Туда-обратно. Билет невозвратный

      Ну, бля, Верещагин… Не знаю, что бы без тебя делал. Хотя знаю — огребал бы.       Этот рейс изначально по пизде пошёл. Пиво протаскивал — пришлось больше, чем в том году охране дать. Понимаю, цены растут, вся херня, но это уже больше на грабёж похоже.       Потом и с пассажирами обломинго нарисовалось. Розовое большущее обломинго. Посадку оформил, репу почесал и побежал втюхивать ящик кому-то из соседей. А они либо сами втаренные получше меня, либо они — Колян и Никитос.       У этих охламонов всё ещё грустнее, чем у меня, пошло: алкоголь охранники пронести не дали, забрали на «экспертизу». Но тут даже к лучшему — пацаны ещё до отправления хотели вздёрнуться и нажраться. Да, именно в таком порядке. Пятиклассников они везли. Полный вагон.       Короче, половину ящика я, можно сказать, пожертвовал на благотворительность в фонд «Держитесь, пацаны». Естественно, сразу не отдал. Только по прибытию. Заодно, когда вагон сдавал, ныкать только половину ящика пришлось.       Я и к этой Людмиле Васильевне после прихода Макса заглянул. У неё-то всё лучше всех схвачено. Ясен хрен, чего она Макса даже в купе не пустила. У него же на лбу написано, что правильный дохуя. Зачем ей свой алкомаркет перед рыжим стукачом светить? Так что ни разу не удивлён, что Максимка был отправлен по вагонам побираться.       Сам я тоже по первой думал, что и меня он заложит. Кинулся ящик ныкать, чуть Макса дверью не располовинил. До сих пор удивляюсь его моральному компасу — за подстаканник с прошлого рейса дуется, а за синячище на полспины и извинений не потребовал. Я на его месте точно б уебал. Он-то, конечно, мне ногу оттоптал, но ваще не за это.       А чё думать про то, как он у меня на полу распластался, а я его за ногу держал, даже и не знаю. Я бы его вытащил оттуда одним рывком. А вместо этого дал ему самому встать. Так теперь и из головы ощущение его голой лодыжки, сжатой в моей руке, не идёт.

***

      Сижу на берегу, под жопой тёплый камень, а сам потею под пледом.       «Лучше пропотеть, чем сгореть, как Колян в том году. Они поэтому с Никитой и не пошли на это же место. Берег дикий, без навесов, зато народа нет. Ну завален выброшенными водорослями, зато в воде их меньше. И волны о камни с красивыми брызгами бьются».       Жду Макса. Позвонил мне, буркнул, чтоб ему пива оставил, и точку на карте попросил скинуть. Судя по ориентирам, которые он мне назвал, когда звонил — его почти в центр занесло.       «Далековато придётся до меня пешкодралить… До вечера бы успел. Что-то не хочется, чтобы он по темноте шарахался. Да и закат пропустит».

***

      Солнце перестало припекать. Снимаю с головы флисовый навес и стелю вместо лежака.       «Да, из поезда взял. Но верну же. Даже стряхну с него всё. Так он ещё и свежее будет, чем те, что на третьих полках всю дорогу пылятся».       Вижу, что в мою сторону по пляжу идёт Макс. Босиком, аккуратно переступая с камня на камень. Ещё и полу-голый. Кислотно-жёлтая футболка болтается на бедре, заправленная за пояс джинсовых шорт. Сандалии Макс держит в руке вместе с рюкзаком.       «Охренеть. Как он так быстро сюда добрался? Чего, бля? С каких пор он курит?!»       Машет мне рукой, я по-идиотски улыбаюсь и машу в ответ.       «Чё обувь снял, придурошный, раз идти нормально по камням не может? И он не в курсе, что рюкзак нужен, чтоб за спиной носить, а не в руке?»       Подходит, бросает рюкзак и сандалии. В порыве придурковатости запрокидывает голову и вываливает язык со звуком «веэ-э», а может и «беэ-э». Затягивается до фильтра, выдыхает дым через уголок рта. Из его кармана орёт телефон.

[…]И всё, о чём мечтал я Уже не имеет веса И я могу честным Только в своих лучший песнях […]

      «На то, что он до этого слушал, не похоже. Ещё что-то про мои «мутные» песни говорил. Сам-то!»       — Блин… Вот ты забрался, конечно. Куда мусор? — крутит бычком в воздухе. — Только не говори, что ты под ноги бросаешь!       Протягиваю ему бутылку из-под пива с окурками на дне.       — А ты разве куришь?       Макс раздражённо смотрит на меня:       — Кто? Я? Не-е-е. Тебе показа-алось. Ладно. Шучу я. Бросал, сейчас сдуру пачку купил.       — Ну могу тебе с этим помочь, — протягиваю руку. — Давай сюда.       — Да фиг тебе. Докурю и больше покупать не буду.       — А-га, верю. Убавь, а? Чё у тебя с настроем?       — Норма-а-ально всё! — Макс с хлопком открывает пиво розовой зажигалкой. — А что тебе моя музыка-то? Давай, свою включи!       — Ты пьяный уже что ли?       — Вина продегустировал по пути. Пару рюмок. И мороженку с Бейлисом съел. Теперь пить хочу, — присасывается к бутылке, и, сделав несколько жадных глотков, с кайфом выдыхает. — И кто бы ещё про «пьяного» говорил? Ты ящик пива куда дел?       — Пацанам знакомым отдал половину. Сам вторую бутылку пью. У тебя третья. Остальное — у воды в камнях торчит.       Макс оглядывает меня.       «Чё не так-то? Ну в мокрых трусах стою. Я ваще на берег не собирался, плавки не брал».       — Купался?       — Обоссался. Стою теперь, сушу. Чё за вопросы?       — В воде же водорослей полно. Фе-е.       — Тут поменьше этого «фе-е».       Тем же шагом «с камня на камень» Макс идёт проверять, напиздел я ему или нет.       «Чё он без обуви попёрся?»       Макс делает шаг к кромке воды, волна омывает ноги и он сгибается пополам, кроя всё вокруг отборными матюками.       «Пиздопроёбина блядищенская… Интересно завернул. Оригинально. Я с него всё больше охуеваю».       — Макс! Ты живой там? Как водичка? Пхах! Чё ты мне показываешь палец свой? Мне не надо, себе суй!       «Хромает теперь. Ногу наколол всё-таки? Бляха…»       Иду к этой ходячей проблеме навстречу.       — Давай, хватайся, — он обвивает двумя руками моё плечо.       — Сука!       — Я чтоль? Кобель, тогда уж.       — Да не ты, — дёргает рукой, но продолжает держаться. — Больно ногу. Натёр, теперь вода солёная попала.       — А ты как добрался с такой ногой? Да ещё так быстро.       — На самокате. Потом пешком. Как раз и натёр.       — Ну, у тебя прям прогулка удалась: вино продегустировал, мороженым шлифанул, даже пьяные покатушки устроил.       — Ага. Удалась. Как же. Бейлиса нажраться и покататься на самокате я и дома могу. Тут совсем другим хотел заняться. А я только насмотрелся на водоросли и толпы народа, вспотел и натёр ногу. Ещё у рюкзака лямку резанули и меня макака облапала. Ну и вот, — Макс наклонил ко мне голову. — Вата сладкая на башку прилетела.       — Где? Не вижу ничё.       — Да ты потрогай. Слиплись волосы.       Запускаю пальцы в мягкие, пружинящие кудри, случайно касаюсь немного потной кожи головы. Провожу рукой почти до затылка. Только в одном месте пальцы застревают на склеенных прядях.       — Тут делов-то. У меня вода обычная есть. Давай промоем. И ногу заодно. Садись.       Макс недоверчиво смотрит на плед.       — Спёр, да?       — Взял погонять. Садись уже.       Он приземляется, наклоняет ко мне кучерявую голову. Набираю в ладонь воды из бутылки, жамкаю слипшиеся кудри, чтобы растворить остатки сахара.       — Полей побольше, жарко.       — Ты не обгорел, Макс? У тебя кожа краснеет.       — Полей, а?       Зажимаю пальцем горлышко полторашки, лью сверху на плечи и волосы. Макс растирает воду с довольным выдохом. Когда промываю ему ногу — айкает и жмурится. Около пятки кожа растёрта до крови.       «Да, в солёную воду он зря полез. Заклеить бы надо».       Копаюсь в сумке, ищу пластырь.       — Если ну очень хочешь искупаться, то можем тебе на ногу презик натянуть…       — Тём, ты перегрелся? Не буду я на ногу ничего натягивать.       — Тогда держи, — выдаю ленту с пластырями.       — Издеваешься?! Они же детские, с рисунками.       — Зато водостойкие. Вон, налепи себе с дельфинами и не ходи босиком.       — Хах. Это акулы какие-то. А дельфинов я тут хотел увидеть… Прям себе записал, чтоб местных не забыть поспрашивать, где лучше искать, — достаёт из рюкзака сигареты, вытягивает из пачки губами одну и шарит в поиске зажигалки.       — Держи мою, потом найдёшь. Ну, и чё? Где искать, сказали?       — Ага. В дельфинарий, суки, отправили.       «Напланировал, наверно, себе что-то, теперь расстраивается. Там, полюбас, какая-нибудь хрень из серии «что нужно сделать на море» с закатами, ракушками и дельфинами».       — Чё ещё в твоём списке?       Макс напряжённо хватается за свой телефон:       — А с чего ты взял, что у меня какой-то список есть?!       — От фонаря сказал. Угадал же?       — Да-а-а. Есть список.       — Ну? Показывай, чё там ещё?       — Блин, тупо это. Ерунда всякая.       — Тупо-не тупо, давай уже. А с меня — сказать где дельфинов, кроме дельфинария, увидеть можно.       Протягивает телефон.       «Как я и думал. Полежать в водичке, поиграть в песочке. Камни-ракушки — понятно, но нахера ему медузы сдались?»       — Смешно? Чё лыбишься, блин? Давай, говори. Где дельфинов посмотреть можно?       — Почти уверен, что не здесь.       «Ну, серьёзно. Так-то они и на пляж могут заплыть. Но знаю одно место, где чаще появляются».       — Мудила. Развёл меня опять… А я, ведь, тебе поверил.       — Может, я тебе хотел предложить фотки помочь сделать. А ты сразу в мудаки и разводилы меня записал, — делаю пафосный еблет и, не глядя на Макса, ковыряю заусенец на пальце.       — Я не в ресурсе. На фотки мне настрой нужен.       — Так у нас настроя ещё по три с лихуем бутылки на рыло!       — Тебе лишь бы нажраться…       — И это мне говорит чел, бухнувший вина, бейлиса и пива. Я шучу, бля, не дуйся. Не хочешь фотки — можем кострище запалить. Да и до заката спокойно досидим. Рассвет, правда, уже в вагоне встречать будем. Ну и камни-ракушки я не ебу, какие ты найти хочешь. Сам выбирай. Тут этого добра, как у дурака махорки.       — Чего у дурака?       — Дохера их тут. Пока ветки по берегу собираем, можешь заодно и найти, что понравится.       — А тут можно костры жечь?       — Нам кто запретит? Вон те чайки, что ли?

***

             Набрали по берегу веток, Макс насобирал ещё и ракушек. Хоть и все потом забраковал, но немного повеселел. Музыку сменил, пританцовывать под это дрочево начал.       «Ясен хрен, полтора литра всадил. Но теперь хоть в обуви скачет. Ещё бы майку надел. Неужели не чувствует, что у него плечи и спина сгорели к херам?»       — Макс! Я тоже один трек себе добавил. Типа твоего.       — Ты? Фонк добавил?       — А чё нет-то? Слушай.       Трек влетает со слов «Братья древние русы, приготовиться к массовому уничтожению!»       Макс начинает ухахатываться, прикрывая рукой лицо.       — Ох… Где ты только такую херабору находишь? Ой не могу… Скидывай, ящер, блин.       — Слыш! Хрен тебе тогда, за ящера!       — Ну и слушай один, на здоровье, — показывает мне язык.       — Детский садик «Проводничок», ясельная группа.       — Кто бы говорил.       — Я что ли обзываюсь и язык показываю?!       — А я, что ли, взрослых тёть-хореографов до уссачки боюсь?       — С чего ты взял-то?       — Ну а чё ты, как двоечник, перед ней трясся: в вагоне бардак — ты ноль внимания, девочка отравилась — ты как пень стоишь, — кривляется, пытается меня изобразить.       — Да мы рамсили насчёт полок, считай, с отправления. Когда там порядок наводить? Не знаешь? Вот и я о том же. А с девчонкой ты, блин, сам не прав. Вся группа и препод узнали, что она чебуреком траванулась. Вот тебе на её месте стрёмно не было бы?       — Стрёмно-не стрёмно, а помощь-то ей нужна была. Мне б пофиг было на её месте, кто и что подумает.       «Так-то, да. Деваха совсем бледная выходила из туалета».       — Да, чёт я повёлся на её нытьё. Сам, наверное, на её месте так же никого не стал бы звать.       — Оч по-взрослому. Ну теперь буду знать, что если тебя нет нигде, то, значит, в толчке — днище своё пробитое прячешь.       «Это он так, через шутку про днище, намекает, что обратно вместе едем?»       — Хах, ну подъёб засчитан. А тебя в твоём вагоне не потеряют, пока ты меня из сортира спасать будешь?       — Ты про Людмилу Васильевну? Так она меня отправила на все четыре стороны, только вагон принять надо вместе будет. Я думал, понятно было, что вместе едем… С тобой. Только, чур, чебуреки не жрать. Я аптечку дома забыл.       — Понял-принял, — делаю вид, что пишу в блокнот. — Таблов нет. Сомнительный фастфуд из планов вычёркиваем.       — Не было у меня такого в плане.       — А у меня было. Где попало я не беру, но на одной из станций офигенные пирожки продают. И не с тележки, а прям при тебе готовят. У вокзала, недалеко.       — Вписывай обратно. Я тоже хочу. И это ещё… Свет сейчас неплохой для фотографий…       — Ресурс восстановлен что ли? Давай телефон, раз свет подходящий.       — Можно на твой? У тебя камера получше… А мне потом скинешь.       — Ох чё захотел. Ну ладно, на мой, так на мой.       «В полный рост фотки, конечно, атас. Говорить как-то неудобно, но его бирюзовые трусы нихера не для купания. Намокшими слишком уж просвечивают. Да и чтобы по пояс сфоткать, с ракурсом изъёбываться надо. Синяк-то, блин, не только на спине, но и на груди. Не такой тёмный, но через камеру заметно. Жалко даже. На фоне неба и моря он так классно смотрится. Даже краснота на плечах и щеках в кадре как-то эстетично выглядит».

***

      Время пролетело совсем незаметно. Заката дождались — из списка вычеркнули. Не знаю, стоит ли с костром морочиться. Макс как-то очень резко стал вялым, замёрз. Оделся сначала в майку, потом ещё и в плед закутался. Трогаю его лоб. Макс резко отворачивается и ворчит под нос:       — Зачем так сделал?       — Температуру проверить.       — Ну не губами же…       — Бля, само так вышло. Извини. Не хотел.       Макс сжался и потёр плечи.       — Пошли уже. Холодно.       — Ладно. В другой раз с костром тогда…       — Опять сюда ехать собрался? Сам говорил мне, что не любишь эти вот… вот… ну…       — Чёт ты заговариваться начал. Поднимайся.       Беру наши вещи. Макс заматывается в плед, как в халат, протягивает руку за рюкзаком.       — Иди уже вперёд. Донесу.       — А мусор?       — Ща соберу, догоню.

***

      «Обгорел. Придурошный, блин. Лежит теперь, мается в нашем в купе. Прибить его хотел, когда он на приёмку своего вагона ломанулся. Ладно, Людмила Васильевна в адеквате. Отлёживаться выпнула, ещё и лекарства с собой дала.       Низкий ей поклон, конечно. Но можно было таблами выдать? Какие к черту уколы?! Макс, оказывается, ещё и в курсе, что там в ампулах, сколько чего мешать. Обещает, что от этого не скопытится. Уверен, короче, на все сто и готов, хоть сейчас, трусы скидывать. А я по соседним вагонам хоть одну грёбаную таблетку до последнего нарыть пытался. Скоро на платформу прибудем. На время посадки страхово в лихорадке его оставлять… Бля. Да похер, кто чё там подумает».       Вызваниваю Коляна с Некитом. Прошу подстраховать, пока я в авральном режиме с проводника на медбрата переучиваюсь.       Макс лежит, вяло инструктирует, что делать. Говорит мне не волноваться, а у самого язык еле ворочается. Спускает трусы, извиняется, что сам себе делать не умеет.       «Придурошный, блин. Никто б и не дал в таком состоянии иголками махать. Я уже за медиками бы ломанулся, но тут Макс меня чуть ли не на понт взял. Ну а чё я, действительно, ссыканул-то? Так, теперь осталось перестать думать про то, почему у него на жопе веснушек нет и сделать, как он мне раз пять пробубнил. Так же, бля, по пунктам».       Мысленно определяю, где на бледном полужопии Макса верхняя крайняя четверть. Протираю спиртовой салфеткой. Запрещаю дебильно хихикать и дёргаться. Прицеливаюсь и, вдохнув поглубже, делаю укол.       «У меня даже спина взмокла. И сердце в грудину до сих пор лупит. Проще б у толчка с салфетками его караулил. Кстати, тряпку влажную на лоб ему сейчас сообразить надо будет».

***

      Отпустил Коляна в свой вагон. Заглянул в купе за кофе. Заодно убедился, что температура у Макса спала.       «Да, губами до лба дотронулся, уж извини, так и удобнее и аккуратнее, чем лицо руками трогать. Бестолочь ты, конечно. Заставил, блин, поволноваться».

***

      Захожу уже днём в купе — Макс на ногах и при полном параде. Кожа — цвета копчёной сосиски, но сам он держится бодро.       — Тём, мы где уже едем? Давай сейчас сменю.       — Доброе… день, бля. Ты хоть завтракал, обедал?       — Ага. Лапши заварил. Ты тоже в моём пакете бери, если хочешь. Жалко, печенек нет у тебя. Но пенопласт со вкусом клюквы тоже ничего. Спасибо.       — Ахаха, как смешно. На здоровье. Не ем я печенье.       — Ага. Как же! До сих помню, что в первый рейс ты целую пачку выточил.       — Вот как мне тебе дозаказать то, чего не было? Давай пенопласт, тьфу, блин, хлебцы в счёт печенья. Я, ваще, не за этим зашёл. Ты как?       — Да пойдёт… Но точно лучше, чем вчера. Спасибо… Я тебя не сильно напряг?       — Сильно. Даже врать не буду. Но рад, что ты в норме, — пытаюсь сдержать желание зевнуть.       — Давай, ложись. Я перестелил бельё, если что. Когда там станция с пирожками?       — В пересменку нашу, — зеваю уже в открытую, еле успевая прикрыть рот рукой. — Название на стене глянь. Там эт ещё, стоим сорок пять минут.       — А-га. Хорошо.

***

      Переодеваюсь, вспоминаю, что фотки Максу не перекидывал.       «Скину всё, чё есть. Только надо будет смазанные поудалять».       Лёг, стал листать галерею, залипая почти на каждом фото.       «Все так офигенно получились. Не знаю, как Макс что-то выбирать будет».       Долистываю почти к началу, где я ещё пытался его в полный рост снять.       «Бля, ну неужели он не замечал, как через его трусы всё просвечивает?! Удалить надо, а то стрёмно такое даже отправлять. Да, Тёма. Удалить. Не приблизить, а удалить».       Выпрямляю ноги сжав бёдра, ощущая тянущее чувство в паху.        «То есть, по трезвой тоже, да?»        Встаю, закрываю купе на замок. Ложусь обратно, приспустив боксеры. Телефон с открытой фоткой оставляю в левой, а правой дрочу, параллельно охуевая с того, как я завёлся с фоток Макса.       «Даже если не смотреть на то, что просвечивается и очерчивается мокрой тканью, то, сука, всё равно, он выглядит слишком горячо».       Автоматический цветокор сделал кожу Макса слегка золотистой, а россыпь веснушек стала выглядеть бронзовой, в цвет намокших в морской воде упругих кудрей.       «Да-да, давай ещё вспомни, как ты руки ему в волосы запускал. Представь, как бы ты сделал это ещё, пока он, стоя на коленях, будет своим длинным языком облизывать твой член. А ещё в глаза заглянет. Невинным взглядом светлых, зелёных глаз, обрамлённых золотистыми ресницами… Не, какой тут, сука, невинный взгляд, когда ты мысленно уже грубо трахнул его в рот и забрызгал спермой задорные крапинки на его милом лице».       А в реале — я очень быстро кончил себе на живот. И теперь лежу, охуеваю со своих фантазий, всё ещё держа в руке обмякший член.       «Нет, ну ты мудила, конечно, Тёма. Пацан ещё вчера с лихорадкой лежал, толком в себя не пришёл, но дал тебе возможность поспать. А ты фантазируешь, как в глотку ему напихаешь. И не забывай, что и ему есть, чё тебе присунуть. Как тебе такое, Артём Шилов? А то какую-то романтику тут увидел, гейскую. Солнышко-веснушки, камешки-ракушки. Теперь прикинь лицо Макса, если ты свои фантазии ему выдашь. Тут никакое чистое море и мелкий песочек его ахуевоз не сгладит. То, что он миниатюрный и немного манерный, не значит, что он о твоём члене мечтает. Сам вспомни, что он на пляже про какую-то «Настю с лагеря» взахлёб рассказывал, пока вы ветки на костёр собирали. А ты не «Настя с лагеря». Ты — Артём с недоёбом и его последствиями, растёкшимися по животу. Приводи себя в порядок и отоспись».

***

      Макс еле распинал меня на нужной станции.       «Да какие к чёрту пирожки?!»       Прошу его что-то взять мне на свой вкус, лишь бы не маячил в купе.       Когда он вернулся с пакетом, раскидались по деньгам и я свалил в служебку.       «Наобещал, блин, дельфинов и медуз. А сам… Думать противно. Скажу ему, куда ехать и на какой рейс лучше устраиваться. Даже лучше напишу, чтоб болтать с ним поменьше. Сам не поеду. Может, если бы он ко мне не попёрся, то и не обгорел так, да и ногу бы даже не натёр. Это не он проблема ходячая, а я. Без меня и моей хуёвой романтики, у него, сопроц, пиздатая поездка получится…»