, словно цунами. «Это не сказка! Это жизнь, где ничего не происходит от поцелуя. Где любимый тебе человек остается лишь холодной тенью себя». — Прости меня, — шепчу я, уткнувшись носом Арсению в шею, — прости, это всё из-за меня. «Пусть он меня не помнит! Зато пусть чувствует моё тепло и присутствие. Пусть он чувствует, что я рядом, что он не один». — Прости. Прости.

***

Вечером пришлось выпустить Арсения из своих объятий. Я совершил небывалые усилия, чтобы не напасть на сотрудников, хоть это очень и хотелось сделать. Однако угроза моей изоляции или какого-нибудь более зверского лечения охлаждала мой пыл. Я не мог опять потерять его. Поэтому, проследив за ним столько, сколько это возможно, я успокоился, что и он в своей комнате, в безопасности, но, помня непонятные звуки прошлой ночи, я пытался не спать, чтобы, если что, помешать кому-либо обидеть моего Арсения. Но, к моему несчастью, общая усталость взяла свое, и я раз за разом проваливался в неглубокий сон, в котором меня уже подстерегал кошмар. … Я заходил в комнату досуга и видел Арсения на своем излюбленном месте. Я шел к нему, а он меня не узнавал. Попов не понимал ни кто перед ним, ни кто он сам, и как бы я его ни просил, он не мог меня вспомнить. Я падал ему в колени, молил. Поднимая свою голову спустя мгновение, на меня смотрели не голубые глаза, а остекленелые белые. Изо рта ползли черви, а кожа кой-где опала, оголяя кости… От страха я пятился, пол подо мной исчезал, и я падал в изолятор, где меня сводил с ума голос Арсения: «Помоги мне, Антон. Пожалуйста, помоги. Ты обещал меня не оставлять. Ты обещал… Антон…» И как бы я ни метался по белой мягкой комнате, я не мог найти двери. Казалось, комната увеличивалась в размерах. Мне было все сложней и сложней ощупывать стены на предмет скрытой дверной ручки. Стены казались бесконечными, пока в один момент комната не схлопывалась, расплющивая меня, словно муху меж страниц книги… Темная комната. Потом загорается лампочка. Я вижу Арсения, он стоит в процедурном кабинете, из глаз его ручьем текут слезы. Слышится голос санитара: «Я никогда раньше не принуждал мужиков, но, как я понял, Арсений неплох». Тогда я бежал к нему, крича, чтобы тот спасался, но ничего не менялось, Арсений так стоял безмолвной куклой, пока санитар начинал раздеваться… Звон, означающий подъем, будит меня. Я вздрагиваю, а через минуту меня выволакивают уже в коридор. Понимая, во сне я или нет, начинаю искать что-то странное, но, увидев Арсения в целости и сохранности, мне стало чуточку легче и радостней. «Вроде не сплю». Попов смотрел в пол, обнимая себя руками. Память ко мне вернулась часов через 4-8, и я надеялся, что за ночь Арсений придёт в себя, но нет. — Зачем вы искалечили Арсения? — спросил я, как только Стас подошёл ко мне. — Мы не калечили, — мимоходом сказал Стас, проверяя мое состояние. — Это часть лечения. Меня выбесило то, что он даже не стал отрицать существование Арсения, как делал это ранее. «Он же моя галлюцинация!» — Какая ещё часть? — процедил я. — Вы ему мозги расплавили. Человек даже не понимает, где он! — Это всего лишь шокотерапия. И пока что она дала неплохой результат, — безразлично отвечал Стас. — Неплохой?! Цель была, чтобы я его забыл, а он меня? Поэтому мы оба подверглись такому лечению? Да?! Только вы не учли одного момента — я его помню! Надо было меня тоже так долбануть, чтобы уже наверняка! Чтобы мы не помнили не только друг друга, но и себя! — зло выпалил я. — Чтобы были даже не в состоянии говорить! — Это часть терапии, — сухо ответил Стас, отходя к другому пациенту. — Это не терапия! — А ты не врач, — сказал он, одаряя меня напоследок взглядом, полным презрения.

***

Сегодня произошла моя трудовая ротация, и меня отправили на кухню замешивать тесто для хлеба. К моему же удивлению, туда же отправили и Арсения, так что он был под моим присмотром. — Давай шустрее! — злобно сказала кухарка, подходя к Арсению. Её раздражало, что он уже около получаса замешивает один кусок. Руки его не слушались, отчего тесто постоянно летело во все стороны. И вот, в очередной раз борясь с ним, оно упало на пол, издав неприятный чавкающий звук, что непременно заметила кухарка. Подлетев, словно курица-наседка, она, недолго думая, ударила Попова по рукам скалкой. Вскрикнув от боли, тот прижал их к груди, пачкая еще и фартук. — Поднимай! — сказала кухарка, упирая скалку в грудь Арсения. Схватив за плечо Попова, я быстро отодвинул его в сторону, попутно подняв тесто с пола. — Я не тебя просила, — прорычала старуха. — Я знаю, — осторожно ответил я, все еще закрывая Арсения собой. — Я помогу ему. — Себе помоги, мальчик. У тебя у самого не очень получается, а ты в помощники записался. Сейчас сам схлопочешь! Вздумал и свою, и его работу выполнять? Пусть трудится! Руки есть. Лентяй хренов. И так лечиться на казённые. Смиренно выслушав всё, я уверенно повторил: — Я помогу ему. — И, видя, что старуха хотела по новой гнуть свою палку, я сказал. — Я успею выполнить и свою, и его работу. Простояв у меня за спиной минут десять, наблюдая за тем, как я одну за другой делаю хлебные заготовки, старуха всё же ушла наблюдать за другими. Выдохнув с облегчением, я обернулся к Попову, который всё это время катал между пальцами засыхающее тесто. Нежно взяв его за запястье, такие же израненные и синие, как у меня самого, я подвел Арсения к столу и начал освобождать тонкие пальцы от теста, попутно осматривая на предмет травм от скалки.

***

Проходили дни, а Арсений меня так и не вспомнил. Изо дня в день я терял надежду, что он меня вообще когда-либо вспомнит. Изо дня в день я все сильней сомневался в реальности происходящего, отчего мысли о самоубийстве стали посещать меня все чаще и чаще. «Как сильно и быстро меняются события, наши принципы и наш выбор. Приходя на работу в психиатрическую больницу, я был уверен, что это временно. Но я никак не думал, что я встречу свою любовь и он будет больным. Что я устрою побег. Что мы попадемся. Что я стану сам заключенным психушки. Что человек, подаривший мне самые лучшие мгновения моей жизни, забудет меня и станет призраком того человека, которого я любил». И изо дня в день я просил себя продержаться столько, сколько это возможно, ведь, если верить моим воспоминаниям, у меня здесь работал друг детства — Позов Дима. Сейчас единственный шанс на свободу был он. Я знал, что Позов всегда поможет и поддержит меня, но не знал, как изменится его отношение ко мне после всего. Он ничего не сказал про мой поцелуй с Арсением, хотя явно видел его. «Что, если он тоже будет инициатором нашего лечения? А что, если я его вовсе придумал? Что, если я действительно псих, и нет ни Позова, ни Арсения?» Я дал себе очередную отсрочку, построив для себя надежду, стоящую на «трех слонах» — удаче, вере в то, что Попов очнется, и на то, что Позов поймет и поможет. — Серёжа! — вдруг воскликнул Арсений, выбираясь из моих объятий. Вскочив на ноги, он начал бегло озираться по сторонам. — Арс, — успокаивающе произнес я, поднимаясь вслед за ним. Растерянно глядя на Арсения, я не знал, что предпринять, ведь пару минут назад он тихо сидел на диване и вращал свое кольцо на моем пальце, а сейчас метался по залу с безумно горящими глазами в поисках некого Сергея. Его возвращение к реальности, конечно, радовало меня, но то, каким безумным вернулся Попов, сильно пугало. — Серёжа, он ждёт меня. В особенности тот факт, что я не мог даже предположить, к какой реальности вернулся Арсений, ведь никаких Сереж в данной лечебнице, насколько я знал, не было. — Он ждёт меня! Мне надо к нему! Не дожидаясь, пока санитары решат вмешаться, я хватаю Попова за руку, вынуждая остановиться и успокоиться. Развернувшись, он посмотрел на меня, словно бык на красную тряпку, от безумия его глаз хотелось отпрянуть назад и бежать спасаться, однако, переступив через свой страх, которого я отродясь не испытывал рядом с Арсением, я как можно нежнее произнес: — Арсений, пожалуйста, тише… В мгновение гнев сменился спокойной растерянностью. Тряхнув головой, словно смахивая некое видение, Арсений молящим взглядом уставился на меня. — Антон, мне нужно к Серёже. С сердца упал камень — Арсений меня узнал. — Ты узнаёшь меня? — радостно спросил я, пропуская последнюю фразу мимо ушей. — Да, конечно, — уверенно ответил тот, но чем дольше он на меня смотрел, тем мрачнее он становился. — Что с твоими волосами? Антон, где твои кудряшки? — Их больше нет, — мягко сказал я, беря его за вторую руку. — Почему ты одет как я? — в ужасе Арсений отшатнулся от меня, а из огромные измученные глаза наполнились слезами. — Арс, послушай меня, пожалуйста. — Нет, — простонал Арсений. Дёрнувшись, он повернул голову к закрытому пианино. — Почему ты не играешь? — Арс, пожалуйста. Когда Попов наконец-то обернулся ко мне, я увидел, что его заплаканные глаза полны ужаса от понимания случившегося. — Нет, нет, нет, — промямлил Арсений, обессиленно падая на колени. — Арс, — тихо произнёс я, опускаясь за ним. — Что мы наделали? — перебил меня Арсений, устремив в меня глаза, полные слёз, которые сейчас падали большими каплями и на паркет. — Это всё из-за меня. Не надо было подпускать тебя к себе, ты был бы свободен. — Что значит «не надо было»? — произнёс я. — Арс, я люблю тебя, и я не жалею ни о чём! — Антон, не надо! — чуть ли не крича сказал Арсений, выдергивая свои руки из моих. — Это из-за меня ты попал сюда. Зачем я тебя тогда поцеловал? Ты был бы свободен! Ты был бы счастлив. — Арсений, успокойся, — сказал я, пытаясь опять взять его за руки. — Я не был счастлив до встречи с тобой. — Ты был свободен! — отодвигаясь от меня, крикнул Арсений. В страхе обернувшись по сторонам, я искал санитаров или Стаса, но их не было. В комнате досуга совсем не было персонала. — Быть на свободе и быть свободным — не одно и то же, — твёрдо, но полушёпотом сказал я, как бы прося быть тише, пока не случилось что-то нехорошее. — У тебя был шанс на нормальную жизнь! — не унимался Арсений. — Не было! — гаркнул я, хватая его в объятья. Пытаясь освободиться, он дёргался и пинался, причиняя и мне, и себе боль, пока спустя пару минут наконец-то не сдался. — Был, — рыдая, проговорил Арсений. — А из-за меня всё разрушилось. Твоя жизнь, твоя карьера. Моё счастье, в конце концов. — Ты не счастлив со мной? — прошептал я, гладя его по волосам. — Счастлив, но мне было всё равно на себя. Я мёртвая душа, а у тебя было будущее без меня, а сейчас его практически нет. Мне было достаточно того, что у тебя всё нормально, а сейчас… Зачем я позволил тебе убедить меня, что мы будем счастливы? Надо было дальше тебя от себя отдалиться, настолько, насколько это было возможно. Мне надо было умереть, и всего бы этого не было! — Да что за бред ты несёшь? Хватит себя винить в том, в чём ты не виноват. — сказал, обхватывая его лицо ладонями, попутно вытирая слезы. — Я бы не позволил тебе отдалиться. Я не могу без тебя! И хотя ты говоришь, что тебе достаточно было того, что со мной всё хорошо, мне нет! Мне не хватает тебя в жизни! И не нужна мне жизнь, если в ней нет тебя! Ты чёртов эгоист! Всё это время эгоистом я считал себя, а оказывается, это ты! Ради своего спокойствия решил отказаться от меня? Не смей! — Антон… — Мы выберемся, — твердо сказал я. — Вместе! И будем счастливы. На свободе. Арсений открыл рот, желая что-то сказать. — Даже если не выберемся, я счастлив, так как я с тобой. И если ты вздумаешь от меня отвернуться, Арсений, я обещаю, я тебя побью. — Но… — Нет, никаких «но», — перебил я, — мы вместе, и на этом всё! Сказав это, я поднялся с колен и потянул за собой Арсения. То, что рядом не было ни одного сотрудника больницы, было небывалым везением, хоть и весьма настораживало. Здесь ничего не происходит просто так. Но на полу оставаться было не предусмотрительно, даже если предположить, что сейчас нам повезло в отсутствии персонала, нельзя быть точно уверенным, что произойдет через пять минут. Усадив Арсения на диван, я сам наконец-то понял, что произошло, и облегченно выдохнул. «Он меня вспомнил». — Арс. Уже слегка успокоившись, Арсений поднял на меня заплаканные глаза. Слез не было. — Это твое, — сказал я, снимая кольцо со своего пальца и протягивая его Арсению. Отдавая ему печатку, я хотел внушить ему уверенность в том, что все будет хорошо. Я хотел показать, что все мои слова сказаны не просто так, а то, что он любим, и я готов для него на все. Ведь я сберег его кольцо, а значит, смогу сберечь и его. Протянув руку, Арсений чуть коснулся дрожащими пальцами кольца, будто боясь, что оно его обожжет. — Я хотел отдать его раньше, но побоялся, что его отберут, поэтому носил сам. Все же взяв кольцо, Арсений безразлично надел его на безымянный палец. Оно было ему велико на размера два. Немного покрутив печатку, он резко снял ее и протянул мне. — Попробуй на другой палец. — предложил я, не понимая, что хочет Арсений. — Поноси пока на большом, а потом выберемся отсюда и… — Давай обвенчаемся? Выпучив глаза, я переспросил, но вопрос Арсения не изменился. — Ты предлагаешь мне выйти за тебя? — Я предлагаю обвенчаться, — без малейшей тени шутки сказал Арсений. — А есть разница? — Да, умерев, я хочу встретиться на небе с тобой. Смотря поочередно на Попова и на кольцо, я не знал, что ответить. Пару часов назад он меня не помнил, потом хотел опять от меня отказаться, а сейчас предлагал обвенчаться, чтобы встретиться после смерти. «Что ты задумал?» — Хорошо, — сказал я, будучи уверенным в том, что это ему необходимо знать на будущее, когда мы выберемся отсюда. В секунду серьезность сменилась безудержной радостью. Бесстрашно чмокнув меня в губы, Арсений вскочил на ноги. — Ты куда? — спросил я, хватая его за руку, притормаживая. — Договариваться, — радостно заявил Арсений, — у нас мало времени. — Куда договариваться? — не понимая ничего, спросил я. — Какого времени у нас мало? Арсений, ты куда-то спешишь? — Антош, — мягко начал Арсений, поглаживая мою руку, — договариваться, чтобы нас повенчали, конечно же. Я не знаю, какой сейчас день и сколько времени прошло с Нового года, но я точно помню, что Рождества еще не было. — С чего ты это взял? — С того, что на Рождество нас ведут в церковь. — И что это значит? — спросил я, все еще не понимая, к чему клонит Арсений. — А то, что это наш шанс. Я знаю того, кто согласится провести обряд. — Нет, Арс, это опасно, давай подождём, когда… Взяв меня под руку, Арсений развернулся в сторону какого-то бородатого деда. — Смотри, — продолжил Арсений, полностью игнорируя мои слова, — Это бывший батюшка, его сослали сюда, так как он занимался бесовщиной. Знаешь, какой? — Нет, детей растлевал? — наобум ответил я. — Нет, он обручал таких, как мы. Так вот, я с ним поговорю. Хоть мозги у него и сварились за все время, но он нас повенчает. — А как же санитары? И Стас? — пытался я хоть как-то притормозить Попова. — А что они? — спросил Арсений, улыбаясь во все тридцать два зуба. — Что-нибудь придумаем. — Нет, Арсений, это опасно, — поведение Арсения пугало, я не знал, за что ухватиться, чтобы он передумал. Вся эта идея в свете данных обстоятельств пахла весьма скверно. — Тем более ты бы наверняка хотел красиво приодеться. — Да, — слегка опечалено ответил он, — Но это всё второстепенно. Другого шанса может и не быть. «Он думает, что не выберется отсюда, и хочет сыграть последний аккорд? Или что? Арс, что в твоей голове?» — Хорошо, но, кроме батюшки и церковной комнатки, у нас ничего нет, а там нужно… — я замялся. — Черт, даже не знаю, что там нужно ещё. — А всё остальное и не нужно. Есть ты, я и Бог. — Но ты в него не веришь! И вообще, в Рождество не венчают, насколько я знаю. — Да, но и таких, как мы, не венчают, — неоспоримо ответил Арсений. — Я, кстати, некрещёный. Безумно сверкнув глазами, Попов ушел, а я понял, что все мои аргументы бесполезны. По какой-то невидимой мне причине Арсений решил обручиться именно сейчас, чхая на все канонные правила и, несомненно, ставя под вопрос всё наше дальнейшее будущее.

***

Рождество было близко, как и полное сумасшествие Арсения. В последние несколько суток он обезумел окончательно, бегая по комнате досуга и ища всё нужное для обряда. Я рассчитывал, что Арсений одумается, поймет, что это опасно, или, по крайней мере, забудет, но этого не произошло. Я пару раз пытался его переубедить, заставить подождать до нашего освобождения, но каждый раз в состоянии психоза он мне доказывал, что всё будет хорошо, что Стаса в больнице не будет, что наш обряд никто и не заметит и что вообще это пустяковая шалость. Я же в такие моменты просто молился на то, что Рождество мы пропустили, будучи в отключке, или то, что Шеминов в этом году решит не устраивать поход в церковь. — Держи, — сказал Арсений, протягивая мне железную кружку. — Сегодня наш день, не хочу, чтобы на клятвах у тебя пересохло в горле. Сказав это, Арсений опустился на пол. — Это вода, — пояснил Арсений, видя мое смятение. — Спасибо, — сказал я, отхлебнув. Улыбнувшись мне, Попов вернулся к своему любимому занятию — выдирать из книг листы. На мой вопрос «Зачем?» он размыто ответил, что дело это, конечно, нехорошее и книги портить нельзя, но в данной ситуации простительное. К тому же, в его оправдание, он выбирал книги, которые и так потрепала жизнь в психушке. Несмотря на данное занятие Арсения, в этом было нечто прекрасное. Мне нравилось наблюдать за ним, таким важным и занятым. Я представлял, как он в прошлой жизни деловито разбирал почту за столом из красного дерева, мило хмурил нос, когда пытался понять какую-то письменную закорючку, и заправлял за ухо выпавшую прядку волос, как делал это прямо сейчас. Я мечтал увидеть его таким в нашей совместной жизни. Ближе к вечеру нас вывели из комнаты досуга и повели по залитому закатным солнцем коридору в церковное помещение. Создавалось ощущение, что коридор горит, а мы спускаемся в ад. — Скоро, — радостно прошептал Арсений, сжимая мою руку. Радостная улыбка предвкушения устрашающе залегла на его лице, от чего нехорошее предчувствие усилилось еще сильнее. «Надо все отменить. Это все дурная затея. Надо сказать…». — Арс, — начал я. Создавалось ощущение, что мое предчувствие материально. Каждый шаг все сильнее и сильнее прижимал меня к земле. — Давай… — язык не слушался, я волочился вслед за летящим Арсением. — Скоро, — повторяет Арсений и, отпустив мою руку, замедляется, а затем и вовсе потерялся из виду. Поток больных вносит меня в комнату, я оборачиваюсь назад и вижу, как Попов резко закрывает дверь перед самыми носами работников. Слышатся крики и удары. Быстро подперев дверь столиком для свеч, он двинулся ко мне и, схватив меня за руку, поволок к батюшке. — Антон, — радостно сказал Арсений, надевая мне на голову бумажную корону. «Вот для чего ты рвал книги». Обмотав мою руку какой-то белой тряпкой, он развернул меня к иконам. Началось пение молитвы. Глядя на иконы, мне показалось, что они двигаются, корча рожицы. Я тряхнул головой, но лучше не стало. Казалось, будто с каждым вдохом я все сильнее и сильнее погружаюсь в раскаленный котел, наполненный ладаном. Состояние было схоже с тем, когда я выпил лекарства, но сейчас я чувствовал себя во много раз хуже. Будто бы я проглотил таблеток не меньше десятка. «Мне не могло так поплохеть просто так… Вода! Что было в воде? Здесь всегда была плохая вода из-за различных примесей, но что в ней было в этот раз, помимо извести и ржавчины?» — Ты опоил меня, — с усилием говорю я, понимая, что в воде были растворены таблетки, с которых Арсений когда-то слез. По-видимому, предчувствуя что-то, он решил не выкидывать лекарства, а прятать их на «чёрный день». Чувствуя, как к общему бессилию прибавляется и чувство обиды, я хотел оказаться неправ, что причина моего самочувствия была еще в чем-то. Но… — Ты бы мне помешал, — не отпираясь, признался Арсений. — Прости меня. В его глазах читались вина и отчаяние, а нижняя губа слегка подрагивала от напряжения. Сжав мои пальцы под тряпкой, покрывающей наши руки, он хотел увидеть на моем лице прощение или хотя бы понимание его поступка. Я же не мог ему этого дать. Я не мог принять то, что Арсений своим внезапным безумным желанием перечеркнул все. Но самое обидное, что он даже не счел важным посвятить меня в свой самоубийственный план. Он, как всегда, просто решил от меня отвернуться, для якобы моей же безопасности. — Это конец, — сказал я, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая слеза предательства, и смиренно отвернулся к таинству, происходящему у всех на виду, под звуки надвигающейся катастрофы. Вой пациентов, крики работников больницы и бубнение попа, венчающего нас, всё казалось сном, фантазией безумца. — Ныне сочетающихся друг другу в браке общении, и о спасении их Господу помолимся… «Не будет спасения, не будет ничего!» Я взглянул на Арсения, который стоял в короне из книжных листов и держал свечу в дрожащих руках. «Арс, все испортил!» Худой и на вид измождённый, он с упоением слушал литанию. Обряд, являющийся по сути фикцией, без половины нужных вещей, без колец, без наших икон, без всего так нужного для церкви, был самым настоящим для Арсения. А для меня самым настоящим был — Арсений, хоть он и всё испортил. «Надо было тебе помешать, когда ты только это предложил. Надо было понять тогда по той улыбке, что ты решил умереть! Стас этого не простит, и ты это прекрасно знал! Ты решил убить себя его руками!» Обернувшись к дверям, вижу колыхающиеся петли, осыпающуюся штукатурку и понимаю, что у нас есть всего пару минут. «Незачем теперь ждать Позова, даже если он существует. Он не успеет нам помочь». Я больно прикусываю губу до крови, желая хоть как-то взбодриться, чтобы не потерять сознание и продлить наше время с Арсением еще чуть-чуть. — О еже податися им целомудрию и плоду чрева на пользу, Господу помолимся… «Пусть это всё, не по всем церковным канонам! Ересь и наверняка грех, но для нас с Арсением это самый что ни на есть настоящий ритуал, сокровенный и потаённый!» — О еже даровати имже и нам вся ко спасению прошения, Господу помолимся. О еже избавитися имже и нам от всякия скорби, гнева и нужды, Господу помолимся. Заступи, спаси, помилуй… Удар. Двери слетают с петель. Красный, словно рак, в церковь влетает Стас. — Я закончу этот балаган! — Я люблю тебя. Вдох. Ладан бежит по дыхательным путям, спускаясь в самую глубь меня. Вдох. Кровь становится смолой. В глазах темнеет, ноги подкашиваются, я встречаю прожигающий взгляд Стаса и проваливаюсь в забвение.