Тысячи ли к тебе

За закатом последует новый рассвет. Времена года сменяют друг друга и никогда не останавливают свой круговорот. Всё, и хорошее, и плохое, однажды заканчивается. Ход времени остановить невозможно. Единственное, что может сделать человек — быть счастливым здесь и сейчас. Фан Добин научился дорожить этими моментами. Теперь он мог позволить себе быть беззаботным, неспешным, спокойным. Первые дни он оставался настороже, позабыв о собственном состоянии, выискивал мельчайшие признаки болезни Ли Ляньхуа и не находил. Да, тот оставался слабым, быстро утомлялся и непривычно много спал, но заметно шёл на поправку. Его тело и внутренние силы начали восстанавливаться довольно быстро, стоило яду прекратить своё разрушительное влияние. В отличие от самого Добина, который едва ли ощущал течение ци по меридианам. Ди Фэйшен сказал, что для этого потребуется довольно много времени, и Добин не пытался торопить события. Семь дней они плутали дорогами, выбирая путь наугад, скрываясь от любопытных глаз и лишних вопросов. А утром восьмого дня, когда плотный туман ещё окутывал долину, где они остановились на отдых, Ди Фэйшен объявил, что уходит. — У меня ещё уйма дел, а вы двое уже можете о себе позаботиться. Ли Ляньхуа, немного сонный из-за раннего пробуждения, наблюдал за его сборами. — Спасибо, Лао Ди, без тебя мы бы не справились. — У меня были свои мотивы, — отмахнулся Ди Фэйшен. — Ну разумеется, — другого ответа не стоило ожидать и Ляньхуа лишь улыбался своей загадочной улыбкой. — Когда наберёшься сил, я вернусь, чтобы начать тренировки, и даже не думай, что я позволю тебе отлынивать, — предупредил Ди Фэйшен, закидывая на плечо небольшой дорожный мешок. — Ну почему ты не можешь перестать угрожать хотя бы теперь? — без особой надежды спросил тоже сонный Фан Добин, разглядывая плавающие в чашке чаинки. — Чтоб вы оба не занимались одними глупостями, пока меня не будет. Ляньхуа прыснул, прикрываясь ладонью, а Добин постарался сделать вид, что вообще ни о чем крамольном не подумал. Оглядев их с подозрительным прищуром, Ди Фэйшен махнул рукой то ли на прощание, то ли на безнадёжную ситуацию и направился к выходу. Дверь за ним осталась приоткрыта и Ляньхуа вышел на крыльцо, пропустил выскочившего побегать по утренней росе Лисёнка и присел на ступеньке. Сквозь дымку на горизонте пробивались первые лучи солнца, день обещал быть погожим. Ляньхуа странным образом ощущал, будто время замедлилось, перестало утекать сквозь пальцы. Это было приятное чувство, дарящее лёгкость и свободу. Скрипнувшие за спиной доски отвлекли Ляньхуа от медитативного созерцания просыпающейся природы, а следом его укутали в тёплую накидку, зафиксировав её крепкими объятиями. — Рассветы уже холодные в эту пору, не ходи так легко одетым, — проворчал Добин, устраивая подбородок у Ляньхуа на плече. — Зачем мне заботиться о подобных мелочах, если Сяобао так внимательно за мною следит? Добин шутку не оценил, памятуя, как легко мёрзнет этот хрупкий цветочек. Вместо этого он проследил за направленным к горизонту задумчивым взглядом Ляньхуа и ворчливо поинтересовался: — Только не говори, что будешь по нему скучать? Запах уксуса Ляньхуа узнал издалека и почувствовал удивительную беззаботность. Вот как ощущается жизнь, у которой есть будущее. Эта, добровольно забытая, беспечность юности и возможность наслаждаться искренней взаимностью. Кажется, даже в прежние времена он не позволял себе отпускать слишком много чувств на свободу и оттого больше не хотел копить их и прятать. — Похоже, Сяобао не позволит мне тратить внимание ни на кого постороннего, — со смешком поддел он Добина и услышал в ответ сопение недовольного ёжика. — С чего это я должен делиться? Теперь, когда мы уладили все проблемы, я имею право забрать тебя себе. Этот мальчишка наглел не по дням, а по часам, но Ляньхуа это совершенно не возмущало. Он обернулся в кольце рук и приподнял подбородок Добина, заставляя его посмотреть себе в глаза. — Раз уж я больше никому не пригожусь, так и быть, забирай. И прежде чем Добин успел по старой привычке ещё чему-нибудь возразить, закрыл ему рот самым надёжным способом — собственными губами. С тех пор, как они уехали из храма в горах, времени наедине у них практически не было — где-то поблизости всегда крутился Ди Фэйшен, разрушая любую интимную обстановку. Но с его уходом в Лотосовом тереме им компанию теперь составлял разве что Лисёнок, которого мало заботило, чем там занимаются его хозяева. Ляньхуа решил, что новую жизнь надо начинать с приятных впечатлений, а поскольку его маленький приставучий лисёнок не всегда отличался решимостью, взял всю инициативу на себя. Фан Добин быстро нахватался от Ляньхуа дурных привычек и маленьких хитростей, но что касалось отношений, тут он оставался куда более неискушенным, чем пытался казаться. Его всё еще легко было смутить парой двусмысленных фраз, а уж глубокий, страстный поцелуй заставил кости размякнуть и мысли спутаться. Но каким бы наивным не оставался разум, тело опалило волной желания. Солнце успело подняться над горизонтом, когда они, наконец, сумели отстраниться друг от друга. Сиюминутный порыв подразнить Добина возымел обратный эффект. Ляньхуа понял, что переоценил свои самообладание и рассудительность. Да и в старики он себя записал слишком рано. Но заметив поплывший взгляд Добина, подумал, что надо бы не торопить события и дать ему немного времени прийти в себя. Эти юные таланты чересчур впечатлительные. Изобразив самую невинную улыбку, Ляньхуа легко чмокнул Добина в припухшие губы и, как ни в чем не бывало, заявил: — Впереди долгий день, пора готовить завтрак и собираться в путь. Слегка ошалевший Фан Добин не сразу сообразил, о чем речь, а потом, немного неуклюже поднявшись с крыльца, прочистил горло и спросил: — Куда отправимся? — Куда угодно. Теперь нам открыты все дороги. Ну разве что кроме тех, что ведут в большие города, но нам ведь туда не обязательно сворачивать. Это звучало, как отличный план и могло бы Добина порадовать, если бы не маленький нюанс, который мешал ему свободно ходить. Но Ляньхуа сделал вид, что ничего не замечает и спокойно отправился на кухню готовить обещанный завтрак. Про себя он посмеивался, словно нашкодивший ребенок, довольный проказой. Иногда он бросал мимолётные взгляды на внимательно следящего за ним из-за стола Добина и сам с собою делал ставки, на сколько у того хватит выдержки. Не то чтобы он был против, но подразнить Сяобао казалось делом принципа. Было даже любопытно, как скоро молодой господин из знатной семьи потеряет приличия. Ляньхуа позабыл одну важную деталь: у Фан Добина был отменный учитель. В один момент, когда он отвлекся на нарезание овощей, его талию обхватили крепкие ладони, а шею опалило горячее дыхание. Ляньхуа вздрогнул и откинул голову Добину на плечо, открывая шею влажным поцелуям. Завтрак оказался немедленно забыт, вместо него Ляньхуа самому грозила опасность быть съеденным. Фан Добин распробовал самое вкусное блюдо на этой кухне и, похоже, не собирался останавливаться. Он прикусывал и вылизывал нежную кожу, оставляя ярко пылающие следы, сильнее вжимал Ляньхуа в столешницу, позволяя собственными бедрами ощутить, насколько хорошо сработала его провокация. Руки Добина беспорядочно шарили в завязках ханьфу, и Ляньхуа сообразил, что если они немедленно не переместятся к постели, то его ждет встреча либо с твёрдой поверхностью стола, либо с не менее твёрдым полом. — Фан Сяобао, — голос Ляньхуа дрогнул, потому что в этот момент Добин накрыл ладонью его пах и имя сорвалось на тихий стон. Добин немного отодвинулся, опьяненный эмоциями и вкусом гладкой кожи под губами больше, чем самым крепким вином. Его взгляд стал совершенно расфокусированным, а дыхание тяжёлым и сбивчивым. Наверное впервые в жизни он так остро ощущал чью-то близость и от того, что этим человеком был Ли Ляньхуа, кровь неистово закипала, сводя на нет любые попытки сдерживаться. Вниманием Добина немедленно завладели губы Ляньхуа, которые только что отвлекли его от упоительного занятия, и он переключился на них, запустив пальцы в густые пряди на затылке и надежно отрезая возможность отстраниться. Но Ляньхуа и сам понял, что разговоры — пустая трата времени и решил действовать силой. Точнее, подталкиванием в нужном направлении. Ещё никогда путь от кухни до кровати не казался ему таким бесконечно длинным, а мебель такой не вовремя подворачивающейся под ноги. Они успели подвинуть несколько стульев, уронить какую-то посуду и, кажется, что-то разбить, но не удостоили жертву неожиданной страсти даже мимолётным взглядом. Возможность касаться без запретов, так много и откровенно, как он никогда не позволял себе даже мечтать, кружила Фан Добину голову. Мешающая одежда слой за слоем скомканной оставалась валяться на полу, открывая больше пространства для жадных, обжигающих поцелуев. Отбивающий быструю дробь пульс заставлял откинуть робость и волнение, разгоняя кровь, распаляя обжигающее, почти болезненное желание. Ляньхуа в его руках казался таким хрупким и изящным, совсем не похожим на тот смертоносный клинок, которым бывал в бою. Его идеально сложенное тело ничуть не портили оставшиеся от многочисленных сражений шрамы — они были лишь напоминанием о прошлом. Добин изучал его, заново открывал для себя каждую реакцию, тихие вздохи, подрагивающие пальцы на своих плечах, мягкие губы на чувствительной коже. Его запах, знакомый и совершенно новый, наполненный жаждой и страстью. Они дышали одним воздухом, друг другом, отбросив, наконец, все различия, всё неважное и ненужное, мешающее открыться полностью и до конца. Видеть Фан Добина таким, ощущать его трепетную нежность, горячность, его немного неловкую несдержанность было для Ляньхуа чем-то совершенно новым, заставляющим сердце плавиться и желать большего. Возможно это стоило всех сомнений, волнений и ожиданий. Возможно только так они могли прийти к полному доверию, к пониманию чувств друг друга и общей потребности стать ближе. Под всегда холодными ладонями Ляньхуа кожа Добина казалась раскалённой, словно угли, он весь обжигал и заставлял гореть изнутри. Кажется, Ляньхуа всегда смотрел на его душу, на его преданность, искренность и доброту, но любоваться тренированным, гибким телом оказалось не менее волнующим. Оставлять губами влажные следы, с нажимом проводить ногтями по спине, вызывая приглушенные стоны, вжиматься сильнее в напряжённые бёдра. Ляньхуа откинулся на подушку, позволяя истязать себя мучительно медленными ласками, исследовать каждый цунь и открывать для себя новые грани чувственного удовольствия. Внизу живота тугим клубком скручивается возбуждение, заставляя выгибаться навстречу чутким пальцам, проникающим в него всё глубже. Непривычные ощущения быстро сменяются волнами нарастающего удовольствия, и Ляньхуа перестаёт сдерживать рвущиеся из груди стоны. Звучание его нуждающегося голоса разверзло внутри Добина незнакомую ранее бездну, требующую присвоить, обладать, доводить до исступления. Ведомый этим тёмным желанием, он склоняется к губам Ляньхуа, выпивая его горячее дыхание, захватывая в плен сладостного, тягучего поцелуя и толкается в податливую глубину. Они тонут вместе в водовороте выплескивающихся ощущений. Добин ловит все эмоции, промелькнувшие на любимом лице: сведённые к переносице брови, трепещущие полуопущенные ресницы, лёгкий румянец на скулах. Стройные ноги Ляньхуа обвили бёдра Добина, притягивая сильнее на каждом плавном движении, продлевая сладкую пытку. Добин размеренно ускоряет темп, приближая их обоих к грани. Чувствует, как под его ладонями тело Ляньхуа напрягается и выгибается, словно идеально натянутый лук. Как дрожит и срывается на пике удовольствия, уводя Добина за собой. Какое-то время, пока мысли слабо ворочались в голове, а тела окутывала приятная истома, они просто лежали, тесно прижимаясь друг к другу, делясь теплом и ленивыми ласками. Фан Добин чувствовал себя немного смущённым, но совершенно счастливым. В его объятиях сонно и довольно нежился самый несносный, хитрый и самый важный человек в его жизни. Ни одно сражение, ни одна победа не давались ему так сложно, как путь к сердцу этого человека. Ляньхуа смотрел так, будто мог читать все его мысли — с понимающим прищуром и немного снисходительной улыбкой. Они знали друг друга слишком хорошо, но продолжали открываться всё с новых сторон. Ещё ближе, ещё чувственнее, столько, сколько позволит им целая жизнь. И даже за тысячи ли эта дорога не утомит, потому что они идут по ней вместе. Незаметно для себя они оба уснули, а проснулись только когда солнце стояло в зените. Фан Добин потянулся, отчаянно зевая и стараясь казаться непринуждённее, чем чувствовал себя рядом с соблазнительно обнажённым Ляньхуа. Из головы категорически не хотели уходить воспоминания о гладкой, разгорячённой коже и несдержанных стонах. Словно уловив его настрой, Ляньхуа поторопился ретироваться из постели. — С завтраком не сложилось, постараюсь приготовить хотя бы обед, — сказал со смешком, направляясь на кухню, где ещё предстояло навести порядок и собрать черепки расколоченной посуды. Фан Добин немного разочарованно вздохнул, но поднялся следом: — Я помогу, давай готовить вместе. Ляньхуа одарил его взглядом, полным сомнения: — Главное, не то же блюдо, что утром, иначе не приготовим даже к ужину. У Добина запылали уши и немного заблестели глаза, что было, вообще-то, плохим знаком, а поесть им удалось только поздно вечером у костра. Под мерный треск поленьев и хмельной аромат вина это была лучшая трапеза и лучшее завершение первого дня их новой жизни.