Проза жизни

***

Я выключаю свет, ведь всё равно я никому не нужен

Вся та дрянь, что я копил, вырывается наружу

Каждый день не с той ноги, дождливый город, я простужен

И мне снова страсть не обрести к отражению в луже

Никому не нужен – T.Wild и Тони Раут

      Арвид чувствовал, будто жизнь над ним зло пошутила, дав одновременно всё и ничего.       Он родился в приличной, уважаемой семье, был желанным ребёнком, с детства получал гору внимания, а Петер Мюллер - омега-родитель - души в нём не чаял, не подпускал нянь и полностью взвалил на свои плечи воспитание сына.       Правда, родился Арвид с инвалидностью, знал отца-альфу всего три года, а потом тот ушёл на войну, вопреки возражениям супруга (те ссоры криво, косо отпечатались в голове), откуда уже не вернулся. Тогда Арвид и его папа остались одни. Тот горевал какое-то время, а потом взял себя в руки и переступил через принципы и стал давать концерты, ходить на мероприятия, куда звали, выступать на корпоративах, где собирались важные люди, работающие на режим. Арвид мало помнил о том времени - в голове отложилось лишь то, как папа постоянно грустил, натянуто улыбался и иногда брал с собой на концерты, где вручал мягкую игрушку и просил быть тише, после чего фальшиво улыбался и убегал на сцену, где играл на скрипке.       Папа восхищал людей в свои двадцать два и продолжил в тридцать пять. Он поменялся в лучшую сторону - подтянул фигуру, взглядом будто помудрел, прекратил убиваться по погибшему мужу, начал в меру использовать косметику, подчёркивая лучшие черты лица, сменил броские наряды на строгие смокинги, бросил курить, прекратил давиться подавителями, стал больше кокетничать. Папа добился успеха в музыке, его игра покоряла всех, он пользовался вниманием у самых разных альф, с некоторыми встречался, но быстро расходился.       Папу Арвида любили и хотели видеть всегда, а его самого - нет. Он был хуже папы во всём: инвалид, с обычной "серой" внешностью, глаза перекрывали толстые очки, волосы по-дурацкому вились как у отца, запах всех оставлял равнодушными, а игра на гитаре не восхищала, впечатляла из-за техники, но не более того.       Арвид был хуже своего папы буквально во всём.       Тот в свои тридцать пять получал тонны писем и подарков от поклонников, снисходительно улыбался и говорил, что в возрасте Арвида у него тоже были толпы обожателей. Арвид лишь для вида хихикал, "прятался" за чашкой чая и думал о своей никчёмности. У него - молодого омеги - никогда не было подарков от влюблённых альф. Они не смотрели на инвалида в больших очках, считали его не вторым, а десятым сортом.       Правда, про это Арвид никогда папе не говорил, врал ему про цветы и конфеты от обожателей, а сам всё периодически покупал после школы. Зачем? За тем, что чувствовал, будто обязан соответствовать идеальному папе и его фантазиям об успешном сыне, сумевшему преуспеть буквально во всех областей жизни.       В реальности Арвид – неудачник.       Просто тень успешного папы, которому, по словам посторонних, не повезло родить больного сына.       Арвид мог сколько угодно корпеть над сложными произведениями, часами сочинять свои и изучать теорию, но никогда не станет даже близко хорош, как его папа. Тот будто един с музыкой, ему достаточно десяти-двадцати минут, чтобы справиться со сложной композицией, а за пятнадцать он способен придумать свою без особого труда.       Папа мог часами хвалить Арвида за игру на гитаре, но тот знал правду – в юношеский оркестр его взяли не из-за умений, а из-за фамилии папы и его просьбы. О последнем как-то сообщил один из «коллег», когда чуть перебрал с алкоголем. Новость Арвида разбила – он проревел в подушку полночи, проклиная и папу, и никчёмного себя.       Папа часто говорил, какой Арвид интересный собеседник, как его друзьям с ним повезло и как хочет познакомиться с ними. В такие моменты младшему Мюллеру становилось особенно больно и стыдно – не было у него никаких друзей, интересным и хорошим считал его только родной папа, не подозревающий, что являлся для сына единственным другом. Правду Петер не озвучивал – боялся разочаровать папу, у которого всегда были и есть хорошие друзья. Оно и неудивительно – Петер Мюллер – душа компании, запоминающий детали о людях. Неудивительно, что некоторые пытались использовать Арвида, «дружить» с ним с целью сблизиться с известным музыкантом. Это первое время Арвид попадался на подобные уловки, после чего с болью разочаровывался, выл в подушку у себя в комнате и снова врал папе, будто всё хорошо и ничего плохого не произошло. С возрастом пришло умение сразу понимать, с какой целью вокруг да около тёрся очередной «дружелюбный» музыкант, сразу обращающийся по имени и фамилии. Такие сразу попадали под игнорирование.       На Арвида не обращали внимание в положительном ключе. В классе все знали младшего Мюллера как зубрилу-инвалида, над которым можно издеваться только словесно, а за физическое насилие может прилететь. Однажды так и случилось – в младших классах Арвида задирали, он пожаловался тогдашнему любовнику папы из Гестапо, и все хулиганы на следующий день стали подозрительно пугливыми и смирными.       Папа о произошедшем не узнал.       Он жил в сладкой лжи, будучи свято уверенным, будто его сын периодически уходил гулять с друзьями, гордо вручал ему пару купюр, трепал по волосам и желал удачи. Арвид кивал, улыбался, а сам прятал книгу в сумке, хромал подальше от дома, садился на ступеньки или скамейки, после чего начинал читать до вечера, тогда возвращался домой и врал папе. Тот радовался, хвалил за хороших друзей и повторял, насколько гордится «своим мальчиком». Правда, тот праздновал все дни рождения исключительно в компании родителя, которому вновь врал, будто хочет проводить важный день в компании семьи, а для друзей есть другие дни.       Правда, самих друзей не было.       А ещё внимания от альф.       Никто из них не обращал на Арвида внимание как на омегу. Он понимал почему. Он бы сам не считал себя достаточно хорошим для ухаживаний и отношений. У хороших омег стройная фигура, хорошие длинные волосы, пушистые ресницы, нежный запах и грация в каждом движении. У Арвида обычное тело, кудрявые, похожие на солому, волосы, ресницы и глаза, скрытые за толстыми очками из Франции (папа постарался), скудный запах, почти не различимый на фоне других, а ещё отвратительная хромота, лишающая всякого изящества. Арвид не выглядел как идеал или просто «хорошенький», альфы обсуждали не его «сочную задницу», а его несуразность.       Всё немного поменялось после своеобразного тура оркестра по некоторым крупным городам, откуда Арвид вернулся в ужасном настроении – снова «коллеги» напомнили про отсутствие таланта. Правду от папы Арвид снова засобирался скрыть, потому натянул улыбку, сошёл с поезда, крепко обнял родителя, получил поцелуй в щёку, а потом сидел в такси, тесно прижавшись к папе, вдыхая родной запах самого родного человека.       Дома Арвид почувствовал чужой запах – кто-то посторонний приходил и проводил тут много времени. Возможно, новый любовник, о котором папа предпочёл пока что умолчать. Наверное, очередная временная интрижка. Но внимание привлёк непривычно простенький букет (обычно любовники дарили нечто пышное и вычурное) и оставленный на столе тетрадный листок с криво нарисованными сердечками. Такими только школьники пользовались.       - У нас были гости? – Всё же спросил Арвид.       Петер немного смутился, помолчал странно и произнёс:       - Твой одноклассник Том Бергер заходил.       Тут в Арвиде что-то перевернулось – он поверил, глупо поверил, будто мог быть кому-то интересным, в школе стал замечать, как тот самый Том Бергер отдёргивал других альф, пытавшихся зло отозваться об Арвиде. Тот глупо улыбался, робел, боялся подойти и заговорить, а домой возвращался с чувством, будто нужен не только папе.       Те эмоции были в новинку, смаковать их приятно. Арвид смотрел на себя в зеркало и больше не видел серую мышь, пытался подчеркнуть те немногие приятные черты, что имел, сменил одежду – взял некоторые вещи у папы – и даже стал ощущать лёгкость.       Правда, по-прежнему толком не контактировал с Томом Бергером,       А однажды Том Бергер сам подошёл, помялся и сказал:       - Арвид, привет, я хотел попросить…       - Да, слушаю.       В Арвиде всё внутри трепетало. Он не был влюблён в Тома Бергера, считал его типичной выскочкой, но сам факт его внимания поднимал самооценку.       Том тяжело вздохнул и протянул конверт:       - Передай это своему папе, пожалуйста.       Казалось, в этот момент сердце юного омеги дало трещину, но он кивнул, взял чёртов конверт, пошёл домой как обычно, но ничего папе не отдал, зашёл в свою комнату на первом этаже, закрылся изнутри, распечатал письмо и стал читать.       Было ли это правильно?       Нет.       Но и сам Арвид правильным не был.       Он жадно вчитывался в строчки, пока его сердце будто трескалось и болезненно кровоточило. Правда заслезившиеся глаза колола – Том Бергер был мил и вежлив из-за папы. Нет, тот не подкупил, просто Томас Бергер – юный альфа – по уши втрескался в папу Арвида, ухлёстывал за ним и строил совместные планы на будущее.       А чего Арвид ожидал?       Он сжал письмо, закрыл лицо ладони и беззвучно разревелся. Снова папа оказался лучше его, словно дал пощёчину и напомнил сыну, что его ровесники скорее на тридцати пятилетнего вдовца посмотреть, чем на инвалида с невзрачным запахом.       Арвид ревел, шептал, как это нечестно, а потом услышал, голос Тома Бергера за дверью и смущённый смех папы.       Это было нечестно.       Но реально.

***